Джон Кинг

Ана Рейес

Дом в соснах



Ana Reyes

The House in the Pines

Фабрика футбола



© 2023 by Ana Reyes

КОВЕНТРИ ДОМА

© Клемешов А., перевод, 2023



© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Ковентри – полное ничтожество. Хреновая команда и еще более хреновые болельщики. Гитлер знал, что делал, когда сравнял городишко с землей. Ничего хорошего, кроме Specials, из Ковентри не вышло – и то, это ж было давно… А теперь – равнина, братан – и даже не подраться с ними толком в последнее время. Пик случился пару лет назад, в Хаммерсмите – пересеклись с толпой типических, блин, среднеравнинных-закоренелых, рыщущих чего выжрать посреди центра.Человек пятнадцать, наверное. Невысокие мудаки, бритые, усы, все дела. Накаченные в прошлом ляжки – брюшки лягушачьи – пивные. Вид у них был, конечно, словно они должны пасти овец на ферме Эммердейл всю жизнь без остатка. Они нас засекли на подходе и рванули. Говном тащило повсюду, даже от бензозаправок, – а для Хаммерсмита это событие.Вообще, глупо получилось. Им надо было организоваться в ближайшем пабе и сидеть рыла не казать – мы же их даже не искали, на фига… Они же ничего толком не умеют, эти Ковентри. Мы вообще-то шли к Кингз Кроссу, встречать Тоттенхэмских с Лидса. Жидов по субботам бьют… Но эти сосунки нарвались. Сам понимаешь – когда кто-то делает ноги – ты, как собака, бросаешься вслед – инстинкт, думаешь после. В основном. А скорость они развили нехуевую -максимальную для таких богом забытых конечностей. Знаешь, как сейчас вижу эти красные морды, отражающиеся в витринах с уцененной техникой и банками фасоли. Мы прямо дышали им в шеи, и тут парень, который их как бы вел – как баран стадо на скотобойню – помчался на парковку. Думаешь, они чуяли запах крови и слышали звук ножа по точилу? Только нс эти козлы. Нет, блин – прямо иа парковку, к последним субботним покупателям, а те шарахнулись и пропустили нас. Ну, мы отмудохали их и отпустили – пришлось работать быстро – всяко разно позвали бы мусоров, так иль иначе. Ну и… Счет в нашу пользу – им хватило до следующей недели.Харрис присутствовал – исполосовал какому-то мудаку рожу своим охотничьим ножом. Он потом говорит: «Надо было расписаться на его морде, на тот случай, что если мужик выживет, детишкам будет ясно – папа в Лондон ездил. Что не проебал он жизнь свою на овечек и баранов, а пожил – видел свет». Но, ясен перец, это он шутит. Он так шутит, старик Харрис. Он типа не садист – знаешь, такие, как в газетах пишут, дадут детишкам раствор – и очко раз, и раскрылось, бери не хочу… У нас времени не было – зашли на парковку, вышли, оперативно. Прямо в метро Хаммерсмит, не успеешь ты даже проорать Гарри Робертса. Проучили ребят из славного города Ковентри. Не хрен разгуливать и выебываться. Надо выпить после матча – пиздуй из Западного Лондона, здесь – не святой источник.Час дня – время выпить перед матчем. Неделька на складе выдалась тяжкой, а пиво помогает забыться и настроиться на лучшее. Когда складываешь коробки всю неделю, одна к одной, это брат – ие… сам понимаешь. Трешь картонку о ладошки восемь часов в день – забываешь как оно, по-настоящему… Становишься пультом – и мозги уже не те. Хуже всего двадцатикилограммовые коробки со скороварками. Четыре тыщи таких сучар – ничего нс поделаешь – грузи-изнемогайся пару-тройку часов все это дело на поддоны, а Стив из Глазго, болела Рейнджере, сует свою вилку туда-сюда-обратно. Длинный, худющий обормот – орет «Ебать Папу» всякий раз, как бросает поддон на полку. Он тот еще тип – Иэн Пейсли в натуре, из тех Рейнджеровских фанатов, которые все время треплются о политике, спят и видят себя на битве при Бойне. Тоже мне – король Билли, блин. Ну, вообще-то, юмор он понимает и иногда снисходят до Челси, особенно теперь, когда изгнан с Айброкса. Говорит, Челси – классная протестантская команда. Никого даже по имени не знает из состава… но всяко ходит. Не со мной, впрочем.Этому столику больше не наливать. Счет со всеми этими тайными вылазками вырос до беспредела – так что надо себя контролировать. Не то, что раньше. Не так, как в детстве – когда сидишь у телека и смотришь беспорядки на футболе, а Джимми Хилл комментирует, или не он, а еще какой-нибудь безмозглый хуй за кадром, и тут такие замедленные повторы – круто. Теперь не то, камеры и полный контроль. Но это все равно херня, потому что прорывы на поле и мор-добойка в зоне доступа камер – ничто по сравнению с тем, что происходит за стадионом. Настоящие буйные бесчинствуют за версту от стадиона – в метро и переулках, а не за воротами в момент гола, когда объективы камер лезут тебе в ноздри. Это буйство – беспредельно. Ты не можешь изменить человеческую природу. Мужик всегда будет пиздить другого мужика, а напиздившись – отправится трахать телку. Такова жизнь. Вот Марк, например. Результат – налицо:

Посвящается Бонку, маме, папе, Баббе, Брайану и Хильде
Глубоко в этих лесах есть дом, который легко не заметить. На самом деле большинству людей хватило бы одного взгляда в его сторону, чтобы заявить, что там ничего нет. И они были бы не так уж неправы. На его месте остались лишь руины, осыпающийся фундамент, заросший сорняками. Дом заброшен давным-давно. Но стоит присмотреться внимательно к земле вокруг, к бетону, покрытому шрамами от солнца и льда, – и вот уже видно, где располагался камин. Если вглядываться достаточно долго, вспыхнет искра. А если раздуть ее, она превратится в пламя, в теплый свет в этом холодном темном лесу. Если подойти ближе, спасаясь от холода, можно обнаружить, что огонь разгорается все сильнее, ощутить, как дым щиплет глаза, окутывает запахом горящей сосны, который превращается в сладковатый аромат духов, а затем смягчается до запаха пальто твоей матери. Она что-то шепчет в соседней комнате. Обернись, и вот уже появляются стены, робко, как олени, выходящие из-за деревьев. Застывший бетон становится ковриком. Сними свою обувь, задержись ненадолго. Снаружи усиливается ветер, и начинают доноситься быстрые щелчки и дребезжание – должно быть, это стекло в оконных рамах. С неба сыплется легкий снежок, укрывая этот уютный дом, укладывая его на ночь. «Доброй ночи, милый домик. Спи, мышонок, спи, зайчонок!» Помнишь? В кои-то веки нет причин вставать, не за кем гнаться или от кого-то убегать. Из кухни доносится запах дома, звуки готовящегося соте. Это мир – такой, каким он был когда-то, до первой боли, первых ожогов, первых потерь. Вот почему ты это делаешь.

«Кто-то шепчет баю-бай. Поскорее засыпай!»

Хорошенько выспись, потому что когда ты проснешься, этого дома уже не будет.

Один

Майя еще не знала об этом, но видео уже начало распространяться в социальных сетях. Зернистый шестиминутный фрагмент видеозаписи с камер наблюдения, который был достаточно странным и тревожным, чтобы набрать несколько тысяч просмотров в день выхода в эфир, но недостаточно зловещим, чтобы стать вирусным, и недостаточно жутким, чтобы вдохновить на повторные просмотры. Во всяком случае, для большинства людей. Однако для Майи его существование перевернуло бы с ног на голову все, что она строила для себя последние несколько лет, эту порой легкомысленную, но в целом солидную жизнь вместе с Дэном, который тихо похрапывал рядом с ней в постели.

– Вчерашняя телка, – говорит, – сучка еще та. – Он чешет себе яйца для пущей убедительности. – Я упал в се хате в Уовдсворте, она мне предоставила банку Хайнекена и сказала сидеть в гостиной. Ну я сижу, тереблю пульт телика -и обана – она, вся напомаженная и в развратном белье. Свежевыбрита и открыта жизни, подходит, падает и достает мой член.Он смотрит на пару парней – они входят в паб. Джим Барнс из Слау и еще один, не узнаю. Высокий мужик с серебряной сережкой в ухе. Вид у него убитый – фингал под глазом и царапины на скулах – хорошее начало уикэнда.- Ну, она начала сосать, а тут этот лысый диктор по телеку беседует с секс-терапевтом. Знаешь, закомплексованной такой кошелкой – наверняка ни разу в жизни толком не трахалась. Безопасный секс, тюти-пути, и голубые виноваты, что СПИД не спит.Барнс идет к стойке и заказывает выпить. Он не один в баре, друганы щучат и он покупает им пиво. Соблюдает. Слау, конечно, наркопрнтон, но болеет за Челси. Жопа полная, но болеет за Челси. Кройдон тоже вроде стал за Челси. За Вест Хэм стоит Дагенхэм, а у «Шпор» есть Стивенэдж. Ради Бога. Кушайте – не подавитесь.- Ну вот, эта лысая башка кивает и кивает по телеку и слушает эту кошелку, а моя телка – сосет. Добавить? Лысина в телеке и бритая пизда, а я сижу и пью свой Хайнекен, склонившись ласково на ее плечо. Этот телегерой делает пару тысяч за час, а меня делает какая-то грязная сука из Южного Лондона.Марк любит жаловаться. Ясный перец – что это за жизнь? Тебе отсасывает гелка, а секс-терапевт виртуально наблюдает за этим грехом. Все эти телеэксперты – чудовищные уродки, и если все так, как это Род описал – эту телку вчерашнюю Марка, – если это, как бы правда, то, скажем так, она – не Мона Лиза. Род вообще ограничился своей рукой… и большой шаурмой – купил за углом рядом с метро. Неподалеку от Палэ, где тусуются негры и фрики всякие. Притворцы еще те, при малейшем стреме сразу забиваются в эти забавные пабы, где пинту лагера можно выпить только из-за его цены, если тебе приспичит телку снять по-быстрому или пару парней-малолеток забацать по харе. Просто так. Род вообще-то не впечатлился Марковой телкой. Ему кажется – она левая. По его словам она безбашенная. Всяко-разно – ее подружку он довел до угла.- Она была готова, так ведь? – сокрушался Род. – Идём к ней домой – она живёт со своей мамашей у эстакады. Сидим, ждём, когда мамаша пойдёт спать, и когда она в конце концов уходит, я думаю, ну вот, я в игре, но мой змей не хотел вылезать из норки, так что ей пришлось потискать меня на диване. Я кончил на её подушки с фазанами – она разозлилась. Говорит, индийские подушки, на рынке Уэмбли купила. Я ей сказал, ладно, забудь, и ушёл. Меня достала вся эта поебепь. И кровью от неё пёрло. Чего задерживаться, когда кончил? Пошёл я вниз по улице и чуть не напоролся на шеппердбушских раггамаффинс. Цепи, кожаные куртки и узоры на башке. Чертовы малолетки, и я подумал, ладно, в следующий раз разберёмся, сынки черномазые. Когда один, надо быть осторожным. Любой из них может быть вооружен, и я бы сейчас, возможно, уже дохлым был, и не сидел здесь, а БЫ бы слушали Марка, как он классно перепихнулся с королевой красоты.- Так и есть. Чего время зря тратить с такой свининой, как твоя бикса прошлым вечером, когда можно отдохнуть с тёлкой, которая ради тебя прикид надела, да ещё и презы купила сама. Спальня у неё – в зеркалах полностью, плюс широкий выбор презиков – красота. Мне обычно пофиг, но тут – все пачки открыты, и она достаёт гель, тюбик полупустой – девчонка, несомненно, трудилась. Если бы мы сегодня с кем-нибудь серьёзным играли, я бы после минета ушёл и выспался бы как следует. Но поскольку у нас всего лишь Ковентри в меню, я пустился во все тяжкие. Тёлка развратная оказалась. Сглотнула, не задумываясь, как автомат, не размышляла ни секунды. Единственный недостаток – кусачая как сучка. Укусы так и остались на руках и спине. Больно, блин. Её нужно на диету срочно сажать.Я иду к бару и покупаю раунд. Обслуживание здесь всегда медленное, могли бы набрать побольше штата, раз Челси играет дома. Вечно так. Мы никуда не уйдём всяко, вот они и заставляют нас ждать. Пиво на вкус разбавленное, в пластмассовых стаканах, никто не порежется. Смысл в этом есть, но с другой стороны – из-за этого у пива вкус мочи. Это тоже фан-паб, и его обустроили после битвы Челси с Вест Хэмом несколько лет назад, это был пик первых «Охотников за головами».Время одиннадцать утра и ICF начинают заполнять пабы Челси. То был золотой век. Вест Хэм ненавидит Челси, так же как мы ненавидим Тоттснхзм. Они считают – мы болтуны, а Восточный �Она еще не смотрела видео, потому что избавилась от всех экранов, не желая, чтобы их синий свет мешал ей спать. Чего только она ни перепробовала, чтобы уснуть: мелатонин, обратный отсчет от ста до одного, а затем всё сначала: приняла ванну и выпила немного сиропа от кашля, но ничего из этого не помогло. Шла третья подряд бессонная ночь. Она переехала к Дэну в начале этого месяца, но уже могла бы легко нарисовать по памяти форму каждого пятна от протечек на потолке, разветвляющиеся линии каждой трещины.

