Угрозы, тусклый бесцветный голос, самоубийцы — все это находится в другой плоскости. В каком-то перпендикулярном мире. Верить в то, что эти миры пересекаются в той точке, где сейчас находишься ты, почти невозможно. Все равно что всерьез верить в визиты инопланетян. Теоретически допустимо, но практически… «Бывают ли у вас видения? Наблюдались ли случаи психических расстройств у ваших родственников?» — что-то в этом роде.
И все же я заставляю себя собрать все необходимое и уйти из квартиры. Я беру номер с видом на заросший бурьяном пустырь в гостинице, больше похожей на ночлежку для бомжей. Я ложусь на дно и свожу к минимуму контакты с окружающим миром. Я перехожу на военное положение, хотя и не верю в военные положения.
Я делаю все это, потому что знаю: во что бы ты ни верил — в деньги, в любовь, в справедливость, в собственную безопасность, в правовое общество — парню с ножом или пистолетом в руке на твою веру чихать. У него есть своя вера…
На следующий день я нахожу другой отель. Еще хуже. Еще грязнее. Еще дальше от приличных районов города. В таких местах можно чувствовать себя в относительной безопасности. Каждый, кто станет задавать здесь вопросы, будет принят, как полицейский. Каждый, кто попытается присмотреться к постояльцам, или устроить наружное наблюдение, или заглянуть в регистрационную книгу, рискует очутиться в придорожной канаве с переломанными руками и ногами.
Днем я не выхожу из номера. Просто лежу на узкой кровати и пью пиво. Или виски. Или минеральную воду. Или просто лежу, глядя в потолок. Словом, жду. Дверь заперта на ключ, как во времена войны с Кроликом-мясоедом. Плотные шторы на окнах задернуты. В комнатушке полумрак.
Перемещение имен на один пункт вниз ни к чему не привело. На два — тоже. Когда меня увидели в цветочном магазине третий раз, пригрозили вызвать полицию.
Муцуми. Бедняжка. А ведь она так хотела мне помочь…
На всякий случай, я звоню брату. Он по-прежнему на Хоккайдо, но его жена диктует номер сотового. Я тут же перезваниваю и рассказываю о событиях последних дней.
— Тебе нужно связаться с полицией, — говорит брат. — У меня есть на примете один толковый парень. Запиши телефон и, на всякий случай, домашний адрес. Может, пригодится. На твоем месте я был бы поосторожнее. По поводу наркомана… Никто не поручится, что это убийство не повесят на тебя. Ты был там в неподходящее время и не имеешь алиби. Знаешь ведь, как работают эти ребята… Так что если решишь связаться с полицией — лучше делай это через моего приятеля.
Я и сам думал о том же. Разговор с психом — не единственная причина, по которой я решил на какое-то время исчезнуть.
Полицейского, телефон которого продиктовал мой брат, зовут Мураками Дзиро. И он говорит:
— Извините, но мне трудно поверить, что вы на самом деле говорили с серийным убийцей. Как бы вам объяснить… Серийный убийца, да еще с таким ощутимым отклонением, если верить вашим словам, почти наверняка действовал бы по очень жесткой схеме. Эти люди, как правило, скрупулезно следуют однажды выбранной линии. У каждого из них действительно есть свой, неповторимый почерк. Стиль, метод… гм… работы. И совершенно четкая логика. Извращенная, но вполне заметная и объяснимая. Мы действительно сейчас ведем розыск нескольких серийных убийц. О каждом из них у нас столько информации, что не снилось даже их родителям. Психологический портрет, заключение психиатра, подробная биография, составленная аналитиками… Смею вас уверить, вашего знакомого среди них нет. Не волнуйтесь из-за пустяков. В конце концов, вы в свое время правильно сказали — это дело полиции.
Из психиатра я переквалифицируюсь в криминалисты. Я становлюсь специалистом по убийствам, самоубийствам, убийствам, замаскированным под самоубийство, и самоубийствам, замаскированным под несчастный случай.
Тупоголовый господин Мураками указал еще одно направление, в котором я могу двигаться, пока остается хотя бы крохотная надежда на то, что Юрико можно спасти. Это — путь из тупика, ведущий в другой тупик. Но на пути мне может повстречаться и что-нибудь интересное.
Я становлюсь завсегдатаем библиотек, меня узнают в киосках, торгующих газетами, я вступаю в конфликты с бомжами, копаясь в их помойках и выуживая оттуда пожелтевшие газетные листки. Я попадаю в зависимость от периодических изданий. А если конкретнее — от разделов криминальной хроники.
Я узнаю, как можно убить человека простой авторучкой. Читаю, как можно убить простым толчком в спину, что нужно сделать, чтобы почки оторвались, как разорвать дыхательное горло голыми руками или короткой, с ладонь, палочкой.
Я читаю про убийства с использованием колюще-режущих, рубящих и тупых предметов; убийства, совершаемые с применением огнестрельного оружия; с применением холодного оружия; с применением различных бытовых предметов; путем отравления; удушения; утопления.
За века эволюции люди придумали сотни, если не тысячи, способов лишить жизни человека. И ни одного — дать новую жизнь. Правда, природа тоже весьма изобретательна насчет умерщвления, а вариантов появления на свет придумала немного.
Я прихожу к заключению, что чаще убивают мужчин. В тех случаях, когда жертвой является женщина, наиболее частыми мотивами являются секс или ревность. Я делаю вывод, что при убийствах всегда остаются следы: труп, следы его расчленения или уничтожения, орудия убийства, следы биологического происхождения, следы зубов и ногтей на теле преступника. Я убеждаюсь, что свидетели находятся гораздо чаще, чем можно было бы подумать.
