На палубе Джанетта смотрит на Патрика, рядом с ними маленький фонарь, единственный источник света на яхте. Он снимает рубашку, и она начинает покрывать его грудь и плечи смазочным маслом. Пока она втирает темную мазь в его тело, он смотрит на ее черные волосы. На ее ключицах выступил пот. Лицо серьезно. Внезапно наклонившись вперед, она легко касается губами его щеки. Потом отводит голову назад, в тайну, и улыбается ему, покрывая его лицо густой смазкой. Когда к ним подходит Караваджо с тяжелым ящиком, на котором написано «ДОБЫЧА», Патрик уже готов. Джанетта обнимает Караваджо. Вынимает блестку из его темных волос. Мужчины спускаются в шлюпку, вокруг абсолютная тьма. Всего в полумиле от них сверкает огнями водоочистная станция. Пока Джанетта, сделав разворот, направляет яхту назад к острову, они гребут по направлению к берегу.



Двое мужчин сидят лицом к лицу, соприкасаясь коленями. До плавучей платформы, где начинается впускная труба, остается двадцать-тридцать ярдов. «Это амулет», — говорит Караваджо, надевая на шею Патрику металлическую втулку на кожаном ремешке. Караваджо начинает укреплять на Патрике водостойкий динамит, плотно обертывая его торс под тонкой черной рубашкой брусками взрывчатки. Они оба в черных брюках. Патрик стал невидимкой, его можно обнаружить лишь наощупь, открытые участки кожи — лицо, руки и босые ноги — покрыты смазкой. Демаркация. Караваджо может ощутить его тело, ремни и защелки, с помощью которых крепятся детонаторы. Плавучую платформу охраняют часовые. Караваджо с Патриком, подплыв ближе, видят крохотные огоньки их сигарет. Когда нужно повернуть вправо, Караваджо дотрагивается до правой руки Патрика, а когда влево — то до левой. Они не произносят ни слова. Кажется, только Караваджо способен разобраться в едва различимых пятнышках этого абсолюта.



Он крепит баллон к плечам Патрика. Всего один баллон. С учетом скорости движения воды и длины туннеля Патрик должен проплыть весь путь за двенадцать минут. Но существует одна опасность. Ночью в определенный момент происходит переключение генераторов насосной установки, и забор воды на три минуты прекращается. В это время вода в трубе не движется. Как если бы остановился движущийся тротуар. Оба знали, что это может случиться, что поток воды, несущий Патрика, может неожиданно утратить скорость и остановиться. Воздуха в баллоне хватит только на пятнадцать минут. Если насос будет выключен, то уровень воды в обычно полной трубе, возможно, ненадолго понизится, и тогда Патрик сможет дышать воздухом в верхней части трубы. Однако никто из них не знает этого наверняка.

Под баллоном Караваджо крепит взрывмашинку с плунжером. Маленькую, коричневую, такого размера, чтобы Патрик сумел пролезть с ней сквозь железную решетку во входном отверстии трубы, служащую для того, чтобы внутрь не проникали бревна и трупы. Но живой человек мог протиснуться сквозь прутья. Накануне Патрику в одном из ночных кошмаров привиделось, что где-то в трубе находится непонятно как попавший туда труп, который ему приходится волочить за собой.

В дальнем конце туннеля находится другая решетка из железных прутьев, сквозь которую он должен будет пролезть. Потом он попадет в сорокафутовый колодец, где прямо над поверхностью воды натянута металлическая сетка, чтобы в воду, перед тем как ее направят вверх, не попали мелкие предметы и рыба. На этот случай у Патрика припасены кусачки. Потом он окажется среди серых агрегатов водоочистной станции.

Караваджо прикрепляет к голове Патрика лампу на батарейках и обнимает его:


— Auguri, amico mio.


Патрик кивает, зажимает губами наконечник дыхательного аппарата, спрыгивает с лодки и устремляется вперед, рассекая воду.

Караваджо зажигает фонарь. Зная, что вход в водозаборную трубу охраняется, они тщательно распланировали порядок действий. Как только вспыхивает фонарь, Патрик погружает голову под воду, и его тело, изогнувшись, уходит в глубину.