�ондон – самый что ни на есть настоящий Лондон. И что в челсинском мобе полно мелкого жулья. Они заходят, их горячо приветствуют, а мы припёрты к игровым автоматам. Они думают, они все родственники Креев. Билл Гарднер с твоими кукурузными хлопьями и газета «5мя». Вернутся сюда через пару недель. Тоттенхэм сначала, потом Вест Хэм. Лучше не бывает.Дэйв Харрнс стоит у бара и жалуется, что его другу дали полгода за то, что тот в Камбервелле раскроил щёку копу. Говорит, тот не знал, что парень был полицейским – он стоял рядом с клубом и не был на службе. Когда он стал выёбываться, его приятель дал мусору в глаз. Ему показалось, что тот был кокни-версией Йосссра Хыоза. Нос тоже ему разбил и легавые уж постарались его отыскать. В обычной ситуации не стали бы, а тут… Они о своих пекутся. Полгода, конечно – не смертный приговор, но тоже срок. По словам Харрнса, парень миллуоллский. По акценту чувствовалось. К Миллуоллу есть скрытое уважение, и кое-кто из их парней облагодельствовал Челси в разные годы, но когда мы с ними играем, это война.Странно всё получается. Это как с черными. Люди говорят, что ненавидят ннггеров, но если у них есть друг – чёрный, то он нормальный. Или если он осел тут, то он челсии-ский ниггер. Или если играем за границей, то все англичане нормально общаются, хотя и бывают стычки, между Челси и Вест Хэмом, например, потому что некоторые разрывы слишком глубоки. Хотя, в общем-то, мир состоит из отдельных людей, а не из мобов, поэтому механизм и работает. Но с Тоттснхэмом никто не дружит – жиды, а скаузеры – мелкое пиздливое ворьё. Поговори с фанатом Май 10 – он тебе выразит своё мнение о скаузерах.Харрис поворачивается ко мне, пока я жду, когда меня обслужат. Он псих, но умудряется держать себя в руках, в отличие от некоторых парней здесь, в пабе. У пего есть мозги, и он их использует как надо. Своя компания по установке крыш, или что-то такое Ему лет тридцать пять, свой человек, давний!- Половина двенадцатого – поезд на Тоттенхэм с Кингз Кросса. Выебонистые жиды были тут в прошлом году, обрабатывали наши пабы. Сегодня будет тяжкая суббота, ни как обычно. Здесь такие вольности не проходят. Вы, ребята, с нами там будете? Я еще организовал автобус в Ливерпуль, дайте мне знать, если вам места нужны будут. Мы в Норт-хэмптоне на обратном пути останавливаемся Хороший город, чтоб по пабам пройтись – погулять, и потом до Лондона час всего по шоссе. В автобусе туалет и видак, а водила – настоящий Шедский скин образца 69-го года, так что он с нами в Нортхэмптоне до упора будет. Путешествие с комфортом, билеты будут заказаны. Дай мне знать, пятнадцать фунтов с носа за автобус плюс билет на матч, если вам надо.Бармен – ленивый козёл, и часть парней уже начинает раздражаться, говорят ему вынуть палец из жопы – начать работать. На Ковентри никогда много народу не приходит, но они всё равно не спешат. Измываются как могут и заставляют народ ждать. Мы ведь всего лишь футбольные фанаты, но если бы мы решили перевернуть паб вверх дном, они бы сразу подсуетились. Но нет смысла ссать в своём лифте. А если ссышь, то надо незаметно. В конце концов черноволосая тёлка с хвостом доходит до меня. Наливает и смотрит то на стакан, то на стену, как будто меня нет, так что я фиксирую взгляд на её сиськах, чтобы дать о себе знать. Она краснеет, глупая корова. Я беру три пинты, отношу их к столу, а Марк говорит о ливерпульском матче.У него есть двоюродный брат Стив, живёт в Манчестере, говорит, мы можем остаться у него после матча. Манчестер будет получше Нортхэмптона, если есть где заночевать – не надо беспокоиться о дороге в Лондон. Мы столько раз были на Олд Траффорд и Мэйн Роуд, а центра так и не видели. С футболом всегда так. Только если специально не организуешь всё и заранее не приедешь, ничего кроме вокзала и парковки не увидишь – копы сопровождают, вокруг местное быдло. Местные из кожи вон лезут до тебя докопаться, и если голова варит – ты найдёшь способ улизнуть от сопровождения и найти их. Обычно этим всё и кончается. Приезжаешь, смотришь матч, если повезёт – побьёшься, и назад.Олд Траффорд – классная площадка, и когда пишут, что Ман Ю – крутой клуб, в глубине души соглашаешься – так оно и есть. Когда едешь в места, типа Олд Траффорд или Энфилд – это дополнительный стимул. В футболе важна атмосфера. Если бы трибуны были пустыми, и не было бы шума – смысла ходить на матчи бы не было. У Челси было несколько классных акций в Манчестере. Молотьба на Мэйн Роуд, когда мусора не контролируют ситуацию -вещь хорошая. Мобильные драки за стадионом. В прошлом году, когда мы шли к автобусу, толпа моссайдовских ниггеров стала кидать в нас кирпичи, мы пустились за ними. Они побежали вдоль дороги, потом опять стали бросать кирпичи. Мы опять за ними, и они снова пустились бежать. Нам пришлось это дело оставить – дыхания не хватило. Нас было человек двадцать всего, может быть они пытались заманить нас в ловушку. Есть много способов умереть, но попасться в лапы мосссайдовских фанов Ман Ю – не в десятке любимых. Ниггеры не церемонятся. Репутация заставляет, и когда видишь ниггера в белой толпе, знаешь наверняка – работать будет он.- Если поедем на автобусе с Харрисом, можем потом доехать из Ливерпуля в Манчестер на поезде, – говорит Марк. -Или если мой брат пойдёт на матч, то он нас подвезёт, помоемся, перекусим, и в город. Стив говорит, там не только Коронэйшн Стрит. Есть классные места. Дешёвое пиво и биксы северные приветливые. Кстати, вчерашняя тёлка тоже была приветливая, зеркала тряслись, когда её сзади делал. Билась головой об стенку, соседей будила. На какое-то время пришлось даже глаза закрыть и думать о Родине – свет с улицы бил по зеркалу, и мне казалось, что член в стенку вошёл. В один прекрасный день это зеркало отпадёт, и в Уонд-сворте найдут куски двух незнакомцев.Домашний матч с Ковентри – всегда немного подстава по сравнению с Ман Ю или Лидсом. Разные бывают тоскливые домашние матчи, но всё равно приходишь, а чего ещё делать? Мы сидим, немного с похмелья после вчерашнего, потом без двадцати три допиваем и встаём. На Фулхэм Роуд скапливается народ – идут к стадиону. Мы ждём, пока на перекрёстке остановятся машины, и огибаем полицию перед Фулхэм Бродвей. Воняет конским говном и гамбургерами, копы на лошадях кричат толпе не задерживаться при входе.Полный копов автобус движется медленно, они фиксируют всех, кому нет сорока. У церкви – лотки с фанзинами и сувенирами. Дети в сине-белых шарфах держат отцов за руку. У входа на северную и западную трибуну ещё полицейские автобусы, непонятно, чего они растревожились – ничего ведь не будет. Пьяный старик падает на асфальт и к нему подходят три копа. Молодые и выёбистые, и если бы была толпа поприличней, и не было бы этих ёбаных камер на домах, они бы получили по заслугам. Но на них форма, они при исполнении, и забирают безобидного пьяницу. Закидывают его в воронок сзади, со злобой явно переигрывают.- Я зашёл сегодня к Энди Маршаллу, – говорит Марк, подавая билет старику за металлической решёткой у турникета. – Я Маршалла уже пару лет точно не видел, а он живёт рядом с этой биксой в Уондсворте, так что, думаю, проверю, жив ли курилка. У него длинные волосы и борода -вылитый хиппи. Сидит перед теликом, смотрит Шварцнег-гера по видаку. Думает, он получеловек, полумашина. Начал тяжестями заниматься. Говорит, убивает время, пока работа не нашлась. Хочет вступить в стрелковый клуб и завалить двадцать мишеней одной пулей.- Они должны подписать его и отправить куда-нибудь подальше, – говорит Род, поднимаясь по ступеням и держась за поручни. – Маршалл был Особым Констеблем. Хотел стать копом, но мусора его не приняли – даже у них есть стандарты. Он из тех парией, что просиживают перед телевизором целыми днями, а потом выходят и делают Хангер-форд. Представь этого парня с пушкой в Уондсвортском торговом центре. Пройдётся по толпе, думая, что он – Арни, джунгли патрулирует.Мы поднялись наверх по лестнице, ведущей на западную трибуну. Прекрасный ясный день, я оглядываюсь вокруг, смотрю, что происходит. Хороший вид отсюда, и я вспоминаю тот вечер с золотым закатом, когда снаружи северной трибуны появился Вест Хзм. Мы уже были тогда на стадионе, когда началась драка на Фулхэм Роуд. Я слышу полицейские мегафоны. «Приезжие, продвигайтесь! Северная трибуна справа! Всем оставаться на тротуаре!»- Прибывают дополнительные воронки, копы всерьёз подошли к делу.Камеры стараются, работают, фиксируют жизнь. Горы плёнки с лицами для последующего разбора. Мы идём отлить, ждём, когда освободится место. В писсуарах литры мочи, одна из тех суббот, когда просто пьёшь пиво и не ожидаешь проблем. Мы показываем наши билеты ублюдочного вида стюарду и оказываемся на западной трибуне. Смотрим на приезжих, сколько народу приехало. Несколько сотен Ковентри мелкими группами. По всему стадиону куча незаполненных пятен, хотя до матча ещё осталось время. С такими ценами за билет, ни хера удивительного – столько проплешин.Мы сидим па своих местах, все обычные персонажи уже здесь. Харрис сидит в двух рядах от нас впереди, рядом с двумя шляпочно знакомыми мне злобными перцами, похлёбывает чай. Парень он не очень уж здоровый, но хороший организатор и всегда готов замутить. А больше и не надо. Здравого смысла немного и уверенности в себе – это производит на людей должное впечатление. Мусора знают его в лицо, и забирали не раз, но как-то у него получается не схватить сроки типа тех, что получили парни в ходе операции «Личная Цель». Он осторожный и учится на своих ошибках, делает выводы.Камера над крышей фиксирует наши грехи, и только малолетки и идиоты переступают определённую грань. Надо быть дураком, чтобы сделать это, хотя, конечно, иногда зашкаливает градус, и тогда газеты публикуют фотки и начинают охоту за ведьмами. Не верится, что были времена, когда можно было бесноваться внутри стадиона и не попадаться месяцами. Как северная трибуна Челси, когда я ещё малой был. Они же вскипали при первой возможности. Зверели регулярно, словно по расписанию. Миллуолл и Вест Хэм в Шеде – все на ушах стояли.- Эта тёлка вчерашняя, – говорит Марк, – бьётся башкой об стену, говорит глубже-глубже. Что она себе думала, я что, вообще, марафонец? Ныряльщик на большую глубину? Это же, блядь, не Олимпиада. Если ей такое по нраву, пусть идёт Маршалла навестит. Парню требуется серьёзная секс-терапия. Не потрахается в ближайшее время – начнёт убивать.- У него была когда-то большая коллекция порно, – задумался Род. – Где-то больше ста фильмов. Сидел часами после паба, держал пульт, картинку фиксировал. Я ничего не говорю, мне иногда по приколу порнушку посмотреть, как и любому, но потом надоедает смотреть, как кто-то другой делает то, что ты сам вроде должен делать. А он чем больше смотрел, тем больше покупал. Немецкие и голландские штуки. Жёсткие варианты, за них в Дувре вяжут. Только таможня может жёсткое порно смотреть.Это было, когда он жил в Хаммерсмите. Мы его со школы знаем. Примерный был мальчик. Похожий на миниатюрного банковского клерка. Я у него оказался однажды с группой других ребят, и тут он ставит кассету с групповым изнасилованием – тёлка и толпа солдат. Никаких звуков -только классическая музыка, Моцарт или Бетховен, что-то такое. Мёртвый немецкий козел всяко. Девчонка пытается от них отбиться – их четверо или пятеро, по очереди её делают, пока один работает, остальные её держут. Я ел свою китайскую еду в тот момент, и меня такой секс не прикалывал, а Маршалл сидел и ржал. Солдаты хреново играли, а девчонка ничего. Мне как-то всё-таки не по себе стало – видеть как с девчонкой вот так вот обращаются.Когда фильм закончился, Маршалл сказал, что это не актёры, и всё по-настоящему. Сто фунтов заплатил за кассету. В Олдершоте снято. Настоящее изнасилование. Парни поржали, но было заметно, что им это всё не понравилось. Надо быть охуенно повёрнутым, чтобы снимать настоящее изнасилование. Целить камеру на армейские задницы в процессе работы. Завести их, заплатить, а потом отправить в тюрягу лет на десять. Я извинился и свалил. После того, как я ушёл, Джон Николсон пригрозил ему кухонным ножом. Дал ему по башке и назвал мудаком. Потом разбил телевизор стулом. Единственный приличный парень оказался.Громкоговорители распевают «Ликвидатор» – челсинский гимн шестидесятых Гарри Джея и Всех Звёзд. Классика ска, из эпохи скинов. Затем «Синий – наш цвет» Питера Осгуда и Алана Хадсона в студии Top of the Pops. Выходят команды, мы встаём и аплодируем. Игроки машут руками, и начинается предматчевая мудотня. Толпа выглядит немного пореспектабельней, чем в прежние времена. Мужики идут с пабов. Начинаются речёвки, несутся по всей западной трибуне. Копы сидят на контроле. Площадка блестит зеленью на солнце. Харрис смеётся вместе с Билли Брайтом. Марк смотрит в свою программу, ноет про цены, Род поднимается и добавляет шуму. Я сижу и жду, когда капитаны с судьей подкинут монетку и начнётся матч. Ковентри вроде как запевает чего-то, и половина западной трибуны оглядывается в их сторону. Мы поднимаем правую руку и показываем им «дрочилы».

Повернувшись на бок, Майя напомнила себе, что нужно раздвинуть шторы. Включился обогреватель в изножье кровати – белый шум, который ей обычно нравился, но сейчас дребезжание металлической решетки раздражало ее. Откинув одеяло, она встала и натянула фланелевую рубашку поверх нижнего белья. В квартире было холодно, центральное отопление не слишком спасало, хотя ее кожа была влажной от пота.



Деревянный пол приятно холодил ноги, когда она шла по темному коридору, минуя вторую спальню, сейчас пустую, если не считать велотренажера, который они с Дэном купили на Craigslist[1]. Она никогда особо не украшала комнаты, которые делила с разными соседями еще со времен колледжа, – ни постеров, ни фотографий в рамках, ни даже диванных подушек, но в последнее время, заканчивая работу в Kelly’s Garden Center, стала наведываться в T. J. Maxx[2]. Просто пересекала парковку и направлялась прямо в отдел домашнего декора. Приобрела там журнальный столик, коврики и другие вещи, которые на самом деле не могла себе позволить.

ДЕЛАЯ НОГИ

Майя строила планы на это место. Она была полна решимости сделать все, чтобы почувствовать себя здесь как дома.



Время близилось к утру, серый зимний свет выхватывал в гостиной недавние покупки: кофейный столик взамен того, который забрал сосед Дэна по комнате, когда уходил. Новые полки для многочисленных книг, привезенных ею, вдобавок к библиотеке Дэна. Новый диван, обтянутый темно-зеленым бархатом, и висевший над ним единственный предмет декора, который она привезла с собой из родного дома, единственное произведение прикладного искусства, которым она занималась последние семь лет.

Плетение майя размером примерно с банное полотенце. Красные, желтые, зеленые и синие ряды символов переплетались в гобелене и напоминали цветы и змей. Для Майи он был больше, чем просто украшение интерьера. Она не знала точного значения символов, но слышала, что где-то в горах Гватемалы живут люди, которые могут их прочесть. В темноте по пути на кухню она прошла мимо гобелена. В раковине с вечера стояли грязные тарелки, измазанные соусом болоньезе. Ей нравилось готовить с Дэном на их новой кухне, от еды исходил аромат чеснока и свежих помидоров, но на вкус она была не очень. Или, возможно, Майя просто была не голодна.

Или, возможно, ее желудок был сжат, как кулак. Дэн спросил, не случилось ли чего, она ответила, что с ней все в порядке, но это было не так. Открыв шкафчик, она отодвинула в сторону несколько кофейных кружек, стаканов и бокалов для вина, пока не нашла то, что искала. Рюмку в одну унцию. «То что нужно», – сказала она себе, и полоска с их фото, прикрепленная к дверце морозилки, напомнила ей почему.

Фотографии были сделаны на прошлый Хэллоуин в фотобудке в баре, где они провели ночь, танцуя с друзьями. Майя выступала в роли Сказочной ведьмы, персонажа, которого она придумала, пока в последнюю минуту искала костюм в Goodwill[3]. На ней были пара блестящих крыльев, остроконечная черная шляпа и синее платье с блестками на воротнике. Каким-то непостижимым образом это одеяние принесло ей второе место в конкурсе костюмов.

Дэн изображал Макса из «Там, где водятся чудовища». Было трудно найти серую пижаму, достаточно большую, чтобы она села на его крепкой фигуре, не говоря уже о том, чтобы она не выходила за рамки этических норм, но Дэн начал искать ее заблаговременно. Затем пришил сзади на штаны пушистый хвост и сделал себе корону из ненужных золотых пластиковых карт.

Эти двое во многом отличались друг на друга; она была миниатюрной и на удивление подтянутой для человека, который никогда не занимался спортом, в то время как он был большим и выглядел так, словно любил поесть, что соответствовало действительности. Он был голубоглазым и светловолосым, с короткой каштановой бородкой, носил очки, тогда как у нее была оливковая кожа и неоднозначная этническая принадлежность. Люди принимали ее за мексиканку, армянку, турчанку и даже индианку. На самом деле она была наполовину гватемалкой, на четверть ирландкой и на четверть итальянкой. Густые черные волосы и высокие скулы майя сочетались на ее лице с круглым подбородком и вздернутым носом ирландки. Возможно, они с Дэном выглядели противоположностями, но, присмотревшись повнимательнее, можно было заметить нечто особенное в каждой их позе, когда они находились рядом. Он словно все время слегка наклонялся в ее сторону, а она тянулась вверх, будто двигалась ему навстречу. Они выглядели счастливыми. И она казалась опьяненной – не совсем без памяти, но близкой к этому.

Она достала из морозилки бутылку джина. Белый пар заклубился из горлышка, когда она отвинтила крышку и, наполнив крошечный стаканчик до краев, подняла его, прошептала: «За здоровье!» – обращаясь к фото с их смешными изображениями, и дала себе слово, что завтра утром расскажет Дэну о причине, по которой она сама не своя последние несколько дней. Причину, по которой она не могла ни спать, ни есть. Она признается ему, что у нее ломка от транквилизаторов. Проблема заключалась в том, что Дэн не знал о пагубной привычке Майи. Когда они познакомились, она уже глотала их каждую ночь перед сном. Ничего особенного – когда-то давно у нее даже был рецепт. И было совершенно ни к чему откровенничать об этом с парнями, с которыми она встречалась.

Все ее отношения до Дэна длились не больше месяца. Но неожиданно тот же месяц с Дэном растянулся на три, и не успела она опомниться, как прошло два с половиной года.

Как объяснить, почему она так долго это скрывала? Или почему она вообще их употребляла?

И что бы подумал Дэн, если бы узнал, что таблетки куплены не в аптеке, а у ее подруги Венди?

Ты уже здорово набрался после десяти пинт пива, с нормальным музыкальным автоматом и бессмысленно тыкающимися туда-сюда молодыми телками – в основном шлюхами в мини-юбках, черный хлопок складывается на их задницах в графическую гармошку – не лучшее утешение для глаза после уже увиденного: нескольких голубых, торговцев краденым ненужным дерьмом и еще проституток, с ногами, расползающимися в стороны как по маслу. Ты говоришь им подождать немного, потому что выпиваешь со своими приятелями, опрокидываешь самое дешевое пиво раз за разом, и каждый заход – как будто оно последнее в твоей жизни. Восемь вечера, вот уже девять – вечер разгоняется как паровоз – чем дальше, тем быстрее. Обычный конец недели – впереди два дня без работы, и пиво – как мятный рай, ни дать ни взять. Охлаждает, освежает горло.Химические пузырики, незатейливо сварганенные душевными пивоварами для пивных вандалов. Народ, все мои приятели, пьют и пиздят ни о чём, ни о чём, что можно будет вспомнить завтра, а музыка – такая громкая, что нужно орать. Но электрический бит становится самым главным, вносит ритмичность в происходящее, отменяет мышление как факт и чтобы ты ни пиздел, чтобы ты ни выворачивал своим пустым языком – не важно. Чем больше ты напиваешься, тем больше ты понимаешь: одно в голове – другое на языке. Мог бы говорить о чём угодно. Хуй с ним. Лучше опустить денежку в автомат, нажать на кнопку, пройтись через страницы и выбрать песню. Всё очень просто. Даже полный балбес справился бы без труда. А вот к бару подобраться – трудно. Тут нужно быть наполовину невменяемым, чертовски упертым, таким как я сейчас, и мне наплевать на условности, я просто пробиваюсь сквозь толпу, прорываюсь к барменше с большими сиськами, рвущимися наружу из-под блузки. Она надувает свои пухлые накрашенные губки и ведёт себя пафоспо, даже агрессивно. Знает, что может так себя вести; как принцесса – ведь вокруг так много накачавшихся парией, все смотрят на неё, ей это просто охренно нравится, она обожает ситуацию – жизнь прекрасна – и ты говоришь ей: два вот этих, пива, милочка, да ты, с разрывающейся блузкой, сиськами, стучащими как молоты – неприкрытыми прелестями, заставляющими гормоны бушевать, а потому, если каким-то мудакам не нравится, что ты тут пробираешься, распихивая их, то пусть они заткнутся все, потому что ты пьян, ну а самое главное – ты тут с конкретной командой парниш, которые, если понадобится, пристроют кого надо головкой к расписному окошку бара и отправят целовать асфальт, чтобы так не смотрел на тебя и твоих друганов. Так, без проблем, ты доживаешь до десяти вечера, проносящегося перед тобой как ракета, все эти лица, освещенные сверху, смешиваются, цвет их мутирует после каждой пинты, люди начинают напоминать восковые фигуры, и вот он момент – последнего заказа, всегда неожиданный, слишком ранний, бледные лица растворяются в сигаретном дыму, в воздухе – запах духов, сладкий запах, но ты хочешь выпить ещё, заказываешь двойной раунд, опрокинуть по паре пинт па брата не повредит, а этот хрен за барной стойкой пытается выдавить тебя из «его паба», грубит. Теперь можно: он уже получил твои деньги, и касса просто лопается от них, он хочет свалить к себе наверх и усесться перед своим новым теликом с объёмным звуком, а касса – она полна твоих денег. Надо разгромить это место, разбить пару окон, пока эту шлюху-барменшу, стоящую па четвереньках, трахает хозяйский пес. Парни начинают ржать, представляя картину. Л хозяйский пёс на самом деле – ротвеллер, так что, давайте ребятки, допивайте, допивайте, джентльмены, ПАЖААЛЛЛСТА! А иначе напустят на вас собачку, он именно это имеет в виду, небольшой разогрев для кобелюги перед глубоким введением его члена в женскую анатомию. А на улице холодно, и ты хочешь есть, есть хочется страшно, потому что пиво вымывает желудок до блеска. А к гамбургер-вагону стоять под моросящим дождём идут только нищие недоумки, слишком далёкий этот поход за гамбургером, сделанным из кошачьих консервов, и вот вы все согласились – идём в карри-хаус. Его вкус – уже на языке. Красные бархатные обои на стенах и Рави Шанкар «за сценой» настраивает свой ситар, и хотя ты не признаёшься в этом, ты знаешь – звучит он волшебно, охуительно волшебно, особенно сейчас, когда ты пьяный и пялишься на тарелку с пловным рисом, удивительный звук, совершающий кислотные развороты у тебя на глазах, где-то там на дне тарелки, разноцветной и пригодной для мытья в посудомоечной машине. Настоящий звук бангры, без всякого электричества. Просто старый риши на вершине горы поглаМайя всячески оправдывала свою зависимость, говоря себе, что это не ложь, а просто недоговорки; что она хранит таблетки в своей сумочке в пузырьке от аспирина для удобства, а не для того, чтобы спрятать их. Все это время она планировала бросить, и уж тогда, уверяла она себя, как только ее привычка благополучно останется в прошлом, она расскажет Дэну.