Я читаю про убийства путем бездействия. Это когда мать убивает грудного ребенка, оставив его одного в запертой квартире на пару недель туго завернутого в пеленки. Или когда любящий сын забирает из больницы больного отца, а когда тот начинает заходиться в приступе астмы, просто не дает ему ингалятор. Уходит в другую комнату, чтобы не слышать хрипов и ждет, когда отек легких сделает свое дело. «Ах, что вы, я просто очень крепко спал»…
Страх перед законом делает убийцу изобретательным. Простые убийства маскируются под несчастные случаи, самоубийства, убийства при обороне и в состоянии аффекта. Трупы закапываются в парках, прячутся в подвалах, развалинах зданий, расчленяются и развозятся по разным концам города.
Я ищу связи, ищу ту самую жесткую схему, по которой должен работать всякий уважающий себя маньяк.
Если кто-то подумает, что я сыт по горло всем этим дерьмом, он будет совершенно прав.
Я снова меняю отель. И когда вхожу в пропахший дешевой дезинфекцией номер, первое, что вижу на прикроватной тумбочке — сотовый телефон. На этот раз NEC N900iG. Он начинает выдавать SOS, едва я успеваю закрыть дверь.
— Привет, — произносит голос. — Ты и правда думал, что все будет так легко?
Прежде чем ответить, я бросаю на пол сумку, прямо в туфлях ложусь на кровать и считаю про себя до четырнадцати с половиной. Когда сердце перестает выбивать дробь, а пересохший рот снова наполняется слюной, я отвечаю:
— Честно говоря, да. Именно так я и думал.
Он тихо смеется. Какое-то алюминиевое «ха-ха-ха». Я терпеливо жду, пока закончится это веселье.
— Что там за глупости с газетами? Тебе не кажется, что ты ведешь себя, как дурак? Нет, конечно, идея с поиском подозрительных случаев самоубийств и связей между ними не плоха. Только на результат можешь и не надеяться. В Японии каждый год регистрируется около двадцати пяти тысяч самоубийств. Представляешь, сколько тебе придется копаться во всем этом? И девяти жизней не хватит…
— Ты знаешь и об этом? — мне становится трудно дышать.
— Опять вопросы. Ты делал в жизни что-нибудь другое, кроме как задавал вопросы? Наверное, вся твоя жизнь и есть вопрос. Никогда не думал, что она должна быть ответом?
— Я не хочу вести с тобой философские разговоры. Скажи мне, где Юрико?
— У нас с тобой получится диалог, только если ты перестанешь меня расспрашивать о всякой ерунде.
— Плевал я на диалог. Где Юрико?
— Ну, а я плевал на Юрико.
— Ты убил ее?
Он смеется.
— Я достану тебя.
Он смеется.
— Что ты сделал с Юрико?
Он смеется.
Я замолкаю. Слышу, как храпит мужчина в соседнем номере слева. Слышу, как на улице орет кошка. Кто-то ходит у меня над головой, кто-то смотрит телевизор ниже этажом, кто-то идет с проституткой по коридору. А он все молчит.
Наконец в трубке раздается его обычный вздох:
— Ну что, все вопросы задал? Хочешь я угадаю, о чем ты думал, когда твоя жена погибла? Ты думал: «ох, и за что же мне это?»… Ты без конца задавал этот вопрос и хотел получить на него ответ. Но тебе даже в голову не пришло, что, возможно, гибель жены — это вопрос к тебе. И все, что требуется — ответить на него. И может быть, сейчас ситуация повторяется… Может быть, наш разговор — это еще один вопрос к тебе. Самый главный вопрос, ответ на который изменит всю твою жизнь. Подумай об этом.
И дает отбой. А я думаю, не вышвырнуть ли в окно и NEC?
На этот раз радиус разлета осколков равняется приблизительно двум метрам. От взрыва мини-гранаты шарахается сморщенная старушка. Больше никого на улице нет.
Глава 9
Я заказываю в номер какую-то еду, съедаю все подчистую, не ощущая вкуса. Если кто-то спросит меня, спал я все это время или нет, я не отвечу. Наверное, спал. Но разница между сном и явью была очень зыбкой, едва уловимой. И там, и там — кошмар. Непрекращающийся, затягивающий, мутный ужас.
Те ребята, про которых я читаю днем, во сне приходят ко мне. Со своими ублюдочными исповедями. Странное дело, большинство из них вовсе не считают, что поступили плохо. Отцы семейств, отравившие угарным газом всю семью — жену и трех детей, а потом повесившиеся на люстре. Матери, аккуратно положившие грудных детей в картонную коробку, а коробку — в мусорный контейнер. Наркоманы, убивавшие ради денег на очередную дозу. Психи, пускавшие в ход нож просто потому, что им хотелось посмотреть на труп. Малолетние проблемные засранцы, которые убивали для того, чтобы проверить, хватит ли у них духу на убийство.
Все они заходят по очереди в мою комнату, присаживаются на краешек постели и заводят одни и те же разговоры. В темноте выделяются только их бледные лица. Словно тел не существует вовсе. У всех — приглушенные голоса, будто говорят они с мешком на голове. Потухшие глаза глядят в одну точку — прямо в середину моего лба. Их взгляды напоминают нацеленный в лоб ствол пистолета.
Они говорят и говорят, а я не в силах их остановить.
Пока ничего не знаешь, живешь, как живешь. Стоит вникнуть в проблему, и ты вокруг видишь только ее. Мне кажется, что все люди делятся на три категории — убийц, их жертв, самоубийц. Если ты не принадлежишь ни к одной из них — просто еще не успел. Так думаю я, просыпаясь в холодном поту. Интересно, в какую категорию попаду я?
У меня есть альтернатива, но нет выбора.