7 июля 1938 года. Безлунная ночь, в городе жарко. Лимонное сияние водоочистной станции на восточной оконечности города. Караваджо мог бы наклониться вперед и взять ее, как драгоценность с шеи негритянки. Он гребет прямо к водоочистной станции, зная, что Патрик плывет внизу по пятифутовой трубе вместе с потоком воды, груз затрудняет его движения, он складывается пополам, выпрямляется во всю длину и вновь складывается — как сжимающийся кулак.

Караваджо представляет себе, как Патрик плывет в свете лампы, сверкающем на стенках трубы. Однако Патрик, с трудом протиснувшись сквозь металлические прутья из-за баллона, почувствовал, что лампа ему мешает, сорвал ее, и она, опустившись на дно трубы, продолжала светить и потухла через час. Патрик плывет в темноте, увлекаемый течением, сжимаясь и разжимаясь, как кулак в воображении Караваджо, он так часто ударяется руками и ногами о стенки трубы, что от ушибов и ссадин выступает кровь. Смазка с его волос стекает по щекам в рот. Он всем своим существом боится удушья, если кислород в баллоне закончится, и молчания насосов в миле отсюда, тогда он будет вынужден передвигаться всего лишь с человеческой скоростью. Эти страхи сильнее страха темноты или воспоминаний о кошмаре, в котором он плывет в обнимку с трупом. И его тело, бездумно двигаясь вперед, постоянно прислушивается, боясь услышать тишину. Караваджо сказал ему, что, если насосы остановятся, он должен взорвать трубу, выбраться из нее, подняться на поверхность и кричать. Он приплывет за ним. Но оба знали, что выбраться из пробоины в металле, когда в нее устремляется все озеро, почти невозможно.

Прожекторы с фильтровальной станции скользят по воде. Для Караваджо настало время покинуть Патрика. Меняя направление, он гребет на запад, к Кью-Бич в полумиле отсюда. Огни аттракционов медленно гаснут, время за полночь. Очертания чертова колеса исчезают в темноте.



Патрик чувствует первый сбой пустеющего баллона.

Он прибавляет скорость, устремляясь вперед с течением, и дышит глубже. В середине третьего вдоха он врезается в решетку. Он почти на месте. Ему не хватает воздуха, он выдергивает изо рта пересохший пустой наконечник. Он почти на месте с пустым баллоном. Теперь ему нужен свет. Он срывает с себя баллон, руку пронзает боль, протискивается сквозь прутья и устремляется вверх, без воздуха в легких, без света, вверх по кирпичному колодцу, стараясь, чтобы его не засосало в боковые решетки, встроенные в стены. Иначе он останется там навсегда. Он плывет на ощупь, пока не утыкается в металлическую сетку. Куда ему двигаться, снова вниз? Как выбраться наверх? Проходит несколько бесценных секунд, его пустые легкие готовы разорваться, и тут он понимает, что вокруг него воздух. Вокруг его плеч, головы и рук упоительный воздух. Вот сетка, которую нужно разрезать. Если он откроет рот, он сможет дышать. Дышать натуральным воздухом водоочистной станции.

Вцепившись пальцами в проволоку, он виснет на сетке, оставаясь по пояс в воде. Кусачки, должно быть, вывалились, когда он наткнулся на прутья или отстегивал баллон. Сначала он не волнуется. У него есть воздух. Он понимает, что путь назад против течения, к основанию колодца, ему заказан. Он в ловушке.

Патрик висит на одной руке. Очень слабый взрыв, чтобы сорвать прочную сетку, и он свободен. У него пять детонаторов. Можно пожертвовать одним. Насколько слабым должен быть взрыв? С помощью зажима он прикрепляет запал к сетке, поджигает его и ныряет как можно глубже. Он не слышит взрыва, просто его с силой швыряет на кирпичи и вместе с водой выталкивает вверх к искореженной сетке, так что на спине и на лице остаются раны. Потом он снова падает вниз. Он не слышит звука, только ощущает движение в сторону и вверх, боль в щеке и спине из-за содранной кожи. Он помнит вспышку света. Он чувствует вкус крови, текущей по нёбу из носа.

Выбравшись из колодца, Патрик оказывается на полу среди серых агрегатов, он дотрагивается до них, чтобы узнать, нет ли среди них горячих. Из главной насосной станции через высокое окно проникает слабый свет. Патрик снимает с себя бруски динамита и раскладывает их на полу. Находит тряпку и вытирает их насухо. Потом вынимает из кармана запалы, обжимные щипцы, часовые механизмы и капсюли-детонаторы, завернутые в промасленные тряпки. Размотав электрический провод, он начинает собирать взрывмашинку и плунжер.