живает проходящих тигров. Оргазм. Но в карри-хаус ещё надо войти. У тебя остается несколько минут собраться и сделать вид, что ты трезвый, хотя официант, ведущий тебя к столу, не покупается на эту туфту. Да и так всё понятно, наверняка от тебя несёт хмелем, или что за дерьмо они кладут в это пиво, хрен его знает – нереально вообще-то – даже не знать, какую херню ты пьёшь. То же и с едой в супермаркете. Думать об этом опасно, ну и хуй с ним. Деньги есть деньги, и официанту знакомо твое лицо. Выбирает лёгкий вариант, Это лучше, чем скандалить, плюс чаевые. Ребята из карри никогда не остаются внакладе. Тебе элегантно впендюри-вают горку пападомов и шесть пинт пива, и ты знаешь, что это Карлсберг, в карри-хаусах – всегда Карлсберг, ведь у индийской еды вкус уже не тот, если она не заливается Датсссссссским. Наверно, у них договор – оптовые закупки. Сварено датчанами для индусов, с любовью. Ну и правильно, вашу мать, так и должно быть. А что ещё им дала Европа, кроме нескольких левых сортов лагера? Не то, что Содружество, которое выкинули как собаку с чёрного входа. Нет уж. По мне, так лучше карри, хоть каждый день, чем это французское говно, которое едят зажравшиеся богатеи-пидоры. Хотят быть как французы, пусть уёбывают во Францию. Что хорошего лягушатники сделали для англичан? Пришли сюда в 1066 году, пробили какому-то челу башку стрелой и понастроили кучу каменных церквей. Потом они заставили богатых ублюдков говорить на своём языке, а всем остальным было сказано, что их речь -скверна. Да не пойти-ка вам на хуй? И с немцами они были заодно, когда те въехали во Францию во время войны. Кастраты. Никакой на хрен гордости. Я останусь верен своему карри и музыкальному центру JA. Ресторанчик, однако, заполнен до отказа, и тебе повезло, что тебя впустили, потому что нескольких парней разворачивают спустя пару минут – компанию пьяниц, реагирующих на жизненные реалии без смирения – не видят, что ли, ослы, что мест и вправду нет, ну не повезло тебе, парниша, ну что делать? А за соседним столом – четыре тёлки, старые потаскушки судя по внешнему виду, у двоих – фигурки вроде ничего, но рожи – помятые жизнью. Все, тем не менее, проёбанные насквозь, с вагинами как Тоннель Милосердия – наверняка. Как там у Stranglers в этой песне – что-то вроде про любовь в Тоннеле Милосердия, не помню, в детстве было. Хрен с ним. Они под шафе, оглядываются, и ты перекидываешься парой стандартных фраз, пока ждёшь свои папа-домы, а тёлки – глупы, как паровоз, ни хрена не понимают в карри, просто в поисках твердого члена всем нутром своим; потом им приносят корму – смысл какой вообще -прийти сюда поесть и заказать корму? Я бы постыдился так делать, когда перед тобой на столе меню, полное всяких вкусностей. Но это ж бабы, что с них возьмёшь. И при этом они ещё и заводят жалобную шарманку – о том, какое острое, как обжигает… Как это может быть острым, если эти козлы на кухне заливают корму йогуртом?! Или чем там ещё? Спермой, наверное… обхохочешься; ты им говоришь, так мол и так, в корме – литры спермы – официанты по очереди кончают в кастрюлю с соусом, точно говорю, они корчатся, кривятся, но не слишком, и вот приносят пиво, и ты накидывается на пападомы, делаешь основной заказ, бхаджи крутятся каруселью, ты опускаешь хрустящие кусочки в чатни, маринад лайма и манго, цепляешь кусочки лука – небесное наслаждение, то, что надо; говоришь с полным ртом. И вот уже – разные виндалу и мадрасские блюда, бомбейская картошка и гарниры бхинди бхаджи, дамские пальчики, ощупывающие твою промежность, но девушки по соседству – явно не дамы, точно нет. Ты заказываешь гору лепёшек; половину – обычных, половину – пешаварских. Официант уходит, и твой рот как плотина в сезон дождей. Пешаварские лепёшки – сплошной восторг, и ты рассказываешь корешам, как твой ирландский приятель отправился путешествовать через Иран и Ирак, было тяжко в пустыне, но какие ж там классные, достойные люди, и вот он оказался в Пешаваре, когда там была война с русскими, а сам город был оплотом моджахедов, упёртых пацанов. Местечко было реально злобное, Северо-Западный Край, Золотой Полумесяц, и вот он провёл там пару недель, не приходя в сознание. Кто-то тут говорит, надо быть осторожным с этими мусульманами, особенно с воинами пустыни – им ничего не стоит поиметь парня со спины, а твой друг утверждает: они люди достойные, никаких разводок. Всё равно надо поосторожней, лучше не рисковать, по крайней мере в Пакистане. Шлюхи по соседству всё время проявляют себя, не дают о себе забыть. В таких случаях среди них всегда найдётся говорливая корова-культуристка в увлажнённых чулках, правящая бал во главе остального стада. У этих всегда не закрывается рот, и ему соответствуют здоровые мышцы ног, которые они готовы выложить перед тобой как на блюде: только доедайте своё карри, мальчики, и заходите к нам на бокальчик чего-нибудь. А если всё по-честному, то поебаться. Но ты хочешь есть, действительно чертовски голоден. И ты хочешь, чтоб они заткнулись, потому что желаешь сосредоточиться на еде. Либо так, либо – идите на хуй, девушки. Идите и домогайтесь к какому-нибудь другому чуваку. Неважно к какому, мне важна еда. Мне важно видеть, как выезжает тележка с шипящей курицей тандорн и направляется к компании в двух столах от нас -похоже, служивые в увольнении: бритые головы, аккуратная одежда, безупречные клубные пиджаки, ничего утонченно-повседневного, типа Fred Perry, точно вояки, не в состоянии прочитать, что там у них написано на пиджаках, но знаю, что это какой-то герб, хрен с ним, ты не хочешь связываться, потому что армейские – всегда в поисках неприятностей, пара часов вне гарнизона – и парням уже надо в битву, это у них в крови. Королева, Родина и проломить кому-нибудь башку. Солдата солдатом делает элементарная подготовка. Закрой мозги на ключ и учись подчиняться приказам, потому что хреновы Итонские командиры знают лучше, что делать. Делай, что сказано, и всё, выполняй приказ. Один из парней говорит, его дедушка воевал в Северо-Западном Крае, в Хиберском Ущелье, наверняка там было лихо, и ты начинаешь думать, как, должно быть, приходилось непросто солдату Империи – охранять единство Содружества… И однажды его старик увидел осла, до предела загруженного кирпичами, или ещё чем-то, и бедная тварь дышала так, будто у нее сейчас сердце лопнет, и вот солдат подзывает этого мужика, хозяина осла, перерезает верёвку, что груз держит, и говорит ему, чтоб он больше его не перегружал, потому что англичане любят животных. Мы не допускаем жестокого обращения с животными. За исключением, конечно, мерзавцев, которые поджигают кошек или бросают собак с верхних этажей. О таких выродках пишут иногда в газетах, но в жизни они как-то не встречаются, а вообще, если б встретил одного такого, свернул бы ему шею в момент. Суки. Ладно, ешь своё карри, пока не остыло; пиво льётся по горлу как родниковая вода, подгоняют луковые бхаджи со сладким мятным соусом, по краям – листья салата, кусочек помидора и кусочек огурца. Ты наваливаешься на бхаджи, заказываешь у официанта ещё пива, называешь его Абдуллой, ага, Абдулла, очень приятно, а я – Мустафа Карри, парень смеется, хотя слышал всё это тысячу раз. Ты зверски хочешь есть, а по соседству, с другой стороны – четверо козлоидов, две пары, еда уже перед ними, и ты смотришь на них с завистью. И вот тут бивень из твоей команды, один из тех быков, абсолютных пивных монстров, с брюхом, сползающим на ширинку, и волосами, промокшими от лагера, один из тех, которые никогда не женятся и не заведут детей, известный, знакомый тип, которого встретишь в любом крае страны, во всех городах и весях, куда бы ни занесла тебя судьба, тип, твёрдо сидящий в пабе даже после финальной зачистки, идёт за окном дождь или светит солнце, так вот этот хуище приподнимается над соседним столом и тянется к первой попавшейся тарелке, засовывает в неё руку, загребает пловного рису с дханзаком, и ты смеёшься, и сочувствуешь хозяину этого карри, потому что бедняга, вообще-то, не разкакой тебе Генри Купер, и не Фрэнк Бруно, пионер нового поколения черных героев-боксеров, ничего он не может с этим поделать: всё, что ему остаётся – это надеяться, что его баба не из тех, чью честь надо непрерывно защищать, и не из тех мокрощелок, которые думают, что принадлежат к прекрасному полу и за них надо бороться. Чертовы шлюхи. В принципе, он справляется с ситуацией достойно: бивень зависает над столом, улыбаясь. Его рука задерживается в еде чувака, он говорит: «НАДЕЮСЬ, ТЫ НЕ ПРОТИВ, ПРИЯТЕЛЬ?» – как будто его и впрямь это волнует, действительно беспокоит, что может он зашёл всё же слишком далеко. А может, дело так обстоит и на самом деле, ведь на данной стадии сообщения по каналу мозг – язык движутся с замедленной скоростью; как бы там ни было, ты-то знаешь, что он может пойти ещё дальше, гораздо дальше, он же дуреет, как примет лишнего. по он твои друг, и ты простишь ему все, или почти все -ведь он твой друг. Бедняга за соседним столом смиренно смеётся, качает головой: мол, не против, а толстая гадина загребает полную ладонь риса и запихивает его в свой гигантский рот. Ты настолько пьян, что уже невмоготу, уже начинает капать с конца Но теперь у нее закончились маленькие желтые таблетки, а Венди, подруга по колледжу, не отвечала на звонки. Майя пыталась связаться с ней дюжину раз: писала смс, отправляла письма по электронной почте и наконец позвонила. Девушки оставались близки в течение нескольких лет после окончания колледжа, в основном потому, что обе жили недалеко от Бостонского университета и обе любили веселиться. Они редко виделись днем, но выпивали вместе несколько вечеров в неделю. Однако когда Майя бросила пить, они стали встречаться все реже и реже. Оглядываясь назад, она сознавала, что их ежемесячные поздние завтраки буквально превратились в деловые. Еще бы – пятьдесят долларов за девяносто миллиграммов таблеток!

понемногу, но ты всё-таки пытаешься сдерживать свой старый-добрый мочевой, время от времени возвращаешься в реальность и осматриваешься вокруг: видишь, как служивые вступают в сдержанную пока перепалку с длинноволосыми челами за соседним столом, расфуфыренными мудаками, ты и сам не прочь послушать навороченный даб-драмминг и приобщиться к синтезированному волшебству, но ты же, блядь, не наряжаешься так для этого. Шлюхи по другую сторону всё жалуются, что грёбанная корма такая острая – тупые коровы. Про четвёрку счастливцев у разбитого дханзака ты как-то забываешь. Лук в бхаджи – злой, как секс на побывке, и ты заливаешь пламя внутри пивом, встаёшь, чтобы сходить отлить, идёшь, задевая столы, народ, наверное, возмущается, но ты не замечаешь, так как принял порядочно. Дверь за тобой захлопывается и отрезает тебя от звуков Рави Шанкара, какие звуки, приятель, просто гимн Toon Army, джорди хуевых. Ты расстёгиваешь ширинку, опираешься о стену, струя начинает пружинить о мрамор, настоящий, цельный мрамор, как в Тадж Махале, его фотография над твоим столом застряла у тебя в голове – там была какая-то реальная история любви, официант как-то рассказывал несколько месяцев назад, когда ты был не так пьян, и ещё он говорил, что всякие выбросы разрушают мрамор, и что правительство хочет закрыть заводы вокруг Тадж Махала, чтобы спасти его, такое, блядь, красивое здание, но и самое главное – доходы от туризма, а владельцы заводов сказали, что они разбомбят его на хуй, потому что рабочие места – это рабочие места, ну они и правы по своему, конечно, а ты думаешь о том, что облокотился головой о стену, а ведь некоторые суки, пока ссут, мажут свои козявки на эту самую стену, а ведь ты только недавно мылся. Ты резко отшатываешься от стены и чуть не падаешь на пол. Какая нелепая смерть. Затылок, рассечённый куском раковины. Тоска. Ты застёгиваешь ширинку, моешь руки и протираешь голову. Заходит служивый, не обращает на тебя внимание – идёт как бык-осеменитель на выставке, чертово животное, первобытный человек в брюках и пиджаке, злобный перец, с которым лучше не связываться, если, конечно, шансы на победу – не один к десяти. Ты вырос в районе Слау и Виндзора и видел много острых напрягов от армейских, ёбаных козлов, а этот парняга по виду – не безусый новобранец, больше похож на контрактника, явно за тридцать и, скорее всего, уложил походя немало народу по всему миру – перерезал горло на Фолклендах, прочищал себе путь автоматным огнём в Северной Ирландии -ну, в общем, обслужил лавку по полной. Поэтому ты покидаешь клозет – в нём пахнет смертью. Ты не хочешь оказаться в разных окопах с этим парнем только из-за того, что слишком близко стоишь или громко чихаешь, не так дышишь или ещё что-нибудь. Извинения не помогут. Ты возвращаешься за свой стол, приходит официант, тушит свечи в поддоне и уносит тарелки, твое пиво выпито лишь на треть и ты говоришь о чём-то с шлюхами по соседству, которые уже закончили ужин и заказали мороженое – на этот раз замороженную сперму. Ребята, хи-хи, они поторапливают, доедай, мол, быстрей, мы тебя ждём, а ты им – можете ждать, сколько угодно, а они всё ржут – притворяетесь недоступными, ребята – это та болтливая шалава, настоящая стопроцентная свинина, хотя тёлка рядом с ней вроде ничего, чёрные как смоль волосы и огромные глаза. Но она открывает рот и ты видишь гнилые зубы – жуть. Ты, конечно, не хочешь, чтобы твоя старая-добрая противотанковая ракета оказалась среди этого вот добра, нет. Приносят основное блюдо, и они могут хуячить домой -что тебе до них? Еда сейчас – главное, и ты отстраняешься от всего, и точка. Все быстро трезвеют, раскладывая еду поровну каждому. Пары за соседним столом просят счёт и начинают собираться. Ты отправляешь в рот первые несколько вилок и понимаешь – красота. Вот – смысл жизни. Рави Шанкар заходится на заднем плане, струны вибрируют так, будто сейчас лопнут, слушайте эту музыку, дурачьё бестолковое, это настоящее, не то, что ваша электронная мудота, длинноволосое быдло, кажется, ты это и впрямь сказал, служивые начинают ржать, длинноволосые оглядываются вокруг, пытаются понять кто это, тёлки тоже смеются, одна из них прижалась к тебе и гладит твою ногу. Ты говоришь ей прекратить, хорошие шлюхи ведь умеют ждать, а им это не нравится, мол, вы что, думаете, мы – уличные девки. Именно так, дорогуши, именно так. Вам бы пошло разлечься на плацу, сзади очередь служивых, как в том порнофильме, о котором уже рассказывал. Это невежливо, молодые люди. Ну и что, хрен с вами. Пары за соседним столом уже ушли, оставив деньги на тарелке со счётом. Один из твоих приятелей тянется к столу и забирает всё, подчистую. Ты видишь, что происходит и фиксируешь ситуацию, шутишь со шлюхой, ведущей себя конфликтно. Они ничего не заметили, так же как и официант, который подходит к столу и оглядывается вокруг, спрашивает о чём-то своего брата, затем один из них идёт к бару, они растеряны, о чём-то говорят между собой, спорят. Должно быть, это какая-то ошибка, порядочные граждане не сбегают, не оплатив, нет, только не они, не эти маленькие люди в своей выходной одежде, ведь они ходят в театры и имеют прекрасную работу в области финансов. Нет, эти козлы так не поступают. И ты стараешься не заржать, потому что дело именно в этом, в распределении благ – часовом механизме страны, мелком воровстве и разделении ответственности за него, надёжно спрятанных деньгах, проезде зайцем и готовности использовать сэкономленные деньги на своё благо. Ты заказываешь ещё один Карлсберг, и вот он перед тобой, классная белая пена -датчане знают, что делают. В большинстве случаев, например, когда они победили на чемпионате, или голосовали против объединенной Европы. Но потом они провалились на поле, а относительно Европы вынуждены были переголосовывать, и сказали, в конце концов, «да» – глупые, безвольные члены. Устали от политики давления – старой, как мир, и позволили бизнесменам править собой. Ты промываешь горло пивом, позволяя еде утрамбоваться, глотка горит – чудо. Начинается какое-то движение: служивые затевают битву с этим выводком длинноволосых кислотников и ещё какими-то парнями. Ситуация – чертовски напряжная, всё, как в замедленных съёмках и служивый-бык пытается дать кому-то по роже, но он слишком пьян, и какой-то хрен запрыгивает на стул и пинает его ногой в грудь, как бы толкает пяткой, и бедолага падает на спину, подводит отряд. Пара солдат в цивильном, непьяных, подваливают и начинается нормальная куча-мала, официанты убегают за стойку бара и прячутся там, ты машешь рукой Абдулле, и он вроде бы улыбается, не совсем врубаясь в то, что происходит, ну и работа, что за способ зарабатывать деньги, и ясно, что скоро кто-то наберёт номер полиции. Ты сидишь на своём месте и смотришь шоу, всё развивается абсолютно вне времени, удары не достигают цели, разумеется, ведь это пьяная драка; похоже на сцену из ковбойского фильма, какого-то вестерна, ты не можешь вспомнить название, что-то вроде «Давай, ковбой, давай!» с Сидом Джеймсом в главной роли – великим британским героем, херовым австралийцем или южноафриканцем, подсказывает кто-то из парней, Содружество, всяко-разно. Толпа осуждённых, отправленных на кораблях в никуда ни за что, насилуемых на палубе и в трюмах, неплохая ситуация, если ты матрос, но лажовая, если ты женщина или ребёнок – тут тебе, блядь, точно не до смеха. Твой ужин почти закончен, осталось только полпинты пива, ты поднимаешь бокал и подносишь его к губам, и в том конце зала очищается стол, официанты сбежали в подсобку, весь ресторан начинает напоминать кишащий клубок, потасовку на детской площадке. Пока ещё она не смертельная, благо, большинство пьяны в стельку, хотя понятно: ещё немного и кому-то будет очень плохо. Всё больше народу ввязывается в драку, какой-то щенок, возомнивший себя чёрным поясом по каратэ, рубит какого-то задрипанного пьяного козла, а его подружка вскакивает на спину жертвы и пытается душить, обхватив тело ногами в лыжных штанах – похоже на одну из рисованных поз камасутры, она бьёт чувака кулаками по башке – охуительно красиво, обхохочешься, а полиция скоро будет и, возможно, ей предоставят отдельную камеру – в её полное, безраздельное распоряжение. Как всё злобно. Она впивается когтями в лицо чела и вырисовывает длинные кошачьи царапины вдоль его щёк. Ты вытираешь рот, весь стол встаёт и направляется к двери, охрененно смешно, и парень, что украл деньги, заявляет – в следующий раз, чуваки, не платим ни пенса, хотя мы и сейчас ничего не платим, это понятно, но так же ясно, что всегда приятно думать о хорошем в грядущем, планировать что-то позитивное, надо ведь пользоваться возможностями, которые дает тебе жизнь, нельзя ведь их упускать, раз они появились: их не так много, пенс фунт бережёт и с миру по нитке – нищему, как говорится… И поэтому половина карри-хауса, из тех, что не в драке, попросту говоря, начинает потихоньку валить, по крайней мере восемьдесят процентов, несколько заторможенных медлят – либо тупицы, либо честные – они остаются, где были, а ты уже на улице, и вся твоя толпа – валит быстрее к углу, не растратив попусту тяжело заработанные д�Может быть, именно поэтому Венди не отвечала на ее звонки?