Каждый раз, когда я возвращаюсь в отель с новым ворохом газет, я ожидаю увидеть номер, перевернутый вверх дном. Так всегда бывает в книгах и фильмах. Герой возвращается после вылазки в город, а его квартира или номер в гостинице напоминает поле битвы. Там обязательно успевает побывать либо смертельный враг героя, либо полиция. И устроить жуткий беспорядок, так ничего толкового и не найдя. Я ожидаю увидеть нечто подобное.
Это просто расшатанные нервы.
Это просто стереотип мышления, привитый современным искусством.
Это просто фантазии ребенка, начитавшегося страшных сказок.
На самом деле, номер всегда оказывается в полном порядке. Все разложено по полочкам, отмыто, вычищено, опрыскано средствами дезинфекции. Запах химии и освежителя воздуха. Как будто здесь никто никогда не жил. Я думаю, что так оно и будет после моей смерти. Все следы моего пребывания будут старательно уничтожены, чтобы не портили жизнь тем, кто придет после меня. Им захочется стерильности и химической свежести, а я — что-то вроде подозрительного пятна на простыне. И все мои творения — не больше чем полная окурков и осклизлой серой мерзости пепельница в чистом номере. Дрянь, которую не удосужились вовремя убрать перед въездом новых гостей. После меня кому-то придется обработать кусочек мира средствами для мытья стекол, растворителями ржавчины, средствами для удаления жирных пятен, растворителями краски, универсальными средствами для мытья полов, для очистки и полировки мебели, хорошим стиральным порошком… Добро пожаловать в мир, очищенный специально для вас, ребята! Только помните — когда-нибудь и по вашим делам пройдутся тряпкой, смоченной в щелочном растворе.
Один раз, когда на меня накатывает тоска по своей милой квартирке, где никто не уничтожает следы моего существования, эту наскальную живопись гомо сапиенс, и я оказываюсь рядом с многоквартирным домом, в котором жил совсем недавно, я замечаю машину, стоящую под моими окнами и двух крепких ребят в ней. Один из них курит, другой пьет чай из жестяной банки, и оба время от времени зорко поглядывают по сторонам. Я едва успеваю нырнуть за угол и думаю, что вряд ли когда-нибудь посижу в своем продавленном кресле, притащенном со свалки, и посмотрю на мигающую рекламу джинсов Edwin. Я почти скучаю по соседу-меломану и почти раскаиваюсь в том, что сделал с ним.
Новый телефон я нахожу у порога своего нового номера, похожего на предыдущий, как один день моей жизни похож на другой. Кто-то положил его, постучал и сбежал. Детские игры. Инфантилизм, застревание на анальной стадии развития. Это — он, с моей точки зрения.
— Ну, как твои успехи? — говорит мой знакомый убийца. — Раскопал что-нибудь интересное?
— Нет, — устало говорю я. Всматриваясь целый день в крошечный шрифт газетных колонок, устаешь так, что даже подброшенный маньяком телефон не может поколебать твоего буддистского спокойствия.
— Наверное, опять голову ломаешь, что теперь делать?
— Угадал.
— Стоит ли? Знаешь, мне кажется, ты сам толком не знаешь, к чему стремишься. Не имея конкретной цели трудно добиться положительного результата. Ты просто не сможешь определить, положительный это результат или отрицательный, и вообще, результат ли это…
— Я-то прекрасно знаю, чего хочу.
— Вот как? И что же это?
— Верни Юрико, — засыпая, бормочу я.
— Ты все это затеял из-за нее?
— Тебе-то какая разница?
— И все-таки?
— Я смотрю, ты тоже любитель задавать вопросы. Не боишься тупика?
Он смеется. От его ритмичного тихого «ха-ха-ха» у меня сводит мышцы живота. В этом смехе есть что-то гипнотическое.
— Я от ответов не завишу, — наконец произносит он. — Не то что ты.
— Ага, — говорю я.
— Нет, серьезно…
— Ну-ну.
Он вздыхает. А я вдруг ощущаю себя подростком, хамящим взрослому в ответ на замечание. Все из-за его поганого вздоха. Так вздыхал мой отец, когда я приходил из школы, выпив с приятелями пива по дороге.
— Где Юрико? — говорю я и злюсь на себя еще больше.
— Там, где она хочет быть, — сухо произносит он. — Самому-то не надоело строить из себя обиженного ребенка?
Сукин сын, думаю я. Самый настоящий сукин сын. Я пытаюсь разозлиться на него, но испытываю лишь неловкость за свое плохое поведение. Это все из-за усталости. Так я себя успокаиваю и говорю:
— Пошел ты!
— Да-да-да, очень сильный ход. Эй, надеюсь, ты не собираешься разбить и этот телефон? У тебя это входит в привычку. Так же, как и грубить.
— Слушай, давай закончим разговор, а? Я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Ты не собираешься отвечать на мои вопросы. Зачем тратить время? Я хочу выспаться…
Он выдерживает полную драматизма паузу, чтобы потом поразить меня:
— Знаешь что, а может, нам с тобой встретиться? Может, при личной встрече ты не будешь вести себя, как кретин?
— Если рассчитываешь, что я тебя испугаюсь, ошибаешься.
— Я не сомневался, что ты настоящий храбрец. Только вот что я тебе скажу — ввязываться в эту историю стоит только в том случае, если ты твердо решил умереть. Хеппи-энда не будет. Ты готов? Действительно готов к тому, что та пара туфель, которая сейчас стоит рядом с дверью твоего номера, — последняя в твоей жизни?
— Ты говоришь так, будто у меня есть выбор.
— А ты умнее, чем я думал… Конечно, для того чтобы быть фаталистом много ума не надо. Но здесь ты попал в точку. Выбора у тебя нет. Правда, не уверен, что ты четко себе представляешь, почему. Совсем не представляешь, — он смеется.
— Рассказать не хочешь? Может, еще не поздно что-то изменить?
— Поздно, приятель, поздно. Но тебя это не должно огорчать. Тебе ведь нечего терять, верно?… Ты хорошо спишь? — вдруг спрашивает он.