Раздевшись донага, он выжимает одежду и раскладывает брюки и рубашку на горячих агрегатах. Потом ложится на пол, пытаясь отдохнуть. Стараясь выровнять дыхание, он до сих пор набирает в легкие больше воздуха, как будто это его последний вдох. «Копи царя Соломона». Он улыбается в темноте.



Засыпая на раскладной кровати в своем офисе, Харрис слышит глухой звук, который не вписывается в диапазон шумов, производимых водяными насосами. Он выходит на антресоль насосной станции. Она залита ярким светом и пустынна. Он спускается в халате по лестнице на нижний уровень насосной станции, проходит двадцать пять ярдов по туннелям Вентури и медленно возвращается назад, прислушиваясь, не раздастся ли снова этот странный глухой звук. Не видно ничего, кроме выкрашенных серой краской агрегатов. Выглянув из окна на верхнем уровне, он замечает часовых в военной форме. И, успокоившись, возвращается к себе.



Патрик отдыхает с открытыми глазами, его взгляд устремлен в высокое окно, через которое в темное помещение, где он лежит, проникает свет. Вскоре он пойдет вперед по длинному туннелю, в котором он ее искал и нашел, она умывалась при свече среди всех этих марионеток… много лет назад. До лица невозможно дотронуться, так оно болит. Он понятия не имеет, что у него сломано.

Через двадцать минут он встает, одевается и начинает крепить подрывные капсюли к динамиту. Потом вступает во влажную атмосферу насосной станции. Устанавливая взрывчатку, он рисует себе картину ближайшего будущего. Столб воды взметнется на семьдесят футов в воздух, проломив стеклянные окна на крыше. Пол вздыбится, все насосы мгновенно сгорят из-за перегрузки. Когда взорвутся отстойники, палатки военных, стоящие на площадке над ними, провалятся в воду на глубину двадцать четыре фута. Он поднимает связку проводов и тянет огнепроводные шнуры по тоннелям Вентури.



На поле для гольфа я не пробыл и дня,
В «Метро-Голдвин-Майер» пригласили меня…



Шум машин заглушает его голос, пока он негромко напевает про себя, не подозревая о том, что к нему как репей привязалась эта песенка с яхты. Он бредет по воде фильтровальных бассейнов с мотком проводов на вытянутой руке, выбирая несущие колонны, чтобы установить динамит. Отсюда вода прорвется через армированное стекло в коридоры, выложенные розовым мрамором.



У меня есть дом, дом нашей мечты,
Но день и ночь я жду, когда появишься ты…



Он устанавливает заряд с электрическим детонатором над дощечкой с надписью «Государственный центробежный насос». Остальные ставит под резервуарами с хлорным железом и рядом с башенными часами из розового мрамора со светящимся циферблатом. Присоединяет провода к взрывателю.

Босиком он идет по лестнице, волоча за собой провода под напряжением, потом по антресоли и входит в кабинет Харриса.



Харрис сидит за письменным столом, на котором горит настольная лампа с изогнутой ножкой, и смотрит на открывающуюся дверь. Даже если бы он был знаком с вошедшим прежде, он бы его не узнал. Тонкие черные хлопковые брюки и рубашка, черное от смазки лицо, кровавые ссадины и ушибы. Костяшки пальцев кровоточат, одна рука висит вдоль тела. Когда незваный гость поворачивается, чтобы закрыть дверь, Харрис видит разорванную сзади рубашку.