�ньги, сохранив их на будущее – такое же волнующее, как этот вечерний воздух. Ты пьян, ты бежишь, и вот ты уже кончен, облокачиваешься о стену, тяжело дышишь, дыхания не хватает, ты смеёшься и одновременно задыхаешься от смеха, а когда отдышался – понимаешь, что поступил немного глупо, что в следующий раз надо быть осторожней в этом вот карри-хаусе; может, не стоит сюда приходить в ближайшие несколько месяцев, а потом прийти пьяным и уверенным, что тебя не узнают, а да фиг с ним, всегда найдётся козёл, у которого голова – в штанах, и он хочет трахнуть тёлок за соседним столом. Никто не видел, куда они ушли, хрен их вообще знает, может они тоже свалили, один хуй, пара твоих приятелей отчаливает домой под вой сирен трёх проносящихся мимо полицейских машин, и ты кричишь им про массовые беспорядки. Мусорам наплевать на компанию мудозвонов, сделавших ноги, не заплатив, – их гораздо больше волнует озверевшая толпа, разносящая карри-хаус до основания. Проблема, однако, в том, что пробежка тебя слегка отрезвила, еда уже .впитала пиво, дыхание вернулось, и ты решаешь немного пройтись, наверно, всё же нужно было договориться с этими шлюхами за соседним столом. Ты не спеша направляешься в сторону карри-хауса, потихоньку приближаясь к полицейским автобусам у двери, голубые огни пульсирует как в приступе эпилепсии, грёбанные видеоигры, полицейские-воры, группа парней уже повязана, среди них -один коротко стриженный, но не служивый, потому что -тот – не тупой, этот же ударяет полицейского, копы валят его на землю и начинают выбивать из него все дерьмо. Забитый на смерть легавыми у входа в тандори – отличная перспектива. Официанты наблюдают за всем из окна. Англичане – раса варваров, и индусы получают удовлетворение от мести. Как тогда в карри-хаусе на побережье, был в хлам пьяный, а эти сволочи, они чего-то точно добавили в еду, и ты подумал, что вкус немного странный, но списал это на тяжёлую воду, из которой делают пиво на севере. Такое не забывается – надо признать, ты это заслужил -пытался опрокинуть стол, полный еды, через весь зал. А когда ехал в поезде домой на следующий день – из клозета не вылезал, поливая рельсы вонючей жидкостью. Если тебе суждено будет туда вернуться, твои ребята разнесут заведение, бросят коктейль с зажигательной смесью в окно, потому что наши задницы пылали таким же огнём всю Дорогу до Лондона, к вопросу о «большом дыме», затем на метро домой, по надо отдать им должное, смышленые официанты попались, эти северяне. Но и ты не дурак, всё, хватит, береженого Бог бережет, поворачиваешь на другую улицу, нет смысла обнаруживать себя, облегчать копам жизнь, мимо пролетает ещё несколько полицейских машин – такое впечатление, что началась третья мировая, или исламские фундаменталисты взбунтовались, или, скорее, христианские ополченцы. Ты приближаешься к вокзалу и видишь двух шлюх, из тех, что были в ресторане – они пытаются снять служивых, пока те ждут такси, тех самых, что были в тандори, один из них – белый буйвол из клозета, они, должно быть, тоже свалили без оплаты, скорей всего кто-то из них пришёл в чувство в процессе драки и решил – надо делать ноги, пока не приехали мусора. И говорливая шлюха пытается с ними о чём-то заговорить, но парни слишком пьяны, это видно по их лицам, челюсти отвисли, слюна стекает на лацкан, а могли бы – такие крутые -прочистить девчонок, как следует, но нет – им предстоит пережить пивное бессилие сразу по прибытии к месту операции, и единственное, что затвердеет в тот момент, – это кулак, не стоит, девчонки, хихикать. Ладно, всё, нажрались, перебрали водки или чего там ещё – девушки это понимают, они замечают тебя и отпускают служивых как шарики в небо – оставляют их ждать такси. Они подходят к тебе, и да, уже совсем поздно, и холодает, и почему бы тебе не зайти к ним на бокальчик, да-да, или потрахаться, чего изволите, пацаны, музычка у них наверняка дерьмовая, ничего кроме говнопопа, ничего стоящего, пофиг, по крайней мере, это какое-никакое, но место перетусоваться, лучше, чем ничего, лучше, чем стоять здесь одному. Но вот служивые вроде как оживились и идут сюда, и происходит что-то вроде спора, в общем-то ни о чём, рядом раздаётся звук полицейской сирены, они говорят: ладно, ребят, можете забирать этих баб, пожаллста, возвращаются на остановку, садятся в такси, валят в свои бараки или хрен знает, где там они живут, а ты стоишь, прислонившись к стене, слушаешь, как удаляются звуки сирен, и понимаешь, что тебе повезло. Пара девчуш говорит, не беспокойся ни о чём, не обращай на них внимание, приятель, на этих вояк херовых, их разводят для того, чтобы они убивали, учат, как повреждать головной мозг и другие жизненно важные органы, и вот уже говорливая шлюха начинает походить на человека, у неё сильные духи и они её не подводят – делают её тёплой и женственной, но всё же она свинина, и ты знаешь это: свинина в чулках, хотя подружка её – ничего, но зубы у неё – гнилые, и вообще они хабальнее торговок, что та, что другая. Ты пьян в дымину и твой лучший друг только что ушёл в омерзении, и теперь тебе придётся отпираться одному, ты не можешь поверить, что это не сон, запах духов и тёплое дыхание, мокрые штаны и пивное брюхо, гнилые зубы и горсть вшей, надо устоять, проявить достоинство; всё, что нужно сделать – это сказать нет, но завтра утром, и ты это знаешь, тебе будет противно от себя самого.

По мере того, как ломка усиливалась – бессонница, ощущение жара в мозгу, мурашки по коже, – Майя задавалась вопросом, знала ли Венди, какой ад ждет ее подругу.



Сама Майя не знала. Психиатр – доктор Барри, который прописал ей эти таблетки семь лет назад, не упомянул о зависимости. Он только сказал, что таблетки помогут ей уснуть. Так и было – какое-то время. Шли месяцы; для достижения нужного эффекта ей требовалось все больше и больше, и доктор Барри всегда был рад услужить, увеличивая дозу одним движением ручки – вплоть до момента, пока Майя не окончила колледж и не лишилась страховки. Не имея возможности самостоятельно оплачивать свои сеансы, она обнаружила, что осталась без рецептов, и только тогда поняла, что больше не может спать без таблеток.

ВЫЕЗД В ТОТТЕНХЭМ

К счастью, у Венди тоже имелся рецепт, а она не очень-то доверяла психиатрическим учреждениям, поэтому не принимала никакие прописанные ей врачом лекарства, предпочитая продавать их или обменивать на другие препараты. Майя покупала транквилизатор у Венди в течение последних трех лет, с тех пор как окончила колледж. Все это время она уверяла себя, что собирается бросить. Она не ожидала, что это будет легко, но реальная тяжесть ситуации застала ее врасплох, и поиск симптомов в Google только все усугубил. Бессонница, беспокойство, тремор, мышечные спазмы, паранойя, возбуждение – с этим она могла справиться. Больше всего ее пугала возможность галлюцинаций.



Ей потребовалась вся ее воля, чтобы закупорить джин и вернуть его в морозилку. Она пошла в ванную, сделала глоток сиропа от кашля со снотворным эффектом и поморщилась, ощутив его вкус. Ее отражение в зеркале вздрогнуло в ответ, призрачное в свете, льющемся сквозь высокое матовое окно. Ее кожа была бледной и липкой, запавшие глазницы походили на кратеры. Ломка лишила ее аппетита, и Майя заметила, что серьезно потеряла в весе: скулы и ключицы стали более выраженными. Она заставила себя расслабить стиснутые челюсти.

В гостиной девушка устроилась на диване и стянула с себя пропотевшую фланелевую рубашку. Включила настольную лампу и попыталась погрузиться в книгу, мистическим текстом которой до сих пор наслаждалась, но обнаружила, что перечитывает один и тот же абзац снова и снова. Тишина казалась оглушительной. Но очень скоро улица снаружи заполнится голосами пассажиров Зеленой линии, людей, садящихся в свои машины, припаркованные вдоль обочины, звуками хлопающих дверей. Она услышала шаги и, обернувшись, увидела Дэна, выходящего из темноты коридора. Он выглядел полусонным, волосы, примятые подушкой, торчали в разные стороны. Он засиделся допоздна, готовясь к экзаменам за третий курс юридического колледжа.

Им обоим было по двадцать пять, но Дэн стремился в своей жизни к большему, или, по крайней мере, так казалось Майе. Скоро он закончит учебу, поступит в адвокатуру и начнет искать работу – задачи, которым она не завидовала. Зато завидовала его вере в себя. Он хотел стать юристом-экологом и упорно стремился к этой цели с тех пор, как они познакомились, когда, окончив Бостонский университет, она работала в Kelly’s Garden Center, общаясь с клиентами и ухаживая за растениями в горшках.

Не то чтобы она считала эту работу ниже своего достоинства, только порой беспокоилась, что так думает Дэн или что он свысока смотрит на очевидное отсутствие в ней энтузиазма. В первые дни знакомства она сказала ему, что хочет стать писательницей, и он поддержал ее; время от времени поднимал эту тему, спрашивал, когда ему удастся прочитать ее работы. Но правда заключалась в том, что Майя ничего не писала с последнего курса колледжа.

В последнее время он перестал спрашивать, точно больше не верил, что она когда-нибудь доведет это дело до конца.

В полумраке Дэн щурился, глядя на нее. Майя сидела на диване в одном нижнем белье, в то время как на нем были спортивные штаны, шерстяные носки и рубашка с длинными рукавами.

– Эй… – неуверенно произнес он. – С тобой все в порядке?

Майя кивнула.

– Просто не могу уснуть.

Но Дэн не был глупцом. На самом деле он был чрезвычайно умен – одна из причин, по которой она любила его. Он догадывался – что-то не так, и она хотела бы рассказать ему – она обещала себе, что сделает это, – но сейчас, очевидно, было неподходящее время. Снова. Поднявшись с дивана, она накинула на плечи вызывающую зуд фланель, пересекла гостиную и дотронулась до его плеча.

– Я как раз собиралась вернуться в постель. – Она посмотрела в его усталые глаза и прошла мимо него в спальню.

Ровно одиннадцать, и мы на Кингз Кроссе, стоим у стойки в нашем традиционном питейном месте в Северном Лондоне. Город уже проснулся, и паб заполнен вполне пристойным народцем. Я поцеживаю свою пинту. Не спешу – торопиться некуда. Марк ограничился апельсиновым соком, а Род держит бутылку лёгкого эля. Харрис – у двери, наблюдает за входящими, смотрит, кто есть кто. Его регулярная фирма – наготове, и тут уже подтягиваются небольшие звенья со всего запада и юга. Мы – эксклюзив. Тут нет места частично вовлеченным. Хозяину паба кажется, что пришло Рождество – всё верно, он оказался в нужном месте в нужное время.Обычно мы используем этот паб перед игрой на севере Лондона или когда возвращаемся на Кингз Кросс с выезда на север страны. Обычное дело. Находишь ближайшее местечко, где можно спокойно собраться, и хозяин не станет звать легавых. И ты используешь этот паб, пока его не раскусят. Когда же всё-таки обнаруживаешь, что через дорогу стоит полицейский автобус, становится ясно – время менять адрес. Нам просто хочется спокойно посидеть. Мы прилично одеваемся, а военную форму и нелепые стрижки оставляем школьникам и придуркам. Надо выглядеть обычно, повседневно и смешиваться с толпой.Выезд в Тоттенхэм – это класс. У нас всегда была здоровая ненависть к «Шпорам». Они жиды и носят шапочки. Они машут Звездой Давида и заводят нас. Мы же – парни из Челси, из англосаксонских районов Западного Лондона. Средний фанат Челси, приезжающий в Тоттенхэм из Хэйза и Ханслоу, – привычен к паки и ниггерам, но пройдись по Севен Систерс Роуд: кебаб- и бейгель хаусы, один за другим. Греки, турки, жиды, арабы. Моб «Шпор» любит нас заводить, но этот процесс взаимный. Тоттенхэм всегда имел репутацию показушного. Сильвертаунские жиды. Местный эквивалент всстхэмскон докерской бедноты. По крайней мере, так говорят. Идёшь через Стамфорд Хилл и не веришь, что ты в том же городе, где есть Хаммерсмит и Эктон. У нас есть наши «пэдди» в западном Лондоне, но ничего похожего на эти жидовские гетто. Я хоть и не христианин, но всё же стою за Церковь Грёбанной Англии.Тоттенхэм опустил нас во второй дивизион в середине семидесятых, и тогда большая часть челсинского моба оказалась отрезанной от Уайт Харт Лейн перед началом игры. Внутри вспыхнул конфликт, и стычки шли по всему полю. «Шпоры» превосходили нас количественно, и, хотя Челси и показал достойную игру, они нас всё же разбили. 2:0 в пользу Тоттенхэма. Челси пошёл на дно. Но они за это до сих пор расплачиваются. Спроси любого фаната – с севера или с Лондона – все Тоттенхэм ненавидят. Мы Челси и гордимся этим. Харрис работал головой с прошлой субботы, и пока мы действуем по плану. Знаем, где найти Тоттенхэм перед матчем. Народу будет много, потому что Челси всегда сильно представлен на выезде в Тоттенхэм.Чёрный Пол – рядом с нами у стойки бара. Челсинский нигтер из Баттерси. Он живёт в квартире на десятом этаже с видом на реку, и каждое утро, когда встаёт, видит прожекторы Стамфордского Моста. Дэвид Меллор, трахавший биксу в форме Челси, – полное ничтожество, потому что Пол застукал их, обозревая окрестности со своей роскошной верхотуры. Ничего лучше быть не может. Он не дурак, Чёрный Пол. Сложен, как бетонный бункер, и работает на стройке. Никто из наших не носит цвета, потому что клубные майки – признак мудозвонства, но Пол всё же носит свою – она у него всегда под толстовкой. Ему это сходит с Рук, ибо перец он злобный и никто ему никогда не решится перечить. Росту он, наверное, 6 с половиной футов, это на босу ногу, и руки у него все в шрамах. Строит стены белому человеку.Компенсирует это тем, что трахает женщин белого человека. Доводит нас до бешенства своими рассказами о стаях блондинок, вьющихся вокруг его большого чёрного члена. Всегда одни и те же ласточки. Торчащие кверху белые волосы, в наушниках – электронный бит. Типичные девчонки из центральных районов города, принимающие экстази. К белым парням они даже не притронутся. Они смотрят на нас так, будто нас даже и сравнивать нельзя с Чёрным Полом или ниггерами из Шеппердз Буша и Брикстона. Как будто мы неполноценные и можем разочаровать. Пол, конечно, даёт им дозу спермы джунглей, но при этом он всё же челсинский ниггер – это прежде всего. Работай на Челси, и это самое главное, всё остальное не имеет значения.Мне нравится выпить, но сейчас я не спешу. Вчерашний вечер выдался спокойным. Неделька на складе была тяжкой. Вкалывать там, разумеется, тоскливо, но ничего не поделаешь, приходится, без работы не обойтись. Я знал, что наутро предстоит Тоттенхэм, поэтому решил не напи�Трудно было сказать, когда в спальне образовался такой беспорядок. Ни один из них от природы не отличался опрятностью, тем не менее им удавалось поддерживать чистоту в гостиной и кухне. Однако, поскольку у гостей никогда не было причин заходить в спальню, Майя и Дэн, раздеваясь, бросали одежду на пол, оставляли повсюду грязные кружки, бокалы для вина и книги. В последнее время стало еще хуже. Беспорядок никогда не беспокоил ее, но сейчас комната пугала, словно иллюстрировала то, что творилось в ее голове.