— Нормально.
Я не понимаю, к чему он клонит, и не хочу понимать. Все, чего я хочу, — прекратить разговор. Но повесить трубку первому почему-то не хватает решимости.
— Никогда не думал, почему люди спят? Зачем вообще организмам с развитой нервной системой необходим сон? Ученые до сих пор не могут понять… Во время сна корковые нейроны многих областей мозга продолжают сохранять ритмическую активность. То есть мозг не прекращает работу, не отдыхает. Для чего же нужен этот механизм? Тело может отдохнуть и без всякого сна… А сколько случаев, когда люди после какой-нибудь встряски переставали спать и прекрасно себя чувствовали. Что ты скажешь, а?
— Да ничего я не скажу! Я как раз хочу спать, и мне плевать, зачем я хочу спать. Просто хочу и все…
— Ладно, ложись спать. Хотя на твоем месте я потратил бы оставшееся время с большей пользой. Поразмысли над тем, что я сказал. Вот тебе загадка на ближайший день. Пока!
Я не успеваю сказать ни слова. Он дает отбой.
Я слишком хочу спать, чтобы думать о чем-то. Даже если ко мне в номер вломится целая толпа маньяков с бензопилами, им придется подождать, пока я высплюсь.
Глава 10
На этот раз она в светло-голубых джинсах и черной рубашке навыпуск. Ногти на руках — цвет «ночная волна», на ногах — цвет «вишневая иллюзия». Когда живешь один, не заглядывая в будущее, начинаешь читать и про лак для ногтей.
Она спрашивает:
— Кофе?
Все помнят? Кофе у нее дрянной. Но я говорю:
— Да, пожалуй. Хотя… У вас нет чего-нибудь покрепче?
— Я не пью.
— Тогда кофе.
Передо мной тот же карп с пятном на плавнике. И то же чувство человека, забравшегося в чистую постель в грязных ботинках. И неловкость, и чувство вины и удовлетворение оттого, что наплевал и на то, и на другое.
— Вы плохо выглядите, — говорит она, входя в комнату со своим дурацким подносом. Все, что ее окружает, — полнейшая безвкусица. Когда ее нет в комнате, хочется стереть этот пошлейший интерьер, как написанное на классной доске неприличное слово. Оставить только стены и пол. Но стоит хозяйке войти, все обретает гармонию. Не знаю, как такое может быть. Но уверен — если бы комната была сделана с большим вкусом, в ней невозможно было бы находиться одновременно с хозяйкой. Об этом я думаю, глядя на карпа. На карпа я пялюсь, чтобы не смотреть на нее.
— Вы плохо выглядите, — повторяет она, ставя передо мной дымящуюся чашку.
Кофе стал еще хуже.
— Мало спал последнее время. Охота за маньяками — хлопотная штука.
Она делает вид, что слишком поглощена своими мыслями. Сидит, поджав под себя одну ногу, и задумчиво смотрит в окно. В застывшей руке — мельхиоровая чашка, от которой поднимается белое облачко пара.
Она настолько красива, что я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не заговорить об этом. Я жую щеку, ощущая во рту привкус крови, и тонкие волоконца искусанной плоти щекочут мне язык.
Чтобы отвлечься, я начинаю свою молитву.
С тех пор, как на Земле появились люди, родилось более 78 миллиардов человек. Человеческий мозг на 85 % состоит из воды. Джек-Потрошитель совершал преступления исключительно по выходным. У Мэрилин Монро было шесть пальцев на ноге.
— Вам никогда не приходило в голову, что, может быть, многое из того, что нам кажется неправильным, на самом деле есть просто что-то принципиально новое? То, до чего наша логика еще не доросла? — говорит она и отпивает из чашки. — Не только логика, конечно, но и мораль… Мораль ведь тоже эволюционирует. Прогрессирует. Не так быстро, как техническое развитие, но все же. И еще — может быть, наше развитие в плане науки настолько обогнало развитие нравственности, что без хирургического вмешательства уже не обойтись. Не приходило вам в голову, что все наши «хорошо» и «плохо», «добродетельно» и «недобродетельно» надо удалить, как, скажем, аппендицит?
— Это он вам наговорил? — я пытаюсь отгрызать одно волоконце за другим. Не так-то просто. Они, как резиновые.
— Ну или, к примеру, отрезать, как недоразвитую конечность, чтобы потом привить новую, полноценную, которая сможет нормально функционировать, принося пользу всему организму. Не находите, что в этой идее что-то есть?
Она по-прежнему смотрит в окно, и я незаметно сплевываю окровавленный комочек своей слизистой.
— Да много с чем можно сравнить… Нет, правда… Ценности и нормы этики, которыми руководствовались крестьяне, не умевшие даже читать, определяют наше поведение до сих пор, спустя сотни лет бешеного прогресса. Тебе не кажется это неправильным?
Еще один комочек слизистой отправляется на натертый до блеска пол.
— Конечно, некоторые установки меняются. Но гораздо медленнее, чем меняется общество. Может быть, поэтому раньше люди были счастливее. Они жили в гармонии…
Она смотрит, как я пытаюсь откусить очередную ниточку собственной плоти. Лицо у меня перекошено.
— На самом деле, я понятия не имею, что правильно, а что нет. Просто привожу еще одну точку зрения. А ты можешь мне сказать, что действительно не подлежит сомнению? Что-нибудь такое, в чем ты уверен полностью? За что мог бы отдать жизнь? Есть у тебя хоть что-нибудь, во что ты по-настоящему веришь?
Я пожимаю плечами. Моя щека измочалена изнутри. Я провожу по ней языком, она похожа на пористую губку. Спрашиваю:
— К чему ты мне все это говоришь?