Незнакомец приближается к Харрису, зажав под мышкой, словно курицу, взрывмашинку.

~~~


— Мы знакомы?
— Я работал на вас, мистер Харрис. Строил туннель, по которому только что проплыл.
— Кто вы такой? Как вы осмелились сюда прийти!
— Я не просто осмелился, я сделал это. Все заминировано. Мне стоит только нажать на плунжер.
— Что вам надо? Кто вы такой?
— Меня зовут Патрик Льюис.


Харрис молчал. Патрик наклонился вперед и положил свои порезанные пальцы на гладкую поверхность письменного стола.


— Полевой шпат, — пробормотал он.


Харрис посмотрел в пылавшие на темном лице глаза. Потом встал, подошел к буфету и вернулся с графином бренди и стаканами. Он размышлял. Потом начал говорить. Он говорил о том, что терпеть не может городские власти, но любит здание городского совета.


— Я, можно сказать, родился в этом здании. Моя мать работала там сторожихой. Я всего добился сам.
— Вы о нас забыли.
— Я брал вас на работу.
— Ваша поганая плитка «в елочку», которой выложены туалеты, стоит больше половины всей нашей зарплаты.
— Да, это правда.
— И вам не стыдно?
— Послушайте, через пятьдесят лет сюда будут приходить и восхищаться этой плиткой и медными крышами. Нам нужны излишества. То, к чему надо стремиться. Я отчаянно бился за эту плитку.
— Это вы бились. Вы. Подумайте о тех, кто строил этот туннель. Вам известно, сколько нас там погибло?
— Подобная статистика не велась.
— Выключите свет.
— Зачем?
— Говорю вам, выключите свет.


Харрис потянул за бисерный шнурок на лампе. Комната погрузилась в темноту.



Теперь Патрик двигался в темноте, по-прежнему держа под мышкой взрывмашинку. Ему нужно было размяться, нужно было ходить. Взгляд Харриса и медленные движения его рук вгоняли его в дремоту, ровный голос, необходимость фокусировать взгляд на лампе гипнотизировали его. Без света он чувствовал себя бодрее, он различал тени, запах кровати где-то в комнате. Харрис говорил из темноты:



— Вы не понимаете, что такое власть. Вы не любите власть, не уважаете ее, не хотите, чтобы она существовала, но вы все время вращаетесь вокруг нее. Вы что-то вроде связного, Патрик. Подумайте об этом… Вы молчите. Я буду говорить дальше. Но прежде чем вы решитесь нажать на эту штуку, зажгите свет. Окажите мне такую милость.

— Зажгу. Продолжайте, Харрис.

— Мне ясно, кого вы ищете, — злодея.



Харрис понимал, что нужно дотянуть до рассвета. Когда столб света упадет прямо на большой письменный стол, на блокнот в клетку, на авторучку. Пистолет лежит возле кровати. Нужно продержаться до момента, когда первый, едва заметный луч света проникнет сквозь круглое окно у него над головой в форме восьми стеклянных полумесяцев, диаметром восемь футов. Он наклонился вперед.


— Однажды ночью мне приснился сон. Я сошел с автобуса на Колледж-стрит — в то время мы прокладывали эту улицу так, чтобы она повернула на Карлтон, — и оказался в совершенно незнакомом мне районе. На месте перекрестка я увидел фонтаны. Но самым странным было то, что я знал, куда идти. Я знал, что сразу же за поворотом появится парк и другие фонтаны. Когда я проснулся, ощущение того, что мне знакома эта местность, преследовало меня весь день. На следующую ночь я гулял во сне по таинственному парку близ Спадайна-авеню. Днем я обедал с архитектором Джоном Лайлом. Я рассказал ему о том, что видел во сне, и он рассмеялся. «Это реальные места», — сказал он. «Где они находятся?» — «В Торонто». Оказалось, мне приснился городской проект, отвергнутый несколько лет назад. Про все эти великолепные сооружения было сказано, что они либо слишком безвкусны, либо слишком дороги, либо что-нибудь еще. И я, гуляя рядом с транспортным кольцом на Янг и Блор-стрит, шел по имевшейся на плане Федерал-авеню до вокзала Юнион. Лайл был прав. Это были реальные места. Они могли бы существовать на самом деле. Я хочу сказать, что виадук на Блор-стрит и это здание, где мы сейчас находимся, не больше чем намек на то, что здесь могло бы быть… Вы должны понять, Патрик, что вы сродни этим местам. Вы такой же участник этого строительства, как члены городского совета и миллионеры. Но вы оказались среди карликов этого гигантского предприятия, о которых никто никогда не узнает. Вы человек без роду без племени. Вы пропавший наследник. Поэтому оставайтесь в лесу. Вы отрицаете власть. Вот почему сладкоречивые глупцы — политики, журналисты, мэры и их помощники — представляют это поколение. Вы должны понять, что весь фокус в том, чтобы быть одинаково серьезным в старости и в юности.
— Вы знали женщину по имени Элис Галл?
— Нет… А что, я должен был ее знать?
— Да.
— Ее нет в живых?
— Почему вы так говорите?
— Вы сказали «знали».
— Да.


Патрик включил свет и увидел Харриса, глядящего ему прямо в глаза.


— Вы приняли решение?
— Еще нет.


Патрик выключил свет. Они снова исчезли друг для друга.


— Элис Галл, — очень медленно произнес Харрис, — была убита анархистом.
— Это не так.
— Она была актрисой. Верно?


В темноте Патрик слышал, как Харрис делает глоток бренди и ставит стакан на стол. Патрик сидел на полу, его здоровая рука лежала на взрывмашинке.


— Кажется, я где-то ее видел, — сказал Харрис.