�аться до чёртиков, вэял пару банок пива и весь вечер смотрел фильм про какого-то вылизанного гада-торговца недвижимостью. Он трахает всё на своём пути, колет в себя героин, пытаясь справиться со своими миллионами, но теряет бдительность – сбрасывает свой спермозаряд куда не надо и обнаруживает, что у него СПИД. Это заставляет его обратиться к своему отцу, которого он игнорировал последние пять лет, и они становятся лучшими друзьями. Парень умирает, а папаша получает наследство. Сказка о лохмотьях и мантии. Полное говно, короче. Но больше по ящику все равно ничего не было.Пиво идёт хорошо, но не имеет смысла напиваться и попадать в каталажку за матерщину на Тоттенхзм Хай Роуд. Надо вести себя разумно, когда ты ищешь драки. Напьёшься – и тебя точно забьют, плюс получишь обвинение в общественно опасном поведении. И за ругань припаяют, в случае если легавые заметят тебя в процессе. Сливки каждого клуба знают расклад и оставляют шушере обязанности по устройству шума, гама, прыжков вверх-вниз и общему осуществлению спектакля перед камерами. Это игра для дураков, Так же, как и то, во что мужики постарше снаряжаются для акции. Как будто выходят на парад в своих ботинках и форме.Мы называем их придурками, потому что весь смысл в том, чтобы слиться с толпой. Можно быть в два раза вкуснее без всяких понтов. Просто делай дело и сваливай, пока тебя не засекли. Всё дело в расчёте. Думай – потом нападай. Используй мозги. Не заводись, не буйствуй, не доводи себя до сердечного приступа. Береги себя и своё здоровье. Находи врага и вдалбливай его в бетон. Не обязательно выступать к театру действий под звуки духового оркестра. Делай всё тихо и получай тот же результат без последствий. Элементарная политика. Но обалденная. Потому что газеты и телевидение так и не уловили этого. Ты никогда не увидишь журналистов на Кенсингтон Хай Стрит, когда мы вытаскиваем скаузеров из вагонов и отделываем их так, что мало не покажется. Журналюги, все как один – на восточной трибуне, трутся плечами о состоятельных членов общества и надеются, что кто-то из политиков взглянет в их сторону, а комментаторы не сидят в квартирах с зум-камерами, когда мы устраиваем кровавую баню для джорди на том же Кингз Кроссе. Они озвучивают яркие моменты матча и кладут конверт с гонораром в карман. Нас это устраивает вполне. Кому нужна лишняя суета?Время – час дня, мы выдвигаемся. Идти прилично, вдоль по Юстон Роуд. Мы в чистом поле, но ещё немного -и уже в безопасности, сливаемся с людским потоком на северной платформе Линии Виктория – заведённые солдатики на марше, чётко по графику. Ветер стремится внутрь тоннеля, н поезд на Волтэмстоу набивается под завязку. Полно народу из Челси, едут на север. Небольшие компашки, дети и приличные граждане. Мужики постарше с наколками львов, и дедули, память которых хранит воспоминания о Бобби Тэмблинге и Джимми Гривзе так, как будто это было вчера. На борту нет никого, вроде нас, и мы замечаем несколько нервных взглядов. Никаких цветов. Никаких звуков. Мы ждём следующего поезда, прибывающего через пару минут, под пристальным взглядом камер Лондонского Метрополитена.Видеокамеры видят всё. Надо постараться, чтобы добиться эффекта, потому что на такие съёмки есть спрос. Взять хотя бы эту передачу про криминал по телику о серийном убийце, который стирал с лица земли голубых садомазохистов. Они пришли с камерами в какую-то гадюшную квартиру в восточном Лондоне. В спальне на постели было завёрнутое тело. Прошлись всюду. Даже поднялись этажом выше поговорить с бабулькой, которая сообщила, что накануне ночью жертва и ещё один парень вернулись домой вместе. Говорит, зрение у неё не орлицы, но если парень был сдвинутым, что в принципе не запрещено, то, по идее, он мог и её, голубушку, прикончить.Они просто упивались там в студии. Вся страна смотрит, как криминалисты обследуют квартиру, и кончает от удовольствия. Камера фиксирует старые упаковки из-под презервативов и пустой тюбик из-под смазки. А другая камера в метро на станции Ватерлоо фиксирует убийцу с очередным любителем очка, они едут в Патни – ещё одно убийство. Камеры обладают большой властью, но они не могут ничего остановить. Если ты одержим желанием что-то сделать, то здесь нужна сила особого рода эту страсть одолеть. А вообще тебе не обязательно попадаться только из-за того, что Лондон превратился в торговый центр под видеонаблюдением. Не обязательно – если ты соображаешь, что к чему.Второй поезд заполнен лишь наполовину, мы рассредоточиваемся и устанавливаем контроль. В вагоне, как в бане, Ма�Она легла и закрыла глаза, Дэн издал какой-то звук, словно хотел что-то сказать. Она ждала. Ждала до тех пор, пока его дыхание не выровнялось и он не уснул.

�к и Род прижаты к стеклу, а у Джима Барнса с потом выходит вчерашнее карри, при этом он жалуется на оттраханную им вчера какую-то свинью. Харрис в следующем вагоне. Через дверь я вижу его затылок. Чёрный Пол прислонился к стенке – глаза к потолку. Поезд набирает скорость и изгибается вместе с тоннелем. Несколько женщин понимают, что сели в стремный поезд, и вид у них явно встревоженный. Но мы – Чел си, а не грёбанный Тоттенхэм: у нас нет привычки тревожить женщин. Да, это правда, есть быдло, которое напивается и потом доставляет им неприятности, но на то они и ничтожества, спускающие свою жизнь как сперму на пол, а потом рассказывающие остальным, какие они крутые.Мы останавливаемся на Хайбери и Ислингтон и Финсбери Парк. Проверяем платформы в поисках Тоттенхэма. Если они на тропе и ищут нас, и мы наткнемся на них в метро, это их роковая ошибка. Но платформы – пусты. Финсбери Парк – территория Гунеров, но Арсенал сегодня на выезде, хотя у меня и сохранились воспоминания об этом конкретном районе. Двери закрываются, и на стёклах появляются отражения. Соседний вагон начинает петь «Шпоры едут в Освенцим», и наш вагон подхватывает. Группа подростков лет восемнадцати источает сильный запах алкоголя. Они начинают выламывать сиденье. Выхватывают нож. Один из них хватается за стоп-кран. Род говорит ему не спешить, нам ведь всем не нужно, чтобы легавые испортили субботу. Ничего против маленького хулиганья мы не имеем, когда они делают своё дело вдали от нас, но нам такое поведение не нужно. Надо иметь некие стандарты. Я бы вёл себя так же в его возрасте, но я – не в его возрасте. Сейчас это сейчас. Нет места ностальгии. Парень поступает мудро -прячет нож. Род не из тех парней, кого можно раздражать без последствий.Когда мы прибываем на Севен Систерс, платформа заполнена Челси. Вокруг шутки о том, что на первое сегодня в меню. Прачечная или кебаб-шоп. Харрис теперь впереди, остальные наши просачиваются сквозь толпу, стараясь не привлекать внимания. Тоттенхэм имеет своё преимущество -метро далеко от площадки. Надо долго идти по Тоттенхэм Хай Роуд, ч мусора просто не в состоянии нормально контролировать все маршруты движения толпы. И нам это даёт возможность делать то, что мы собрались. Толпа просачивается сквозь турникеты на улицу. Напротив, через дорогу – кебаб-хаус, и у кассы выстраивается очередь. У турникетов вылавливают зайцев, мы выходим на главную улицу. Даём работу копам. Они ощущают свою нужность.Улица заполнена транспортом, и народ бежит на автобусы, чтобы не перетруждать свои ноги. Харрис на другой стороне улицы вместе с Чёрным Полом, сзади них – один из парней из Баттерси. Рядом – Молотоголовый, толстый хрен, который совсем не может бегать, потому что слишком толстый. Он тяжко пострадал в Лидсе в прошлый сезон и считает, что не остался инвалидом только благодаря своему весу. Просто ходячая груда китовьего жира. Он у нас что-то вроде талисмана, в этом его основная роль. Он направляется к кебаб-хаусу, говорит, надо подкрепиться. Забавный парень. Добродушный, в общем. Не из тех, кто заслуживает тумаков. Лидс – совершенное дерьмо, раз отделали такого, как он. Десять на одного. Соотношение неприемлемое ни для Молотоголового, ни для любого другого бойца, нормальные люди это понимают.Тоттенхэм – полная помойка. Выбоин в асфальте и вони гораздо больше, чем в Хаммерсмите. Пенсионеры на скамейках смотрят в бескрайние просторы космоса, старая негритянка толкает впереди себя тележку с пустыми банками и картонными коробками. В воздухе – тяжёлый дух кебабного мяса, и даже нигтеры выглядят по-другому. Улицы шире. Окна заброшенных квартир забиты досками – защита от сквоттеров. Это один из тех районов, куда стекаются ребята с Севера, когда приезжают в Лондон. Дешёвое жильё. Полно строителей, предлагающих ремонт, парни пытаются заработать. Не меньше и психов, которые с радостью обеспечат выселение. Здесь надо быть осторожным. Ничто не бывает бесплатным, и ты должен сделать ближнего своего, пока он не сделал тебя. Это именно то, чего пенсионеры на скамейках не понимают. Возможно, им кто-то что-то должен, но не осталось никого, кто стал бы их крышевать. Мир изменился. Дух взаимовыручки времен войны – мертв и весь вышел, упакован и перешёл к предложившему наивысшую цену.Мы переходим улицу и следуем за Харрисом. Толпа из метро растягивается вдоль главной улицы. Мы целиком поглощены своей миссией. Крепко держимся за нашим лидером. Чёрный Пол говорит, что сегодня сделает тоттенхэмского ниггера. Страшно смешит ребят. С ним вместе – Чёрный Джон. Парень р* * *

остом пониже и манерой, заставляющей тебя нервничать. Постоянно стреляет вокруг глазами, и ты понимаешь, что в голове у него – непрерывная работа. Он показывается только на больших играх. Обычно на выездах. Пол сказал мне по секрету – Джон срубает шальные деньги на продаже крэка в Южном Лондоне. Пятьсот фунтов за пару вечеров работы в Камбервелле и Брикстоне. Иметь его рядом полезно, потому что знаешь наверняка -он всегда во всеоружии. В принципе вокруг достаточно профессиональных как-бы-ярдиз, которым не нравится, что он тусуется с белым человеком. Ему приходится фильтровать базар. Он любит ходить на Тоттенхэм и Арсенал – это даёт ему возможность разобраться со своими северными противниками или хотя бы с их братанами.Впереди улицы тусуются несколько жидов. Майки чёрно-белые, понятно: Шпоры, скауты-наблюдатели. Они сбиваются в стаю и удаляются, все как бы на понтах. Мы оглядываемся: все собрались, сходим с тротуара на дорогу. Они поворачивают за угол – мудила в самом хвосте резко исчезает, похоже, побежал. Они стараются держаться спокойно, по крайней мере в поле нашего зрения, но мы ищем их моб, и ясно, что им поручено его предупредить. Харрис Начинает двигаться быстрее, приказывая парням помоложе не спешить, успокоиться и не портить праздник. Мы подходим к углу и видим, что жиды исчезли. Теперь цель – паб в том конце улицы на следующем углу. Мы поворачиваем на право и рассредоточиваемся по дороге. Чувствуется напряжение, и в голове у меня звенит. Я ждал этого всю неделю. От скуки и рабства на складе не остаётся и следа.Часть парней начинает пинать разбитую стену, отламывая куски камней и кирпича. Харрис пытается держать операцию под контролем. Чёрный Пол раздаёт куски кирпича. Профессионал, знающий толк в своём деле. Забавно. У Рода и Марка горят глаза. В моих руках оказался кусок бетона с торчащей посередине металлической проволокой. Мы рванули вдоль улицы – и вот он, этот шум, который приходит откуда-то изнутри, всякий раз, когда ты заводишься. Никаких слов, только рык, как будто вернулся в джунгли. И вот уже кирпичи летят сквозь окна паба, и я вижу силуэты людей, стремящихся к двери. Жизненно важные секунды потеряны в нерешительности после того, как скауты вернулись с донесением. Скупые задницы – могли бы вложиться в пару мобильников.Моя рука зависает в воздухе, и я вижу, как мой бетонный шмат в потоке кирпичей прорезает окно. Резкий звук бьющегося стекла заглушает нестройный рев голосов внутри, и Тоттенхэмские бросаются к дверям, но мы уже готовы их встретить. Харрис ведёт бой на переднем крае вместе с Чёрным Полом и толпой остальных парней, вытаскивая первых жидов наружу, но вскоре они начинают давить числом, и мы рассыпаемся повсюду. Харрис копирует своего камбервельского приятеля, впечатывая одному бивню меж глаз – придется тому потрудиться с переносицей, нос явно сломан со смещением. Чёрный Пол бьёт того по яйцам, и когда он загибается, остальные парни начинают пинать его в живот и по голове, и в конце концов загоняют его под припаркованную машину.Род атакует какого-то придурочного кекса в футболке с цветами Тоттенхэма. Мы, плечом к плечу друг к другу, дубасим ниггера по морде, я чувствую боль в костяшках – плохо его задел, пытаюсь дать ему по яйцам, но Марк меня опережает, мы оказываемся на позиции у входа в паб, жиды пытаются протолкнуться у дверей, но у нас есть стратегия, и в этот раз я делаю какого-то мужика, он валится спиной на стену, Челси прижимает, он плавно опускается на тротуар, чьи-то ноги задевают его голову и на какое-то мгновенье я успеваю заметить блеск в его глазах, он пытается спастись, паникует, крах, но тут Шпоры начинают вываливать на улицу, потому что кто-то запустил слезоточивый газ внутрь паба и мы отходим, потому что от газа начинаешь давиться и чувствуешь, что ты задыхаешься.Дорога разветвляется, и мы подаемся назад, те из нас, кто поближе к передовой, – трут глаза, окна паба разбиты, все до одного, остались только длинные осколки вдоль рам, в воздухе летит пинта, задевает голову Марка, брызжет кровь, стекая по рубашке на джинсы, жиды получают в конце концов по заслугам, несколько козлов отдыхают на тротуаре, другие помогают им уйти – они полуидут-полуползут, а мы вновь готовимся к атаке, шум усиливается, энергию, сдержанную газом, нужно выплеснуть, и поэтому стёкла машин бьются под ударами ног, и тут вперед бросается здоровенный бивень ирландского вида с рыжими волосами и мертвенно-бледной кожей, и с ним ииггер, в руках которого мачете и, конечно, никто не станет связываться с этим чудаком, когда наш единственный аргумент – это кирпичи. Пол старается спасти лицо, увёртывается, валит его с ног, и наш моб наваливается на гада, запинывая его до полного отстоя, мстя за испытанный страх – голова па копье – все мы читаем газеты, знаем, что происходит, и я испытываю сплошной восторг, пиная ублюдка – он это заслужил – пинаю в голову, в живот, по яйцам, всюду, куда можно достать – посреди разбитых машин в этой северо-лондонской трущобе.Теперь стенка на стенку, новое столкновение, на этот раз менее беспредельное, запах беды в воздухе, удары рукой и пинки, появляется пара перьев, блестящих на послеполуденном солнце, искры серебряного страха, заставляющего тебя отступиться, народ сбивается в единую толпу и делает нарушителя. Вот Мартин Хау – вышел пару недель назад, отсидел четыре месяца за то, что поддал чуваку, который его подрезал на светофоре; у него течёт кровь с ноги, хряка подкололи Шпоры, всё замедляется, мы держим наши позиции, и вот я захожу на крикуна, орущего оскорбления, он пытается дать мне по голове, но мажет, я упражняюсь в кунфу, он достаточно низкий, и челюсть его отвисает. Марк продолжает, обрабатывает его коленку в стиле кик-боксера. Род знает, что делать, и использует каратэ, чтобы оставить ему след на горле, бедолага распластан среди толпы и давится своими словами.Баталия движется вдоль по улице, паб – пуст, испуганные лица за занавесками. Засранная улица с разбитыми каменными оградами и запущенными палисадниками. Горы гниющего мусора, которые никто не убирает. Ржавеющие остовы велосипедов на тротуарах. Район пахнет карри и останками коленного вала. Бледные дети на крыльце делают в штаны от страха, и ты не можешь не чувствовать себя виноватым перед ними, потому что когда ты маленький – такие вещи вредны, особенно, когда у тебя нормальная семья -папа и мама, идущие в спальню затемно, но всяко – однажды они столкнутся с этим, чему-то научатся, и в конце концов – мы все по любому прошли через это дерьмо.Вдалеке орут сирены, и мы вбиваем противника в землю одного за другим, зная направление их движения. Звук заставляет нас отступить к главной улице, и вот – полицейский автобус сияет синей угрозой, кирпич вплывает ему в лобовое стекло, открывается задняя дверь, и легавые бросаются на разборку. Они при аргументах, и Тоттенхэм рассыпается по прилегающим улицам. Я оглядываюсь, Марк держит голову под контролем, рядом с ним Род, я с Харрисом и его командой, смотрю, что там впереди, дальше по улице. Пока только один автобус, и копы оценивают ситуацию, не переставая при этом разбираться с парнишкой поблизости, по ходу разбивая ему череп дубинкой. Один из этих козлов, мудак с нашивками, бьёт паренька головой о боковину автобуса, другой – пинает, разбивает ему губу дубинкой, орёт, голос сливается с сиреной: ёбаное человеческое отребье. Как-то понял, что мы Челси.Остальные копы распределяются и пытаются оприходовать молодой элемент, но понимают, что проебали ситуацию, мы группируемся, и педрнлам пришёл конец. Мне хочется ржать и орать, потому что вот он – Тоттсихэм. Засранная пердь и мусора не устанавливают камеры в районах бедняков. Их единственный интерес – это защита богатств Сити и богатых козлов в Хампстеде и Кенсингтоне. Хрен с этим местным дерьмом. Какие могут быть камеры так далеко от площадки. Не дождётесь. Легавые явно в меньшинстве, раздражающий фактор видеозаписи – отсутствует. На дороге пробка, и видно мигалки на том конце улицы – проезд заблокирован автобусами. Лучше не бывает.Пара секунд – затишья – и исход предрешён. Мы бежим к воронку, и копы делают в штаны. Даже сержант оставляет парнишку в покое. Мальчонка бормочет что-то в асфальт. У них у всех закрыты номера, поэтому нет никакой возможности их потом опознать, и ты знаешь, что любая жалоба на жестокость полиции ни к чему не приведёт. Они обожают футбольных фанатов, потому что знают – с нами можно делать, что хочешь. Мы хуже негров, потому что ни один политик не вступится за белого хулигана вроде нас. А мы и не хотим их помощи. Мы твёрдо стоим на ногах. И у нас нет лёгкого укрытия. Ни один лейбористский совет пас не защищает, потому что мы – этническое меньшинство, выброшенное системой. И ни один консервативный член правительства не поддержит нашу рыночную свободу убивать и быть убитыми. Копы – гной земли. Они – говно природного цикла. Ниже негров, паки, жидов, и т.д и т.н., потому что тс по крайней мере не прячутся за форму. Ты, конечно, глумишься над бедолагами время от времени, но всяко разно -некое уважение к ним остаётся.А легавые? Оставим. Эти суки – у нас �Сон начался сразу же. Только что Майя прислушивалась к дыханию Дэна, а в следующее мгновение уже направлялась в дом Фрэнка. Пробуждаясь, она забывала это место, но во сне знала дорогу наизусть: вниз по узкой тропинке через лес, затем по мосту на поляну на другой стороне. Домик стоял на поляне, окруженный стеной деревьев. На крыльце пустовали два кресла-качалки. Дверь была заперта, но во сне у Майи всегда был ключ.