И тут в кармане начинает вибрировать и подавать SOS телефон. Я едва не прикусываю язык. Разрывая подкладку, пытаюсь вытащить телефон. Антеннка цепляется за край кармана, телефон бьется у меня в руке, как маленький электрический скат. Муцуми снова отворачивается к окну. Наконец, я раскрываю коробочку и подношу к уху.
— Как дела? — спрашивает мой приятель-маньяк.
— Не то чтобы очень, — говорю я, чувствуя, как мышцы спины превращаются в камень.
— Подумал над моей загадкой? У тебя есть ответ?
— Нет, — говорю я.
— Странно… Она ведь совсем простая. Ну да ладно, может быть, я тебе помогу.
— Да чего ты хочешь от меня?! Чего ты добиваешься своими звонками, чертов псих?!
Краем глаза замечаю, как вздрагивают плечи Муцуми.
— Не кричи, я прекрасно тебя слышу.
— Чего ты добиваешься своими звонками, чертов псих?!
— Я не был бы так категоричен. В смысле определения моего душевного здоровья. — Голос в трубке холоден, как кусок сухого льда. — Впрочем, это мы обсудим позже… Дождись меня, хорошо? Не уходи. Попроси сестренку, чтобы сварила тебе еще кофе. Не скучайте там без меня, я скоро буду.
— Что?
— Эй, я полон сюрпризов. Я вообще один охренительный сюрприз, если ты еще не понял.
Он дает отбой. Наверное, выгляжу я сейчас здорово. Выпученные глаза и трясущиеся руки. Настоящий крутой сукин сын.
Мы молчим. И в тягучей тишине я слышу, как молекулы воды в мельхиоровых чашках сталкиваются между собой. И те, что приобретают кинетическую энергию, достаточную для преодоления молекулярного притяжения, с тихим «чпок!» отрываются от поверхности и взлетают вверх, образуя над чашками с кофе перистые облачка.
— Прости, — тихо говорит Муцуми.
Молекулы пара, вдоволь налетавшись на высоте пять сантиметров над уровнем чашки, входят в крутое пике, ударяются о поверхность жидкости и с негромким бульканьем ныряют обратно в горячий кофе.
— Не бойся. Тебе ничего не угрожает. Во всяком случае, пока…
На место покинувших боевой строй молекул-камикадзе приходят другие, мечтающие в молекулярном посмертии стать частицей настоящего облака.
— Я серьезно. Может быть, к лучшему, что он придет сюда. В смысле, я буду рядом.
— Он серьезно твой брат?
— Еще кофе? — спрашивает Муцуми.
Я вытираю влажные ладони о велюровую обивку кресла. Я повторяю это движение снова и снова, словно хочу снять верхний слой кожи с рук. Меня бьет нервная дрожь. Язык будто обклеили наждачной бумагой.
Симпатическая нервная система заставляет чаще биться сердце. Повышается давление, усиливается секреция надпочечников, в результате чего выделяются в кровь гормоны адреналин и норадреналин, увеличивается количество глюкозы в крови. Это первая стадия стресса. Организм готовится к схватке не на жизнь, а на смерть. Тупое тело живет, подчиняясь инстинктам, нужда в которых отпала лет пятьсот назад.
У меня расширяются зрачки, учащается дыхание и пульс, происходит перераспределение кровотока и увеличение мышечной активности. Усиливаются обменные процессы, подавляются иммунные и воспалительные реакции, происходят другие перестройки в организме.
Вопрос в том, на хрена мне все это?
Что ты собираешься сделать при встрече с ним? Убить? Перевоспитать? На самом деле, трудно придумать что-нибудь адекватное, когда предстоит встреча с маньяком.
Выход один — позвонить в полицию. Попросить приехать как можно быстрее и взять этого ненормального в оборот. Да, почти наверняка он выкрутится. Если до сих пор никто даже не заподозрил, что в городе происходит нечто странное, можно быть уверенным: у этого паренька голова на месте. Больная башка, конечно, но способная сообразить, как спасти зависящую от нее задницу. И все же есть десять шансов из сотни, что его все-таки раскрутят… В полицейском управлении сидят ребята, знающие свое дело. Десять шансов — не очень много. Но в десять раз больше, чем ничего.
Единственное, что меня заставляет сомневаться — Юрико. Этот сообразительный псих, скорее всего, подстраховался от всяких неприятностей в виде наручников и моих попыток спасти мир. Юрико вполне может быть гарантией его безопасности. Видал я такое в фильмах. Маньяк отправляется на встречу с полицейским, а у самого дома лежит связанная девчонка, а рядом с ней — его напарник с пистолетом в руке или бомба с часовым механизмом. Типа, если маньяк вовремя не позвонит своему приятелю — девчонке конец.
И все-таки полиция — это шанс.
Я сижу, как придурок, сжимая в потной руке телефон. Можно позвонить в полицию и тем самым убить Юрико. Можно не позвонить и убить Юрико и себя заодно. Или позвонить и все равно убить обоих. Или не позвонить и никого не убить.
Это — ступор. Это — зависание системы. Это — иллюзия свободы выбора.
С щелчком откидывается крышка телефона. Сама собой. Я в этом никакого участия не принимаю. Я сижу и слушаю звуки, доносящиеся с кухни. Там Судзуки Муцуми готовит дрянной кофе. Мои пальцы бестолково нажимают на кнопки. Они набирают тридцатичетырехзначный номер. Потом — двадцатидвухзначный. За ним — сорокашестизначный… Тихие «пи-пип», которые издает телефон каждый раз, когда мой палец давит на овальную кнопочку с цифрой, вгоняют меня в транс. Эти кнопки — что-то вроде четок буддийского монаха. Я медитирую.