— Она обычно выступала здесь. Здесь, на вашей недостроенной станции, проходили собрания. Здесь мы с ней встретились, после многих лет.
— Какие собрания? О чем вы говорите?
— Потом я ее потерял… Кто-то дал ей не ту сумку. Просто по ошибке. Она взяла не ту сумку. Там было взрывное устройство, бомба с часовым механизмом. Она шла с ней в толпе по Данфорт-авеню, недалеко от Бродвью, шла в центр города. Кто знает, что она думала о том, что у нее в сумке. Они поняли, что ей грозит опасность, как только это обнаружилось.


Патрик говорил почти беззвучно, шепотом. Если бы он писал, подумал Харрис, то буквы становились бы все меньше.


— Больше не хочу об этом говорить.
— Тогда это навсегда останется для вас кошмаром.
— Это навсегда останется кошмаром, Харрис. Она любила повторять одну строку, одну старую пословицу: «Единственное место, куда можно плюнуть в жилище богача, это его лицо».
— Это Диоген.
— Я не знал.


Тишина.


— Продолжайте, Патрик.
— Меня разыскали на кожевенной фабрике, крича о том, что случилось. И я бросился бежать. Я бежал на север, по краю долины, машин на улицах не было, из-за демонстраций в городе царил хаос. Пробегая мимо пекарни «Герань», я захватил с собой ее друга Темелкова, чтобы он помог мне ее найти. И мы вдвоем пробежали весь путь до Данфорт-авеню, где собралась толпа и где, по-видимому, находилась Элис. Когда мы там оказались, у меня уже не было сил кричать. Элис! Я не мог даже прошептать ее имя. Мы начали подпрыгивать, чтобы высмотреть ее над головами толпы. Она несла бомбу с часовым механизмом, не подозревая об этом, и вскоре все это должно было взлететь на воздух вместе с ней. Мы с Темелковым подпрыгивали, вокруг нас была толпа, время от времени мы видели искаженные лица друг друга… Потом раздался взрыв. Довольно близко, не так далеко, чтобы я не мог ее найти, схватить эту сумку и отбросить куда-нибудь подальше…


Тогда никто не двинулся с места, запомнил Патрик, толпа молча сомкнулась. Элис согнулась пополам, держась за ребра, между ею и потрясенными людьми образовалась дистанция в двенадцать футов. Когда к ней подошел Патрик, она узнала его — глаза, которые невозможно забыть, рана на боку. Он нежно ее обнял, боясь причинить боль. Он неотрывно смотрел ей в глаза, больше всего боясь, что они закроются и не впустят его. Один глаз заморгал, затем другой. И тут сумка, стоявшая в десяти футах от них, еще раз взорвалась.

Никто не пострадал. Но когда он снова на нее посмотрел, ее глаза были закрыты. Мертвая рука вцепилась в полу его куртки.

Он встал и побежал, в ее крови, испуганная толпа расступилась. Он не подозревал о том, что с его губ слетают стоны. Врезавшись во что-то очень прочное, он вновь обрел способность видеть.

Он посмотрел в лицо Николасу Темелкову, который крепко держал его за плечи. Не для того чтобы поймать, а чтобы успокоить. Патрик отчаянно вырывался. Лицо бывшего строителя моста скрепляла воедино одна условность — две прозрачные слезинки. Две крохотные серебряные кареты.

Потом Николас Темелков отпустил его и подошел к телу Элис.


— Патрик…


В комнате было по-прежнему темно. По-прежнему тихо. Харрис сидел не шевелясь, молча, в полной темноте. Ему было известно лишь одно: откуда доносился голос.

На потолке, высоко над ним, было окно с восемью полумесяцами. Вскоре там появится намек на голубизну. Мой бог, ведь он приплыл сюда, внезапно понял Харрис. Вот как он сюда проник, по туннелю. Какие видения, какая мечта его вела? Он нажал на часы с репетиром, пробило пять. Звук ясно прозвучал в темноте.

Мысль о близости рассвета отгоняла сон. Харрис оставался на месте еще час, вплоть до момента, когда в комнату проник первый луч света. Он задержался в углу на потолке, неясно высветил шкафы, треклятую плитку в «елочку», похоже раздражавшую всех, а потом рассеял тьму в алькове, где стояла кровать, на которой в странной позе лежал Патрик — скорчившись, подняв колени, разбросав руки в стороны, закинув голову назад. Он перерезал себе глотку в темноте. Боже мой! Харрис вскочил. Потом снова сел. Нет, Патрик спал. Спал! Порезы были получены еще в туннеле. Харрис облегченно вздохнул. Взрывмашинка стояла на полу. Харрис понимал, почему этот человек выбрал именно его, почувствовал, что он один из немногих людей во власти, кто связан с чем-то осязаемым. Ведь тем, кто обладает реальной властью, нечего предъявить. У них нет при себе ничего. Харрис — дилетант рядом с ними. Ему каждый раз приходится продавать себя.

Харрис стоял над Патриком.



Ночью он лег, — от сна пробудившись,
Видит: львы резвятся, радуясь жизни.
Боевой топор он поднял рукою,
Выхватил из-за пояса меч свой, —
Словно копье, упал между ними.[8]



В дверь постучали. Шесть утра. Харрис не отозвался. В дверь снова постучали. Харрис опасался, что Патрик внезапно проснется.


— Войдите, — прошептал он.


Вошел офицер, четко печатая шаг, и отдал честь. Прежде чем он успел громко отрапортовать, Харрис, приложив палец к губам, указал на кровать.


— Возьмите взрывмашинку и обезвредьте. Пусть он поспит. Ничего не говорите. Просто унесите машинку. И пришлите сюда медсестру перевязать ему раны.