� поле зрения. Мы налегаем, и козлам нет пощады. Особенно достаётся сержанту за его нашивки и большой рот, и за то, что бил парнишку. Каким-то образом он – злейший из врагов, потому что в форме, и он – власть, а нас учили уважать форму и верить в справедливость. Он орёт и медленно валится на землю, Чёрный Пол тянет его к себе, и парни из моба Баттерси начинают пинать его по очереди. Его глаза в синяках и закрыты. Из носа течёт кровь. Голова опрокидывается назад, осколки стекла снимают скальп. Он получает своё, и мы так осатанели, что можем легко забить его до смерти.Сирены всё громче, и воронки выруливают на тротуар. Мы отходим. На Севен Систерс подъехал поезд, и очередная толпа вываливает в город. Большинство – футбольные фанаты, ненавидящие насилие. Им достаточно спеть и выпить. Мы – злобные черти в их глазах и поэтому – в центре внимания. Мы разбиваемся и оставляем забитых копов. Их коллеги вылазят из автобусов и блокируют дорогу. Несколько копов подходят к своим раненым, остальные вваливаются в толпу, сошедшую с поезда. Они фиксируют первых попавшихся им парниш и накидываются на них. Мы оглядываемся и видим, как они молотят нескольких пацанов у автобусной остановки, синяк за синяком, женщина-негритянка кричит им прекратить – ведь они ничего не сделали. Один коп поворачивается и выключает её одним ударом. Обзывает ее ёбаной блядью.Легавые просто теряют голову, и вот на улице уже пара тысяч людей, ребята не выдерживают и начинают отбиваться, копы начинают защищаться, вот так и начинаются беспорядки. Нужно всего лишь десяток парней, чтобы всё заварить, мусора же тупы как пробки и лупасят всех подряд. Над нами вертолёт – и улица начинает заполняться копами. Они вытащили щиты и пытаются сформировать баррикаду, в то время как Челси начинают продвигаться, занимая район действий, в бой вступает молодёжь и старики. Красота. Лучший способ провести выходные. Несколько бутылок отлетают от щитов. Группа захвата выскакивает время от времени, чтобы выхватить пацанов, похожих на фанатов, но на самом деле – парни совершенно случайные. Мы впереди от остальной группы и пытаемся выявить жидов среди зевак, но делаем это скорее по привычке.Вдоль улицы стоит народ и наблюдает за битвой. Всё это превратилось в лёгкое противостояние – толпа поёт и бьёт стёкла случайных машин. Народ упустил стрёмный момент, и теперь всё превратилось в шоу. Просто способ припугнуть Шпор. Дать им слегка просраться. Марк и Род догоняют нас, и мы направляемся к стадиону. Я чувствую себя счастливым. Тело дрожит от возбуждения. Забавно, но это так. Это лучше секса и лучше, чем превышение скорости. Голова Марка – полная катастрофа, но кровь уже не течёт. Мои костяшки посинели, а в глазах Рода – блеск безумия. Мы сливаемся с толпой в надежде пройти на площадку. Внутри уже слышно жужжание толпы. Мы слышим повторяющийся гимн ЧЕЛСИ. Вот она – настоящая радость жизни. Тоттенхэм, выезд. Лучше не бывает.

Девушка вошла внутрь не потому, что хотела этого, а потому, что у нее не было выбора. Какая-то часть ее – та часть, которая спала, – настаивала на возвращении сюда ночь за ночью, словно предполагалось, что она должна была что-то здесь делать и прекрасно понимать, что именно. В высоком каменном камине тепло потрескивал огонь. Стол был накрыт на двоих. Две тарелки, две ложки, два стакана, которые еще предстоит наполнить. В кастрюле на плите готовился ужин, что-то вроде тушеного мяса с розмарином, чесноком и тимьяном. Блюдо пахло восхитительно, и Майя почувствовала, как ее тело начало расслабляться, замедляться, даже когда ужас пророс в ее животе и обвил своими щупальцами ее сердце.



Это не было похоже на сон. Она знала, что Фрэнк рядом. Он всегда был рядом. Ручей тихо журчал за окном. Умиротворяющий звук, но Майя не обманывалась. Здесь была опасность, укрывшаяся прямо под поверхностью вещей, вплетенная в ткань этого места. Опасность в его уюте, в его тепле. Опасность таилась даже в звуке ручья, в его нежном журчании, которое становилось громче. Шум воды, бегущей по камням. Ритмичный и настойчивый, он слышался все резче и отчетливее, пока, казалось, не заговорил с ней; слова всплывали из белого лепета, но исчезали прежде, чем она успевала их уловить.

МЕЧТА РАБОТЯГИ

Майя вслушивалась, пытаясь их разобрать, пока не осознала, что с ней разговаривает не вода. Это был Фрэнк.



Он стоял у нее за спиной и что-то шептал ей на ухо. Каждый волосок на ее теле встал дыбом. Ее сердце бешено колотилось, а в ушах звенел ужас, когда она медленно обернулась.

Майя открыла глаза, вся мокрая от пота.

Сид посмотрел на часы и вытер пот со лба, поморщившись от боли в мышцах. Он пах солью, и закрытое пространство грузовика, который он разгружал, заставляло его ощущать себя хирургом в маске.. Том был у двери, укладывал коробки на вилку кары. Работа тяжёлая, скучная, очень. скучная, так что Сид попросту перешёл на автопилот и стал мечтать, представляя, что играет центрфорварда в КПР – в одной из лучших команд, которые когда-либо видел свет.Игра была превосходной. Финал Кубка на «Уэмбли», и он творил чудеса. Он забил свой первый гол за минуты до окончания первого тайма, после скоростного прохода черен всё поле, обведя вратаря Май Юнайтед и закатив мяч в пустые ворота. Второй пришёлся на середину второго тайма, божественный удар головой после острого навеса с левого фланга. Сид нырнул вперед среди летящих на него бутс, словно утка в воду, – великолепный пример спортивного героизма.Теперь он рассматривал варианты доведения счёта до оптимального. Прислонившись спиной к холодной металлической стене грузовика, он натянул выцветшие джинсы на исходящий потом пивной живот и нацелился на спринтерский рывок через всё поле с последующим пушечным ударом по воротам, разрывающим сетку в клочья и вызывающим у комментаторов восторженную истерику, сопровождаемую выбросом знакомых до боли футбольных клише. Голоса Брайана Мура и Джона Мотсона эхом раздавались в гостиных прилипшей к экранам нации, звучала восторженная осанна Алана Хансена и Гари Линекера молодому вестэндскому лондонцу, как несомненно величайшему футболисту после этого аргентинского скандалиста с Рукой Божьей, Диего Марадопы. Сид стал Джорджем Бестом современного футбола. Бесценное пополнение в зал славы КПР, наряду с Родии Маршем и Стэном Боулзом. Он прикрыл веки, чтобы поток пота не попал ему в глаза, наблюдая свой триумфальный проход к королевской ложе, где Принцесса Диана восторженно аплодировала своему любимому игроку с выражением лица, которое могло означать лишь одно -влюблённость.

Она редко помнила свои сны после пробуждения, а когда вспоминала, впечатление обычно было расплывчатым. Однако за те дни, что прошли с тех пор, как она приняла последнюю желтую таблетку, она спала лишь урывками, а ее сновидения стали более яркими. Они оставляли после себя туман ужаса. Она потянулась к часам и повернула их к себе. 5:49. Осторожно, чтобы не разбудить Дэна, снова поднялась с кровати, схватила со стола свой ноутбук и на цыпочках прокралась в гостиную.

Девушка включила плейлист с успокаивающими звуками природы и нашла мамин рецепт немецкого шоколадного торта. Сегодня вечером им с Дэном предстоит два часа ехать в Амхерст на день рождения его мамы. Обычно Майя ждала этого с нетерпением – ей нравились его родители, и она предложила (до того, как у нее закончились таблетки) испечь его маме торт. Однако теперь девушка задавалась вопросом, как ей пережить их совместный ужин так, чтобы его родители не заподозрили неладное.

Она хотела их одобрения. Когда они впервые встретились, отец Дэна решил, что будет интересно поговорить с ней по-испански. Это было некстати и создало неловкость, поскольку испанский Майи оставлял желать лучшего, так как она изучала его в старших классах и говорила как любой другой носитель английского языка: ее гласные были слишком длинными, глаголы – в неправильном времени, тогда как отец Дэна умел раскатывать буквы «р». «Извините», – пролепетала она ему по-английски. И с тех пор каждый раз пыталась реабилитироваться в глазах родителей Дэна.

Грета и Карл были умны, как и их сын. Интеллектуалы. Она была фотожурналистом, а он – учителем пятого класса и поэтом, говорящим на нескольких языках. Майя стремилась понравиться им, более того, она мечтала быть похожей на них. Она не планировала работать в садовом центре вечно. Девушке хотелось рассказать им, что ее отец тоже был писателем, пусть даже ее мама работала на кухне роскошного реабилитационного центра, выпекая хлеб.

Но тогда родители Дэна, возможно, заинтересовались бы подробностями жизни отца, который умер до ее рождения. Упоминание этого факта всегда приводило к минутному замешательству, поскольку все принимались искать правильные слова, а последнее, чего она хотела сегодня вечером, – это еще большей неловкости.

Она просто признается, что чувствует себя неважно. Это было правдой. Она замаскирует темные круги под глазами и постарается не нервничать. Будет улыбаться, не слишком широко и не слишком слабо, и никто не догадается, как мало она спала.

– Хочешь кофе, Сидни? – спросил Том.- Сахара-молока не надо. Слежу за весом. Я опять набрал лишний.- Ясно.Челсииский перец покатил к кофейному автомату, а Сид остался с образом прекрасной принцессы, растянувшейся на его постели в шёлковом пеньюаре и призывно глядящей на него. Её элегантные пальцы были покрыты бриллиантовыми и сапфировыми кольцами, а на голове – блестящая диадема. Сид, однако, был озабочен другим. Он бегал по комнатам, проверяя, не спрятались ли в шкафах журналисты, просовывающие свои объективы через завалы грязного белья в углу. Как только выяснилось, что спальня – чистая, он попытался вернуться назад к виду томящейся в ожидании его плебейского прикосновения царственной особы. Но сфера чистой фантазии не была его коньком. Тут нужно немножко реальности, чтобы мечта заработала. Он слишком сильно уважал Леди Ди. Кроме того, он читал где-то, что у неё – заболевание, которое бывает у девчонок, когда они суют пальцы в рот, ну и заставляют себя рвать, чтобы оставаться худыми. Отвратительно. Вся эта кожа да кости. Он уж точно никогда ни на чём подобном не попадётся: заставлять себя блевать, чтобы сбросить десяток килограмм.Сид подумал, не будет ли это слишком, если он забьёт четвёртый гол в добавленное время, ну просто, чтобы совсем уж утереть нос Ман Ю? А чего? Живём одни раз, и в принципе после всех этих блистательных фокусов у пего открылось второе дыхание. Стив – занят, пытается обуздать последний загруженный ими поддон, вилка вроде бы входит в отверстия, слышно как под её напором хрустит дерево и вибрируют гвозди. Сид переключился на Финал Кубка, настроившись на немыслимый дриблинг. И вот он, более стройная версия самого себя, делает это. Все происходит десять лет назад и ему двадцать. Он рвется вперед с каскадом финтов, прокидывает мяч между ног центрального хава, перебрасывает его через голову вратаря. Он бежит к фанатам КПР и скользит на коленях к трибуне, наслаждаясь их истерикой. Взрослые мужики выскакивают на поле и обнимают его. Сид стал героем.- На вот, – говорит Том. – Видок у тебя, конечно, пиздец. Что вчера – на грудь принимал?- Семь пинт «Лондон Прайда» и пару банок «Теннантса» дома. Думал зайду на одну быструю, но там у Кевина, хозяина, день рожденья был, ну и он как бы отметить хотел, неудобно было уйти.- Ты ж говорил за весом следишь?- Ну да, ну в смысле с сегодняшнего дня – всё. Начинаю. Прямо сейчас.Стив в конце концов обуздал проблемный поддон и начал движение, ещё немного, и он оказался на полке. Том затащил поддон в трейлер, максимально плотно прижав его к возвышающимся коробкам со скороварками. И опять всё снова. Сид вытаскивал коробки и бросал их Тому, тот в свою очередь устраивал аккуратные ряды. На следующем поддоне они поменяются ролями. Хреновая это работа -разгружать такую тяжесть, но в принципе время проходит незаметно, если ты занимаешь чем-нибудь голову, а с этим у Сида не было проблем.Он выиграл джек-пот и расписывался в графе, отмеченной галочкой. Он стал обладателем самого большого выигрыша в истории лотереи. Аккуратное сорокамиллионное пополнение его сберегательного счёта, скромный баланс которого до сего момента составлял семнадцать фунтов пятьдесят шесть пенсов. Он решил купить футбольный клуб Куинз Парк Рейнджере, исполняя таким образом мечту детства, не поблекшую до сих пор ни на йоту. Он инвестирует деньги в новых игроков и возьмёт на себя роль менеджера. Да, это правда, он никогда сам не был профессиональным футболистом, хотя его и пробовали в детстве в Уотфорде и Б Ориенте. Ну и что? Он – новатор, готовый нарушать правила. Он ~ богат. А когда ты богат, правила тебя не касаются.- Не спеши так, Сид, охладись, – говорит Том, ухмыляясь. – Спешить некуда. Что-то ты возбудился. Ты случайно не с француженкой этой в такси себя представил?- Нет. Я только что выиграл состояние, купил Рейнджеров и планировал покупку первого нового игрока, – отвечает он, замедляясь. Классный парень этот Том.- Слышишь, Стив, – крикнул Том, поворачиваясь к каре. – Сид только что купил твой клуб и теперь хочет заполнить команду католиками. Он подписывает ирландцев у тебя за спиной.- Да он охуел.- КПР, дружище, КПР. Плевать мне на твой шотландский футбол. Юбки в клетку и хаггис в центре поля на «Айброксе».Сид сказал своё и не ожидал комментариев. Он уже вернулся на Лофтус Роуд к Родни Маршу и Стэну Боулзу, сидящих от него по обе стороны в ложе директора клуба. Челси громили, счёт был 5:0, и он предупредил полицию. Он расхохотался, когда увидел, как Тома и его шизанутых приятелей повели в тоннель, чтобы как следует надавать п�Потирая виски, Майя попыталась сосредоточиться на звуках водопада, доносящихся из динамиков, записала нужные ингредиенты: кокосовая стружка, пахта, орех пекан. Затем, поскольку никак не могла сосредоточиться на книге, зашла на YouTube и пролистала множество каналов, на которые подписалась. Ей нужно было что-то, чтобы отвлечься от жажды, грызущей ее мозг, что-то, способное привлечь внимание и удержать его.