Я сижу и гоню все мысли, которые нарушают зеркальную гладь озера моего духа. Я визуализирую цветок лотоса в точке тандэн. Я ощущаю поток ци, омывающий серебристым ручейком мои потроха. Я веду счет вдохам и выдохам, дохожу до десяти; начинаю считать только выдохи, дохожу до десяти; считаю только вдохи. Проделав весь цикл, начинаю сначала. Не забывая нажимать на светящиеся кнопочки, чтобы слышать медитативное «пи-пип».
— Надеюсь, ты не в полицию звонишь? — раздается над ухом голос Муцуми.
Я вздрагиваю и быстро захлопываю телефон. У меня ощущение, будто меня поймали за сеансом онанизма.
Она ставит свой идиотский поднос на столик.
— Не нужно этого делать. В смысле, звонить, — она говорит тихо и как-то печально. — Он такую возможность предусмотрел.
— Да? — говорю, пытаясь чтобы это прозвучало как можно более недоверчиво.
Она садится на диван и снова поджимает одну ногу под себя. Берет с подноса чашку и, подержав с минуту, ставит обратно. Я к своей даже не притрагиваюсь.
— Ты разве не знаешь? — она старается не смотреть на меня.
Желание избежать визуального контакта говорит об одном — я в дерьме. И в том, чтобы меня туда запихнуть, она принимала непосредственное участие.
— Нет, я ничего не знаю. Как оказалось, даже меньше, чем ничего…
— Тебя ищет полиция. За убийство. Вернее, за двойное убийство. Какая-то супружеская пара. Имен я не знаю… Иногда по телевизору объявляют, мол, разыскивается такой-то такой-то. Про эту семейную пару говорили тоже… Сначала рассказали про них, а потом уже про того, кто разыскивается за их убийство, то есть про тебя. Кстати, у парня, которого убили, знакомое лицо…
— Но я никого не убивал!
— Ну, конечно, — кивает она и мягко улыбается. — Я и не думала, что это ты. Так думает полиция. Потому я и сказала тебе, чтобы ты не очень-то туда названивал.
Мне становится трудно дышать. Это не приступ бронхиальной астмы. Это не попавший в дыхательное горло инородный предмет. Дышать тяжело из-за густого запаха кроличьей шерсти. Пахнет так, будто в комнате находится несколько сотен отчаянно воняющих кроликов.
Солнечный свет меркнет. В наступившем полумраке кожа Муцуми светится, будто намазанная фосфором. Я медленно поворачиваю голову к окну.
На меня в упор смотрит огромный глаз Кролика-мясоеда, перечеркнутый крест-накрест оконной рамой.
Глава 11
Лицу почему-то холодно. Холодно и мокро. Похоже, что я нырнул на большую глубину, куда не проникают лучи солнца. Откуда-то сверху, с поверхности, до меня доносится голос:
— Давай-давай, открывай глаза. Что ты там увидел? Что заставило тебя отключиться? Говори первое, что приходит на ум. Не думай, не анализируй. Просто скажи, что ты увидел в окне?
Голос настойчивый. Он тянет меня вверх. Преодолевая сопротивление чудовищной толщи воды, я медленно всплываю. Далеко наверху уже видно светлое пятно… Голос не унимается:
— Не молчи. Скажи, что ты увидел? Не пытайся продумать ответ. Говори любую чушь, которая лезет в голову.
Свет все ближе и ближе. С каждым мгновением скорость всплытия увеличивается. Конечно, так и должно быть, ведь уменьшается давление на меня.
Наконец, с судорожным всхлипом я выныриваю на поверхность. Хватаю ртом воздух. Молочу руками по воде, которая вдруг превращается в мягкую обивку кресла. Еще ничего толком не соображая, провожу ладонью по лицу. Оно мокрое.
Голос совсем рядом:
— Ну так что же ты увидел за окном?
Я открываю глаза. Первое, что вижу — склонившегося надо мной человека. Лицо слегка расплывается, будто я смотрю на него сквозь тонкий слой подернутой рябью воды. Но я вижу, что его губы шевелятся, глаза сверлят меня.
— Что это было? Ты можешь ответить?
— Может, еще воды? — раздается другой голос. Женский.
— Нет, он уже пришел в себя. Сейчас все будет хорошо. Он ничего не сказал, прежде чем вырубиться?
— Нет. Просто посмотрел в окно.
— Ты уверена, что он чего-то испугался?
— Ты бы видел его лицо в этот момент. Я и сама-то занервничала…
Я резко сажусь. Человек, склонившийся надо мной, едва успевает выпрямиться. Тут же накатывает тошнота, а сердце выделывает головокружительный кульбит.
— Эй, — говорит мужчина, — осторожнее. Давление…
В голове проясняется.
Да, конечно, этот человек в застиранной до белизны рубашке американских морских пехотинцев и линялых джинсах, этот человек с коротким ежиком осветленных волос и лицом положительного героя из мыльной оперы, этот человек, озабоченно хмурящий брови и смотрящий на меня с таким сочувствием, что хочется расплакаться от жалости к себе… Этот человек и есть мой знакомый любитель суицидов. Тот самый чокнутый засранец, который, по идее, должен бы сейчас кровожадно вертеть в руке нож, примериваясь, что мне отрезать для начала.
Вместо ножа у него пустой стакан, из которого, судя по всему, меня и поливали. Вместо ожерелья из человеческих ушей — солнцезащитные очки Ray-Ban, засунутые дужкой в верхнюю петельку на рубашке. Вместо сумасшедшего оскала и ниточки слюны изо рта — приветливая улыбка, которую любая дура в возрасте от десяти до девяноста назовут очень милой.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает меня маньяк-очаровашка. И хлопает своими длиннющими ресницами, при виде которых любая дура в возрасте от десяти до девяноста потеряла бы голову.
Ну и я, понятное дело, отвечаю в своей обычной манере:
— Пошел ты!