~~~


— Патрик!


Он медленно просыпался, на его плече лежала рука Ханы.


— Патрик! Мы должны ехать в Мармору.
— Еще пять минут, нет, десять.
— Нет, мы должны ехать. Я приготовила термос с кофе.
— Спасибо.


Его одежда стала влажной от ночного пота.


— Я проснулся. В Мармору. Хорошо.


Он стоял на балконе в ночном воздухе и смотрел на большой зеленый сад владельцев дома. В атмосфере еще чувствовались остатки вчерашней жары. Хана заперла дверь, они спустились вниз по двум пролетам металлической лестницы и направились по Олбани-стрит к машине. В этот час дома казались большими и красивыми, кое-где горел в окнах свет, неясно проступали интерьеры с характерными особенностями, каждый со своей историей. Здоровая рука Патрика лежала на плече Ханы, которая прижимала к себе термос.


— Расскажи мне о ней.
— Она была лучшей подругой твоей матери. Я тебе все расскажу.


Балконы второго этажа, изгибаясь, нависали над улицей. Из-за каждой ограды лились свои запахи. Мистер Ривьера, вернувшись с ночной смены, поливал свой сад в три утра, не обращая на них внимания. На лестничных перилах висел собачий поводок. Они ехали за Кларой, чтобы вернуть ее сюда. Патрик считал эту улицу особенно красивой, особенно уютной в этот ранний час — на ступеньках крыльца можно видеть отдыхающих енотов, они кажутся ручными и явно чувствуют себя здесь хозяевами.

Остановившись у «форда», они открыли правую переднюю дверцу. Патрик чуть было не сел за руль.


— Хочешь повести машину? — спросил он.
— Я? Я не умею переключать скорости.
— Вперед! Я буду их переключать, пока мы не выйдем из города.
— Я попробую.


Хана села прямо, приспосабливая зеркальце заднего вида к своему росту. Патрик забрался в машину, довольно покряхтывая, стараясь показать, как ему удобно на пассажирском месте.


— Включи фары, — произнес он.