� заднице. Он не одобрял жёсткие полицейские действия, особенно на стадионе, но также не любил и зачинщиков беспорядков, портящих людям праздник. Он был футбольным фанатом. Собирал программки. На треть пути – безвредный маньяк, отмечающий в своей тетрадке номера проходящих поездов. Он был увлечён созданием команды, которую бы обожали фанаты, и уже снизил стоимость входных билетов вдвое. Скоро он реконструирует площадку, и пятидесятитысячная толпа станет обычным делом. Весь Уайт Сити и окрестности будут стекаться сюда, чтобы посмотреть на то, как блистает его звёздная команда. Родни, Стэн и Сид будут махать рукой болельщикам и опрокидывать по пинте, а то и трём, после матча с Джерри Фрэнсисом и Рэем Уил-кинсом.- Новая тёлка в конторе – ничего, а? – спрашивает Том, наблюдая, как Жанет идёт в офис бригадира.И это так. Без сомнений. Сид не может этого отрицать. Но сейчас, сидя за столом своего директорского бара вместе с Родни, Стэном, Джерри и Рэем, он слишком занят, чтобы заботиться о щёлке. Сейчас был раунд Джерри, и вот он уже шёл к бару заказать пива, но тут заговорил Том. Родни и Джерри стали лучшими друзьями, и вечерок заварился на славу. Джерри вернулся с пятью пинтами «Дэйв Секстон Бест Биттера», который Сид варил здесь на месте. Они уже немножко налакались и стали планировать поход в карри-хаус после закрытия бара. Терри Венэйблз должен был подойти чуть позже, как только разберётся с игроками национальной сборной – в этот вечер было несколько важных игр, и пять или шесть травм были просто гарантированы.- Давай-давай, Джерри, поспешай, старый дрочила! – кричит ему Родни.- Ой, Родни-Родни… Родни-Родни-Родни, Родни-Родни Марш… – причитает Рэй, по всему видно, проигравший битву с «Дэйв Секстон Бест».- Заткнись, лысый болван, – промямлил Стэн. – Из-за тебя нас сейчас выкинут и нам придётся ебашить в Спринг-бок.- Лысина – признак мужественности, чтоб ты знал, – говорит Рэй. – Имей в виду на будущее, когда будешь иметь дело с людьми. Ты лучше скажи, сколько кубков ты принёс Англии?- Сколько-сколько… Ты потому и лысый, что каждый вечер напяливаешь их себе на голову и бултыхаешься в ванной, – смеётся Стэн, про себя проклиная бывшего маэстро нападения за напоминание об отсутствии своего международного признания, одновременно утешая себя осознанием того, что он попросту был слишком талантлив для ограничения себя рамками английской национальной сборной тех дней.Сид хотел было сказать париям, чтоб они не боялись, что их выкинут из бара, ведь это был его бар, и площадка его, всё его, но потом он решил не делать этого, чтобы они не подумали, что он зазнался. Он промолчал. Джерри выпивал пинту залпом, а Стэн ухмылялся про себя, глядя на бывшего капитана сборной Англии, пытаясь одновременно открыть пакет солёных орешков, который он приберёг ещё с первого раунда пива, купленного Сидом. Старый добрый Стэн. Классный игрок. Уникального таланта человечище. Сид был на седьмом небе. Состоятельный человек, окружённый лучшими в мире игроками. И все – КПР. Он хотел бы, чтобы этот вечер не кончался, но знал, что время пролетит незаметно, и что им придётся отправиться в карри-хаус загодя, пока индусы не заперли двери в тщетной надежде оградиться от пьяниц, которые думают, что лопали в зал боевых искусств. Сид был достаточно привычным к поеданию своих виндалу с креветками в окружении шумных подвыпивших людей, но сегодня он хотел занять тихий уголок, где мог бы спокойно пройтись по тем четырём голам, что он забил на Уэмбли, потом рассказать им, что он чувствовал, когда поднимал Кубок Футбольной Ассоциации и как Леди Ди незаметно сунула ему свой телефонный номер, начёрканный на листочке из блокнота для автографов.- Я слышал про тебя и принцессу, – прошептал Стэн, когда они вышли со стадиона и остановились на остановке такси. – Она – красивейшая женщина. Хотя я слышал, она блюёт, чтоб не толстеть.- Это давно было, – говорит Сид приглушённо, стараясь при всём уважении к Рэю, Родни и Джерри не компрометировать свою возлюбленную. Такой уж у него характер. Он никогда не позволит себя болтать языком о своих амурных победах – на такое предательство Сид Паркинсон не способен.- Милая принцесса, – вновь прошептал Стэн, задумчиво качая головой. – Я помню День Королевской Свадьбы. Грандиозное событие. День всенародной радости.Сид вспомнил их первую встречу. Это происходило в Макдональдсе в Шепердс Буше, сразу пополудни. Потом почти весь день они осматривали витрины, а к вечеру Диана прыгнула в автобус и удалилась к себе в поместье. Она взяла два гамбургера, маленькую картошку и клубничный коктейль. Он засёк время, когда она пошла в туалет, но там она была недолго, не достаточно, чтобы сблевать. Она действительно вылечилась. Они решили, что их отношения останутся исключительно платоническими. Он был на пике своей футбольной карьеры и в прекрасной физической форме. Он не мог себе позволить буйные и необузданные сексуальные оргии с аристократической персоной. Он знал, что Ди хотела больше, но остался твёрдым и понял, что его нравственная позиция была оценена ею по достоинству. Диана держала свою марку.- Должен признаться, ребята, – сказал Родни, когда они уже мчались в такси к Уайт Сити Балти, – мне эта этническая еда как-то не очень. Поехали в «Тель Клуб» и выпьем ещё пивка.Сид немного огорчился поначалу, но потом подумал – Родни так долго пробыл в Штатах, что уже не понимает современной британской культуры. Ну да ладно, зато это продлит встречу пяти футбольных экспертов, и «Тель» рано или поздно всё равно бы нарисовался. Сид наклонился к водителю и сообщил ему о смене маршрута, и вот, после визга шин и пары отборных ругательств, машина уже катится к «Эль Тель Паласу» в Кэмден Тауне. Они мчатся по Уэст Вею – 70 миль в час, мимо станции метро Бэйкер Стрит, а затем мимо Юстона – в Кэмден. Неспешно войдя в «Тель» и осмотревшись, отряд Рэйнджеров стал пробираться сквозь орды кружащих вокруг них блондинок из журналов мод в направлении отдельного кабинета, сделанного ил красного дерева. Рядом встал охранник, чтобы отваживать красавиц, докучающих Сиду и его друзьям; любимый в «Эль Теле» хардкор рвался из колонок неподалёку. Сиду показалось, что он узнал Миксмастера Инси – похоже, он играл CD-подборку менеджера английской сборной, по потом понял, что скорее всего ошибся.- Время пять минут двенадцатого, – крикнул Том, совершенно очевидно вырубающийся.«Эль Тель» растворился в море картонных коробок, Сид же истекал потом в задней части сорокафутового грузовика. Он уже потерял пять минут своего драгоценного перерыва на чай и был крайне недоволен. Он оставил Родии, Стэна, Джерри и Рэя, не сказав ни слова, и пошёл на склад, затем, ругаясь, вернулся за своей кружкой и вошёл в чайную комнату. Остальные члены складской команды играли в карты, читали газеты или глазели через стеклянную перегородку на конвейер в ожидании непонятно чего.- Этот водила всё время, пока мы разгружали, торчал в кабине с французской тёлкой, – сказал Том.Никто не отреагировал. Пара парней, игравших в карты, взглянули в сторону грузовика и вновь вернулись к своей игре. На столе громоздилась кучка монет, ждущая победителя.- Должен быть закон против этого – мы тут яйца напрягаем, пашем, а он там свои разряжает, напряг снимает, – добавил Том.Все продолжали молчать. Зачем мучить себя видениями женской красоты и радостями секса, когда лучшее, что тебя ждёт вплоть до окончания дня, – эти долгие часы беспросветной утомительной скуки.Сид встал, взял свои бутерброды и пошёл к конвейеру. За угол, чтобы никто его не видел. Ему и так приходится вкалывать с этими мужиками пять дней в неделю и уж хотя бы перерыв он может провести без них. Молодчина водила, флаг ему в руки, если он и впрямь удачно приземлился куда следует. Он смотрел, как люди и машины прибывают и убывают с парковки. Вот Жанет садится в свою служебную машину. Она машет ему рукой и улыбается. Уезжает. Возможно, направляется в уютный зал «Эль Теля». Он печально покачал головой. А если бы он и вправду выиграл лотерею, что бы он сделал на самом деле? Ему было приятно думать, что тогда бы он превратил КПР в гордость своей земли, но если бы дело и впрямь до этого дошло – пошёл бы он на это?Прежде всего он купил бы себе квартиру и съехал бы с помойки, которую снимает сейчас. Он сказал бы хозяину всё, что на самом деле о нём думает, об этом надменном ублюдке. Поделился бы богатством с друзьями и родными, может быть с одним-двумя парнями со склада, хотя, может, и нет. Пошёл бы в турагентство и съездил бы куда-нибудь, где интересно. Бразилия – было бы неплохо. Круиз по Амазонке и уличный, карнавал в Рио. Может быть даже пересёкся с Тони Биггзом и обсудил бы ярких представительниц бразильских пляжей. Инвестировал бы свои миллионы и что потом? Деньги на игроков? Зарплаты по 15-20 тысяч в неделю? Нет, неоправданные расходы. Профессиональным футболистам и так много платят. И хочет ли он вообще знакомиться с Родом, Стэном и остальными? Он был на встрече болельщиков с Родни Маршем и Джорджем Бостом в Бек Театре в Хэйсе, и при всей его любви к Родни, при всей привязанности к детским воспоминаниям, связанным с этим генНо Майи не было ни в каких социальных сетях. Ее друзья считали это эксцентричным, зато Дэн утверждал, что находит это необычным, и ей удалось убедить даже саму себя, что это была своего рода позиция, некий вызов с ее стороны. Может быть, в какой-то степени так оно и было, но правда была более сложной и не относилась к тем вещам, о которых Майе следовало бы думать прямо сейчас. Ее беспокойство уже достигло десяти баллов.

ием мяча, парень разочаровал – все эти его комментарии о британских паспортах, индусах в Саутхолле… Многие смеялись, но Сиду всё казалось глупым. Он ожидал большего. Футболисты, как ни крути, все же остаются футболистами.После того как он вложит свои миллионы, возможно, on посмотрит, что можно сделать для бездомных. Или учредит организацию для помощи психически больным. Купит несколько старых зданий и превратит их в дома для детей, оказавшихся на улицах Лондона и вынужденных продавать себя педофилам. Если бы у пего были эти миллионы фунтов на счету, он помог бы докторам и медсестрам, борющимся против правительственных сокращений бюджета, или помог бы протестам против вивисекции и мясной промышленности. Он влил бы фонды в общую программу прогрессивного развития тюрем, нацеленную на перевоспитание людей, а не на доведение их до самоубийства и ожесточение против всего мира. Сид мог бы многое сделать с этими деньгами, и когда он услышал голос бригадира, призывающего вернуться к работе, мол работа, ребята, не ждёт, он понял, что поймал хорошую мысль, которая займёт его вплоть до ужина. Затем он прогуляется в букмекерскую контору и поставит пятёрку на Сэра Родни, бегущего в Челтенхэме. Сид чувствовал – удача его любит.

Она посмотрела короткое видео о кошке, которая вырастила осиротевшего бигля как родного, затем о бостонском терьере с талантом к скейтбордингу. У нее не было ни фотографии профиля, ни какой-либо идентифицирующей информации в Интернете, но, конечно, это не мешало ей получать целевую рекламу и рекомендации.



Позже Майя задастся вопросом, не потому ли то видео появилось в ее ленте. «Смерть девушки зафиксировала камера». Конечно, она кликнула. Согласно подписи зернистое шестиминутное видео было снято камерой видеонаблюдения в закусочной в ее родном городе – Питсфилд, штат Массачусетс. Несмотря на то, что закусочная выглядела так, словно была построена в 1950-х годах, скорее всего она была недавно переоборудована, поскольку Майя с ходу ее не узнала. Внутри вдоль стены с большими окнами тянулся ряд глянцевых кабинок, в основном пустых. Похоже, была середина дня. Видео было цветным, но низкого качества с размытой картинкой. Полы в черно-белую клетку. Фотографии классических автомобилей на стенах. Единственными посетителями были семья из четырех человек и двое пожилых мужчин, пьющих кофе.

РОЧДЕЙЛ ДОМА



Камера, направленная на входную дверь, призванная запечатлеть преступника, врывающегося внутрь с пистолетом или выбегающего с кассовым аппаратом, зафиксировала нечто иное. Вначале, когда дверь открылась, на пороге появились двое, выглядевшие как обычная пара: мужчина лет тридцати и женщина чуть помоложе. Женщина была немного похожа на Майю, с круглым открытым лицом, высоким лбом и большими темными глазами.

Сопровождал ее Фрэнк Беллами.

В этом Майя не сомневалась. Она не видела его последние семь лет, но невозможно было перепутать этот маленький подбородок и слегка искривленный нос, легкую походку и взъерошенные волосы. Видео стерло все признаки старения с его лица, сделав его таким, каким она его помнила. Будто вообще не прошло никакого времени с момента их последней встречи. Она наблюдала, как пара усаживается в кабинку и берет ламинированные меню. Подошедшая официантка принесла воду и приняла заказы, не записывая их.

Я опаздываю на встречу с остальными – пришлось закончить французский грузовик, который мы начали разгружать ещё утром. Нужно было разобраться с запоздавшей доставкой, прибывшей в два, и лишь потом мы вернулись к французам. Невыразимое напряжение, бесконечный поток скороварок и выпендрежный водила с вкусной блондинкой, которую он взял в кабину для активного отдыха, в то время как мы надрывали спины в фуре. Я вроде ничего такого не слышал, но для этого много воображения не надо. Особенно, когда ты вымотан и просто хочешь свалить отсюда, а Стив из Глазго намеренно медлит с вилкой, потому что зол на бригадираВремя шесть, и на Уимблдонской платформе Эрлз Корт скапливается народ. Микс 50 на 50 – челсинские, едущие в Рочдейл на кубковую игру и нарядно одетые козлы из Фулхэма и Парсонс Грин. Эти богатые мудаки с окрестностей Стамфорд Бриджа всегда вызывают у меня усмешку. Как же они, наверно, ненавидят нашего брата, ведь они вынуждены делить пространство с теми, кто, в сущности, портит им выходные. Парни ведут себя как наследственные лорды, а тёлки как королевы. Они взирают на мир с немыслимым высокомерием, но смотреть на них – сплошной смех, особенно, когда они прячут взгляд и делают в штаны от страха.На табло объявлен поезд, и копы, стоящие на ступеньках, сверяют часы. Народу сегодня будет немного, а это значит, что легавым будет проще. Серый вечер, и весь день дождь то прекращался, то начинался снова. Игра Кубка Лига против Рочдейла посреди недели не вызовет больших страстей, и мне нужно выпить, чтобы согреться. Вообще-то я на грани. Меня бесит, когда склад встаёт на пути Челси. Выбор у меня не велик, по я честно выполняю свои обязанности, и поэтому перед игрой хочу уйти минута в минуту. Стив может сколько угодно бредить и разглагольствовать по поводу Глазго Рейнджере, но шотландская сволочь должна поторапливаться, когда Челси играет дома.Поезд подъезжает почти пустой, и поездка через Вест Бромптон на Фулхэм Бродвей проходит незаметно. Я показываю свой билет и выбрасываю в мусорку «Стандарт», который читал с Хаммерсмита. На моих руках – газетная краска, и я вытру её, когда приду в паб. В газете пишут, что Челси ищет нового голкипера. Я жду зелёного света и перехожу дорогу. Кебаб-хаус на углу смердит за версту. Напоминает мне Тоттенхэм. Марк и Род – у двери вместе с Ф.А. Генри, смешным парнишей с толстыми очками и ушами, как у Кубка Футбольной Ассоциации. Приходит только на игры среди недели, потому что работает по субботам.

То, что происходило дальше, выглядело как обычная беседа между мужчиной и женщиной, не считая того, что говорил только Фрэнк, а его спутница слушала. Она сидела так, что камера выхватывала ее лицо, в то время как он был слегка отклонен в сторону, так что виднелось только его правое ухо, щека и глаз, а также уголок рта.

Холодные щупальца обвились вокруг легких Майи.

Многие зрители в этот момент, вероятно, перестали смотреть, так как видео длилось уже пять минут и почти ничего не происходило. Даже кликбейтного заголовка[4] было недостаточно, чтобы удержать внимание большинства людей дольше определенного момента. Тот, кто опубликовал видео, мог бы отредактировать этот длинный разговор Фрэнка с женщиной, но, возможно, он был необходим, чтобы показать: то, что произошло дальше, действительно возникло из ничего.

Майя наклонилась ближе к экрану, пытаясь прочесть выражение лица женщины. Казалось, ту лишь смутно интересовало то, что говорил Фрэнк, ее расслабленное лицо не давало никакого ключа к разгадке ее мыслей. Фрэнк мог рассказывать ей историю, явно лишенную юмора или элемента неожиданности. Либо он мог проговаривать ей какие-то инструкции или указания, как куда-то добраться.

Она казалась студенткой в глубине лекционного зала сонным летним днем. Сидя в кабинке, все еще не сняв свое пушистое желтое пальто, она с нежностью устремила свои темные глаза на его лицо, положив локти на стол. Майя заметила на временной шкале, что до конца видео осталось всего двадцать секунд. Вот тогда-то это и случилось.

Женщина закачалась взад-вперед на своем сиденье, согнулась в пояснице, широко раскрыв глаза, не предприняла никаких попыток смягчить падение, даже не стала упираться предплечьями в стол, когда ее голова рухнула вниз. При других обстоятельствах внезапность была бы комичной, как если бы клоун уткнулся лицом в пирог с банановым кремом, лежащий на столе. Только здесь не было ни пирога, ни веселья. Всего лишь небольшая ошеломленная пауза, прежде чем Фрэнк бросился к своей спутнице, скользнул рядом с ней, что-то говоря, вероятно, зовя ее по имени. Теперь, когда он стоял лицом к камере, было легко заметить его страх и удивление.

Когда он притянул женщину к себе, та мертвым грузом повисла у него на руке. Видео закончилось как раз в тот момент, когда к ним подбежала официантка. Но за мгновение до того Фрэнк поднял глаза к камере и уставился в объектив, и Майе показалось, что он смотрит прямо на нее.

Трясущимися руками она закрыла ноутбук.

Видео было опубликовано менее трех дней назад и уже набрало 72 000 просмотров. У Фрэнка были все основания думать, что она его увидит, а это означало, что у нее были все основания бояться. В конце концов, Майя не в первый раз становилась свидетелем того, как кто-то падает замертво в его присутствии.