Я ведь не какая-нибудь слабоумная девица, падающая в обморок при виде смазливой мордашки. Я крутой парень, отключающийся только при виде Кролика-мясоеда. Ко всему остальному я равнодушен. В том числе, и к таким вот ребятам, которые, наверное, даже сидя на горшке не утрачивают харизмы.
— Ну все, теперь он точно пришел в себя, — смеется этот псих, оборачиваясь.
Я слежу за его взглядом. На диване за его спиной сидит Муцуми, уставившись на испачканного краской карпа. Рядом с ее плечом я вижу чей-то локоть. Владельца локтя закрывает маньяк. Заметив, что я пытаюсь разглядеть еще одного гостя, этот харизматичный ублюдок ухмыляется и делает шаг в сторону.
— Hi, — говорит Юрико из-за дивана и машет мне рукой. — How are you?
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.
Мне кажется, что все это сон. Маньяк, Муцуми, Юрико, безвкусно обставленная, аляповатая комната, капли воды на лице… Все это сон, вызванный переживаниями последних дней.
— Пришла повидать тебя, — говорит фрагмент сновидения, который я идентифицирую как Кобаяси Юрико, знакомую продавщицу из аптеки. — Это опять твоя агорафобия?
— Да нет, — качает головой серийный убийца. — Не похоже на агорафобию. Это боязнь чего-то другого. Или просто паническое расстройство. Хотя… Не знаю, тут нужно поработать. На шизофреника, во всяком случае, он не похож. Так что все его страхи — скорее всего невротическая реакция.
— Что это значит? — спрашивает Юрико.
— Я полагаю, невроз навязчивых состояний… Но пока судить сложно.
— Что это значит?
— Ну это получше, чем шизофрения. В смысле, он сам понимает, что все его страхи — липа. В отличие от шизофреника… Это, в какой-то степени, упрощает дело.
— А-а-а… — тянет Юрико.
По ее тону можно догадаться, что она все равно ничего не поняла. То же самое можно сказать и про меня. Я абсолютно ничего не понимаю. Здорово смахивает на сон или бред.
Муцуми встает с дивана:
— Давайте я сварю всем кофе.
Кофе у нее дрянной. Эта мысль переключает какой-то рубильник в голове. Ощущение нереальности происходящего исчезает. Черт, все это на самом деле! Юрико и этот парень… И я в кресле, с мокрой физиономией, только что вынырнувший из глубокого обморока.
— Конечно, сестренка, — ласково говорит маньяк.
Муцуми направляется в кухню. Когда она проходит мимо меня, наши глаза на секунду встречаются. Взгляд у нее виноватый. Но на мгновение я различаю в нем холодный трезвый расчет и голод… Глаза паучихи, изучающей попавшего в паутину жучка. Впрочем, длится это тысячную долю секунды. Когда она отворачивается, я не могу сказать точно самому себе, было это на самом деле, или та же история, что и с кроликом.
Она выходит из комнаты, и мы остаемся втроем. Юрико, по-прежнему опираясь на спинку дивана, изучает ногти на руках. Я замечаю, что они накрашены. Впервые за все то время, что мы знакомы… Неброский французский маникюр. Цвет — «жемчужная россыпь».
Она и сама изменилась. Теперь она похожа на школьницу, которая очень хочет, чтобы ее принимали за взрослую женщину. Этакая вывернутая шиворот-навыворот акселерация. Обтягивающие джинсы, рубашка, завязанная узлом на животе… Я понимаю, что уже видел это. Ну да, Муцуми. Именно так была одета сестренка убийцы, когда мы встретились первый раз. Похоже, я много упустил.
— Не пора ли нам познакомиться? — говорит маньяк, усаживаясь на то место, где минуту назад сидела Муцуми.
Я молчу. Ничего лучше, чем «пошел ты» в голову не приходит. Речевой ступор.
— Меня зовут Такэо
*, - улыбается он. — Не слишком мне идет, да? Впрочем, родители всегда слишком тщеславны. Они видят в нас себя, такими, какими мечтали быть. Глупость, не находишь?
* Боец.
Я пожимаю плечами. Вот проблемы его родителей меня сейчас волнуют больше всего. Юрико смотрит то на меня, то на него, то на свои ногти. Кажется, они интересуют ее куда больше.
— Молчишь? Что ж, я тебя понимаю… Опять вопросы, да? Дай-ка попробую угадать… Ты хочешь узнать, зачем я устроил эту встречу. Так? Или, иными словами, что мне от тебя нужно. Верно? Ладно, можешь не говорить. Сам знаю, что угадал. Твоя беда в том, что ты слишком предсказуем. Рано или поздно это сыграет с тобой плохую шутку…
— Ага, — говорю я. И думаю, не пора ли мне поизучать карпа. Не исключено, что в прошлый раз я кое-что упустил.
С кухни доносится запах пережаренных кофейных зерен, перемалываемых в пыль. А Такэо говорит:
— Мне бы не хотелось, чтобы ты считал меня своим врагом.
На одной из чешуек я замечаю совсем свежий скол. Видно, Муцуми не слишком бережно относится к столику.
— На самом деле, мы могли бы стать хорошими друзьями. Правда, ненадолго, но все же… Настоящий друг — это так много значит для нас, социофобов в третьем поколении. Верно, Юри?
Юрико кивает. Только сейчас я замечаю в мочке ее уха золотое колечко. Раньше она не носила сережек.
И еще один немаловажный момент. Значит, она для него Юри, а не Юрико. Ее бесило, если я так ее называл, хотя не очень любит полное имя. Но еще меньше любит, когда посторонние говорят ей: «Юри». Значит, я посторонний, а он нет.
Юрико обходит диван и садится на подлокотник. Я замечаю тщательно припудренные пигментные пятна на лице. Еще одно новшество — она отбеливает кожу. Видно, не очень удачно подобрала средство.
Я слишком много упустил, гоняясь за этим психом.
И похоже, главное упущение — Юрико Кобаяси.
— Почему ты так напряжен? — спрашивает серийный убийца по имени Такэо. — Почему все время молчишь? Может, попытаемся решить все наши проблемы сейчас, раз представилась такая возможность? Я с удовольствием выслушаю твои претензии…
Возвращается Муцуми с подносом. От одного вида этого расписного чудовища меня начинает тошнить. Теперь на нем четыре чашки с матово поблескивающими пузатыми боками. Она расставляет чашки перед нами.
— Тебе со сливками? — спрашивает она у брата-маньяка.
— Как всегда, сестренка, — улыбается он. Весь этакая сплошная братская любовь.
— А тебе, Юри-тян?
— Нет, спасибо.
— Черный кофе вреден для цвета кожи.
— Хорошо, добавьте, пожалуйста немного сливок…
Мы сидим вчетвером и пьем дрянной кофе Муцуми. Они втроем на длинном, как посадочная полоса, диване. Я напротив, в кресле. Между нами естественное препятствие в виде дурацкого столика. Диспозиция ясна. Расстановка сил не в мою пользу, у них явное численное превосходство. К тому же, моя позиция не является особенно выгодной. Это не укрепленная возвышенность со сложной системой траншей, долговременных огневых точек и бетонных капониров, опоясанная минными полями и рядами колючей проволоки. Всего-навсего старенькое кресло. Долго мне здесь не продержаться.
Они молча пьют кофе и смотрят на меня. Точнее, смотрят только брат с сестрой. Их глаза кажутся мне стволами береговой батареи. Проблема в том, что я не крейсер и не линкор. Я просто уставший и запутавшийся неудачник, возомнивший себя спасителем чуть ли не всего человечества. Ага.
Юрико достает из заднего кармана джинсов металлическую пилку для ногтей и начинает с сосредоточенным видом поправлять маникюр.
— Ну, так что, — говорит Такэо, — может, поговорим, как взрослые люди? Или будешь и дальше строить из себя обиженного ребенка? Кстати, не совсем понимаю, чего ты так разобиделся? Неужто только из-за Юрико? Как видишь, она жива-здорова, так что поводов для конфликта вроде больше нет.
Интересно, он на самом деле считает, что не сделал ничего особенного? Очень даже возможно. Только наши точки зрения на этот счет не совпадают.
— Не думаешь, что вся проблема в тебе?
О, да, конечно. У меня очень отсталые взгляды на жизнь. Я уверен, что доводить до самоубийства людей нехорошо.
— В том, что ты даже не пытаешься разглядеть, что окружает тебя. Живешь в рамках своих представлений о мире и не хочешь знать ничего другого.
Я думаю о том, что психи обожают создавать новые ценности. Если у тебя конфликт с окружающим миром, можно изменить себя, а можно сказать, что все вокруг — неправильно устроено. Второй выход для таких вот ненормальных.
— Если ты будешь молчать, у нас не получится конструктивного разговора. Поверь, я очень хочу разрешить все недоразумения. Ты мне нравишься. Правда… А тебе, Муцуми?
Она кивает, не глядя на меня.
— Вот поэтому я и не хочу, чтобы между нами были нерешенные вопросы. Я же тебе говорил — я не псих. Не свихнувшийся маньяк… И я не убиваю людей просто так, для развлечения. Если захочешь, мы обсудим эту тему. Может быть, тебе откроется нечто новое… Но для этого ты должен перестать закрываться от меня.
Донельзя абсурдная ситуация. Я чувствую себя, как школьник-хулиган перед собранием учителей. Меня упрашивает исправиться добрый и заботливый директор, а такие же добрые и заботливые учителя с мягким укором смотрят на меня и покачивают головами. Остается только шмыгнуть носом и с поклоном извиниться перед ними за свое упрямство. Полнейший бред. Никогда бы не подумал, что общение с маньяком может вызывать подобные чувства.
Чтобы избавиться от этого дерьма, я разваливаюсь в кресле. Заставляю себя посмотреть прямо в эти так и лучащиеся доброжелательством глаза. Я откашливаюсь, я смотрю на испачканный краской плавник карпа, я незаметно вытираю влажные ладони о кресло, и говорю:
— Давай поговорим, если ты так хочешь… Что тебе от меня нужно?
— Мне? Ничего. Не я ведь разыскивал тебя, а наоборот. Так что это я хочу послушать, зачем тебе понадобился.
Ну, вот так примерно. И что ему ответить? Я вдруг понимаю, что оказался в тупике. Больше всего я хотел найти Юрико. Спасти ее. Вот она, здесь, передо мной. Жива, здорова, неплохо выглядит и, судя по всему, не очень-то нуждается в спасении. По идее, я могу встать, поблагодарить всех присутствующих и спокойно отправляться в отель. Зная, что этот обаятельный психопат-маньяк-убийца, продолжает вести привычный образ жизни. Оказывается, чувство ответственности не пустые выдумки.
— Ты, похоже, и сам толком не знаешь, — мягко говорит Такэо. — Я тебе помогу. На самом деле у тебя не так много вариантов, из которых можешь выбирать. Сдать меня полиции — отпадает сразу.
— Почему?
— Во-первых, у тебя нет никаких доказательств. Во-вторых, для них ты сам убийца. Кто будет слушать твои рассказы обо мне? Согласись, это будет похоже на попытку отвлечь внимание.
Я молчу. Муцуми молчит. Юрико молчит. Говорит только псих. Эти две дуры смотрят на него с восхищением.
— Ты можешь просто уехать и забыть обо мне. Это был бы идеальный вариант. Но, насколько я понимаю, он вряд ли тебя устроит. Ты ведь из «общества помощи всем на свете», верно? Еще ты можешь убить меня, — он улыбается. — Чтобы ты не думал, что это пустые слова, держи…