– Как дела, Том, пива? – говорит мне Марк на входе, опустошая свой стакан. Как всё точно. – Генри женится на следующей неделе, да, Генри? Повезло гаду.- Поздравляю, Генри.И я не кривлю душой. Он заслужил девчонку в белом платье, даже если это и большая подстава. Он – романтик. И мухи не обидит. Мы знаем его с детства.- На ком женишься?- На Лизе Веллингтон. – Грудь Генри надувается, заполняясь чем-то; насколько я понимаю – гордостью. – Помнишь, мы вместе в школе учились?- Конечно помню. Я думал, она уехала. В Ирландию или Шотландию, куда-то туда, где другой язык и свои законы об алкоголе.- Да, она уезжала. Вышла замуж за ирландца, но у них ничего не получилось. Пару лет старалась, потом собрала чемоданы и вернулась. Моя мать дружит с её матерью. Мы Так и познакомились. Случай. А может, судьба. Одно из Двух.Я помню Лизу, когда мы были ещё подростками. Красивая девчонка была, и мне интересно, как она сейчас выглядит. Чёрные волосы и славянское лицо. Её старушка из Бухареста и приехала сюда в войну. Ненавидит коммунистов, если я правильно помню. А с другой стороны, кто их любит? Просто женщина говорила об этом постоянно, при каждой нашей встрече. И жидов ненавидела до смерти. Их и цыганку. Перебарщивала на этот счёт. Ну а Лиза была ничего, даже при том, что была немного напряжной и увлекалась хипповой наркотой, когда все отвисали на спиде. Хорошо, что она выходит за Ф.А. Генри – правильно делает. Он достойный парень и с девчонками не перешалил, прямо скажем, не получалось у него как-то. Помимо того, что у него уши как у Кубка Футбольной Ассоциации, он ещё и Фиговый Аргумент Генри. Женщинам он нравится, но большинство из них хотят быстро перепихнуться, а не слушать мнения Генри о сотворении вселенной.- Где ты проводишь мальчишник, Генри? Дай нам знать, мы придём. Проводим тебя как следует, в призрачный мир пота и слёз, и супермаркетов по субботам.- Мальчишника не будет, – говорит он слегка нервно. -Не хочу это затевать. Я ведь никогда этим не увлекался. Мне мальчишника Рода хватило.Род, парень порядочный, краснеет. И правильно делает, мерзкий развратник. На своем мальчишнике он вылетел в космос, как ракета, заправившись «варп фактором 700». Все происходило в холле на Фулхэм Пэлэс Роуд – на сцене была стриптизёрша. Развратного вида тёлка с хорошим телом, и вообще, непонятно, как её угораздило оказаться в стриптизе – она явно могла пойти выше. Полное веселье. Затащила Рода на сцену, а у него крыша явно поехала. Разрешил ей раздеть себя догола, она уложила его на стол и оттрахала по полной программе. У Марка была камера, и Род пересрался из-за этого – дрейфил до и после свадьбы. Непонятно, как у него вообще встал, он ведь пьяный был вдрызг, но вроде говорит – наркота.- Роду тоже хватило, так ведь, Род? – говорю я и хлопаю его по спине – вид у пего напряжённый. – Иногда под этим делом делаешь вещи, в которых стыдно признаться.- Не напоминай. Я всё помню, но это как будто не я на столе лежал. Словно смотришь на себя с потолка в операционной. Тёлка прижалась ко мне и говорит, на прошлой недеде в Кардиффе она отымела пятерых «тэффиз». Пять перцев за сто фунтов. Оптовая цена. Тебе говорит, придётся конкурировать с пятью уэльсскими огурцами-молодцами. И что в ней литры валлийской спермы и теперь ей интересно, что может кокни. Меня это завело тогда, но сейчас как подумаешь – это же как я мог сунуть свой болтянский в эту старую шалаву?- Я не хочу, чтобы со мной случилось что-то похожее. Лицо Генри раскраснелось, уши – почти лиловые. Похоже, сейчас взорвётся. Подозрительный предмет, запрограммированный на взрыв после двухминутного предупреждения.- Ты прав, Генри. Вот что делают с людьми традиции. А что Лиза собирается делать? Девичники ещё хуже. Девчонки ведь как соберутся, они ж просто хренеют.- Лиза тоже не будет ничего устраивать. Она не такая.- Не верю, приятель, но что с ним поделаешь, я ведь знаю, что у пего за жизнь. Род же и впрямь позволил себе опуститься, и это правда – не лучшее зрелище – видеть своего друга при таком раскладе. Больше всего мне было жалко Мэиди. Хотя, если честно, она тоже в тот вечер себя, наверное, плохо вела, так что… В конце концов, всё распределяется поровну. Верить нельзя никому. Женщинам точно. Они в Этом деле как кролики, а потом делают вид, что в шоке, когда ты материшься или приходишь домой с фингалом. Полная херота. Но если бы я не оставлял надежды такт! людям как Генри, я был бы, наверно, брюзжащим занудой, общаться с которым невозможно. Пусть мечтает, пусть верит в любовь и романтику. Хотя, если совсем уж честно, мы все, наверное, в это верим.- Пиво, Том. ЗалеДва

й горло и улыбнись, печальный мудила.Марк подаёт мне пинту. Я чувствую знакомый футбольный запах – смесь пластмассы и пива. Пузырьки приятно щекочут горло, хотя за окном и холодно. Депрессивный вечер, и в баре пусто. Почти Тоттенхэм. Такие дни случаются нечасто. Надо настроиться, взбодриться. Как этот рочдейльский фан, входящий в бар. Должно быть за пятьдесят, шарф клуба на шее. Несколько парней смотрят в его сторону, но он – старикан и безобиден. Зачем связываться с гражданскими? Ты просто позоришься, когда начинаешь наезжать на стариков и детей. Пусть это делают жиды и скаузеры. Парни возвращаются к своему пиву и разговору. Рочдейлец берёт свою пинту и встаёт рядом. Я думаю, есть ли при нём деревянная шумелка? Похож на механика или техника. Выглядит так, словно сбежал из пятидесятых. Здоровые ладони и ночь под ногтями. Все северяне похожи. Балбесы, все как один.- Хоть пива нормального в Лондоне выпьете, – говорю я ему.- Это, черт возьми, вряд ли, сынок, – оценивает он мой юмор.Северяне всегда жалуются на лондонское пиво. Говорят -моча. Дурачьё на севере думает, что у пива должна быть большая пена. Терпеть её не могу. Ну, а про цены они всё же правы. С нас дерут по полной, и это отстой, но ничего не поделаешь. С этим просто приходится жить, смириться, потому что иначе можно от всего отказаться – всё время будешь смотреть на ценник. Всё нечестно: и то, и это, но такова жизнь. Ты пашешь как вол, и чем больше ты зарабатываешь, тем больше бесстыжих мудаков устремляются за тобой, чтобы отхватить часть твоей зарплаты. Острые на язык козлы в презентабельных костюмах, а если разобраться, то кто они? Поставщики бутылок человеку. Сними с них костюмы, поставь их перед выбором, и они исчезнут в своих жопотеках под свист нулей.- Наша команда на подходе, ребята, может и побьём вас сегодня. Как вам идея приехать в Рочдейл, если мы ничью сделаем? Челси не любит переигрывать.- Да, было бы лучше, если бы мы у вас играли, чем дома, -говорит Род. -Мы любим съездить, проветриться. Так веселее- Городишко, типа Рочдейла, Челси подходит.- И я такой. Мне нравится выезжать. Я бы и со сборной куда-нибудь поехал, но нынче ведь кто ездит за границу с ними – молодёжь, хулиганы, портят нам всем жизнь.- Не верьте тому, что пишут в газетах. Парни, что маракуют все эти статьи, – ни хрена не знают. Они слишком заняты – пьют в гостинице и не вылазят оттуда, у них просто времени нет узнать, как там на самом деле. Боятся. А на самом деле, если не хочешь биться, тебя никто не заставляет.- Так-то оно так, но только лягушатникам и испанцам, или с кем мы там играем, им точно верить нельзя. Заплатишь за чужие грехи.Мой стакан пуст. Другие даже не начали ещё. Я иду к бару и прошу ещё. Вспоминаю, что мне нужно вымыть руки и иду в туалет. Вода ледяная, но краска вроде смылась. Полотенец нет, но хотя бы руки чистые, ладно. Ни разу в жизни не видел в пабе нормального туалета. Всегда говно, моча и граффити. Вообще-то, не удивительно. Пиво напирает изнутри, я захожу в кабину и расстёгиваю ширинку. Мочевой обжигает и струя попадает на сиденье унитаза. Расстроил жизнь следующему клиенту. Рядом – туалетная Щётка с белой щетиной. На ручке кто-то написал Кен Бэйтс, а на подставке нарисовал лицо. Я застёгиваюсь и возвращаюсь в бар. Рочдейльский фанат уже свалил к стадиону. Зря не остался ещё на одно пивко. Я даже собирался угостить старика. Ажиотажа при входе сегодня вряд ли следует ожидать…- Том трахался в субботу после Тоттенхэма, так ведь, Том?Род описывает Генри историю в деталях. Пытается отлечь наше внимание от своих грехов в ночь мальчишника, промыть нам мозги. Пусть делает, что хочет. Он был на сцене, развлекал парней, а не я.- Мы здорово приняли в «Юнити» и поехали на вечеринку в Ханслоу. Сели втроём в такси, водила-ниггер какой-то джангл врубил и держал это говно всю дорогу. Том высунулся в окно и блевал на борт машины, но он ему ничего не сказал, иначе получил бы как следует, ясное дело.- Я не помню, чтобы Том блевал, – говорит Марк, пытаясь вспомнить нашу поездку на Грейт Вест Роуд. – Помню только этот херов джангл.Я вспоминаю какие-то отрывки из того, что рассказывает Род. Всё дело в нескольких лишних пинтах, когда начинаешь пить слишком быстро, как будто завтра конец света. И потом раз и всё – ты потерян до утра. Я помню, как высунулся из окна и стал смотреть на дорогу, должно быть, мы были где-то в районе Гриффин Парка. Кишки у меня выворачивало. Сдерживаться было необязательно -голова была снаружи, и я вдыхал сладкий запах Брэтфорда. Заблевал заднее крыло. Всё это время играла какая-то кассета, почему-то напоминавшая мне Нельсона Манделу и почему-то с губной гармошкой во рту. И как же было противно сознавать, что мои лёгкие полны яда, а в голове путаница. Но как только прочистишься – желудок опять в порядке, и ты снова готов к жизни. Парень за рулём не проявил большой радости, но кого это волнует? Это его работа. Чего же он ожидал?- Мы приезжаем на вечеринку, а у дверей мужик, говорит вход только со своими напитками, но нас мелкий шрифт не волнует особо, и Том как бы приготовился взять козла в оборот, разобраться. Чел слишком всерьёз к работе своей относится, и нам это начинает не нравится. Дело уже подошло к разборке с ним у двери, и с его корешами, но тут появляется хозяйка вечеринки, и мы проходим без проблем.Пить было нечего, но я где-то нашёл пару банок пива, Да и кроме того по дому слонялась пара-тройка ярких женских особей. Это как-то украшает жизнь. Потому что бывают вечеринки такого типа, где просто толпы нажравшихся парней, и обычно – это ничего, потому что можно заехать одному из них, и как следует обработать, по только не сейчас, после того как ты мочил жидов весь день. Два варианта обычно. Либо снимаешь тёлку и трахаешь её, пока она не вырубится, либо вырубаешь какого-нибудь зарвавшегося козла ударом по яйцам. Самый лёгкий вариант – снять какую-нибудь блядищу и обслужить её, так было бы лучше после такого дня, как Тоттенхэм. Попадёшь в заваруху у кого-нибудь дома, и очень может быть так, что окажешься в меньшинстве, и какая-нибудь тёлка наберёт номер копов. Попробуй свалить в два часа ночи, когда ты перебрал. Большая ошибка. Как это было однажды в Эктоие. Род вырубил головой одного разговорчивого быка – и весь дом встал на дыбы. Нас немножко помутузили, через пару минут в двери уже ломились мусора, и народ рвал когти через заднюю дверь. Мы свалили через забор вниз по аллее. Подсуетились е антикварным «Ровером», и вот я уже качу со свистом, пытаюсь собраться с мыслями. Марк жуёт траву, смешанную со жвачкой. Ржёт как псих на заднем сиденье. Полный отстой.Свистни тачку в пятнадцать-шестнадцать лет, и это будет хулиганство, всё нормально, никто тебя не осудит, но если ты уже взрослый, надо придерживаться уровня. Никто не хочет попасть на нары за то, что украл машину, чтобы проехать пару миль. Если тебя и повяжут, то уже хотя бы за что-то серьёзное. А лучше, чтобы вообще не вязали. Конечно, у нас всех есть уголовная история, но не мелкие же кражи, по крайней мере не после школы. Надо постоянно повышать уровень. Всё дело в уважении.- Ну, мы стоим, слушаем эту херову попсу, – говорит Род, вспоминая вечеринку, – тут Марк бросает взгляд на этого бивня, пахнет бедой, мы ему говорим, давай без проблем, потому что здесь полно тёлок, и они ждут, когда три парня из Челси их как следует обслужит.- Оно так и было, – просыпается Марк. – Все малолетки но если кровь сдают раз в месяц, значит трахаться можно.- Том сразу снял одну, и она с него не слезала. Ничего себе такая, после бочки пива пойдёт, сама тоже – вдрызг, или обкурилась, или и то, и другое, хуй знает, ну значит она его явно зазывает, даже нам видно в темноте, и музыка эта андроидная – перепонки рвёт.- Через пять минут их уже нет. Сука, даже не сказал, что уходит.Тёлка эта подходит и спрашивает, мол, ты романтик? Я качаю головой и ничего не говорю. Не связывай себя обязательствами никогда. Всё всегда отрицай, кроме случаев, когда согласие приносит большую пользу. Она – ничего, и я вижу ложбинку между её грудями, выпирающими через узкую футболку. Если бы она хотела, чтоб её сиськи никому не достались, такую узкую она бы не надела. Футболка -лиловая в узорах и достаточно облегающая, чтобы выделялись соски. Нарядилась как херова кукла, волосы красно-коричневые – вперемешку, ничего, и эта пойдёт, не жалуюсь. Фигурка у неё ничего, джинсы слегка свисают на талии и видно контур задницы. Специально, наверно, купила на два размера больше, чтобы казаться стройнее. Говорит, я похож на романтика, а изо рта несёт табаком и джином. Я соглашаюсь, вспоминаю о романтической разборке в Тоттен-хэме и забитых легавых. Чистая романтика, природная справедливость. Через минуту – мы уже идём по улице. Она делит дом с ещё четырьмя биксами, типичный западно-лондонский дом, запущенный, с фонарями, за садом никто не следит и на входной двери облупилась краска.В гостиной работает телевизор, и мы должны быстро и тихо пробраться наверх. Её подружка смотрит видак, через пару месяцев должна рожать. Её парень сбежал. То ли в тюрьму, то ли отправился в море. Не помню деталей. Из того, что я слышу, похоже она смотрит какой-то романтический фильм про любовь; женщины Обри Уэст, лучшая подруга Майи по старшей школе, упала замертво ясным летним днем незадолго до того, как Майя уехала в колледж. Смерть Обри не была заснята на видео, но, тем не менее, привлекла к себе внимание. Репортажи по телевидению, газетные статьи, сплетни. Здоровая семнадцатилетняя девушка без видимой причины падает и умирает. «Как это могло с ней случиться?» – гадали люди.

такие обожают. Девчонка с брюхом и коробкой конфет перед экраном мечтает о том, чтобы в жизни было как в фильмах, ни абортов, ни наебок. Мы пробираемся в комнату к моей тёлке, и она включает лампу у кровати. Вокруг – бардак и кровать не заправлена. Меня это бесит немного, но если ей так нравится, её дело. Ненавижу грязь и бардак.Я иду отлить, потому что хуже возвращения домой одному с неразряженными яйцами может быть только одна вещь – пытаться трахнуть тёлку, когда хочется ссать. Ванная в чудовищном состоянии, всюду висят трусы и лифчики, годовой запас тампонов, сотня зубных щёток и наверно столько же пустых флаконов. Я иду назад в спальню – тёлкa на кровати, спит. Быстро забыла о своих обязанностях. Потеряна абсолютно. Я думаю, может её разбудить, но я и сам устал, так что просто беру одеяло с пола и заваливаюсь спать в кресле. Кровать слишком маленькая для двоих, если только один не наверху, а я после Тоттенхэма утомился. Денёк выдался неплохой, и наутро я смотрю на бабу – она, похоже, из тех, кто любит поговорить, а я не в настроении болтать ни о чём.Я вызываю такси и выхожу из дома. Ещё рано, на улицах никого, и мне холодно. Я не мылся, шея затекла, как будто меня повесили за убийство. Приходит такси, и я еду домой, слушаю, как щебечет по радио какой-то козёл, говорит мне, как прекрасна жизнь, и как мы должны ценить время, данное нам, потому что придёт момент, когда Бог призовёт нас к себе на небо. Козлина, наверное, подсел на серьёзную наркоту. Откуда такая уверенность?- Том пропал и мы не видели его до воскресенья. Потом он появляется вечером, весь заёбанный, – говорит Род. -Ясно чем занимался. Он прошёлся по тёлкиной сумке и стащил двадцать фунтов. Говорит, она ночью была настолько в отключке, что подумает, дескать, пропила, а у него нет денег на такси, чтоб до дому доехать, кончились. На самом деле, Мне кажется, он просто воришка, так – между делом.Род и Марк любят меня заводить. Генри смотрит на меня с лёгким отвращением. Ёбаный дурак. Я тебе не Алиса в Стране Чудес. В Хаммерсмит в восемь утра в воскресенье волшебный автобус не ходит. Идти от Ханслоу – далеко, и я не в настроении. Девчонка видно не бедная, справится без двадцати фунтов. На херову косметику больше тратит. Генри пора взрослеть. Что он будет делать через пару лет, когда узнает, что его жена трахалась с сантехником, мусорщиком, районной пожарной бригадой? Надо быть осторожней, Заботиться о себе. Ебать их, пока тебя не наебали.Генри допивает пиво и собирается. Я говорю ему, куда спешить, но он уже хочет на стадион. Род идёт к стойке. Я говорю Марку, что Род не любит, когда ему про мальчишник напоминают. Марк соглашается. Надо чела ещё подразнить. У меня в голове застряла картина: распластанный на столе Род, на нём – старая шлюха, сиськи свисают ему в рот. Марк говорит, что он в конце концов отдал ему кассету, так бедняга страдал. Мэкди бы его убила, если бы узнала. Это ясно, что Марк ей никогда бы не показал ничего, но Род беспокоился и, в принципе, понять его можно.Представляю себе свадьбу. Марк распечатал фотки и отправил их по кругу, народ под шафе, папаша Рода держит речь о том, какой всё-таки хороший у него вырос сын, Род. Выпивает ещё и говорит, что, мол, был трудный период, подростковый возраст, но оно и понятно, это время трудное, человек только учится жизни, закладывает семя, извини Мэиди, мужает, обычная поебень. Невеста краснеет. Род познакомился с ней по пьянке и когда они пришли к нему, у него не встал. Наверно, это их и соединило. Что-то между ними произошло, как говорят в фильмах. Снять тёлку и не отодрать её в ту же ночь.Папаша особенно рад был подчеркнуть, что вот-де исправился Род – был хулиганом-малолеткой, теперь – хорошая работа, электрик, прилично зарабатывает, покупает квартиру собственную, футболом увлекается. Род – хороший сын, который мочит жидов и индусов. Любящий, порядочный Род, раздетый догола и отгроханный до полусмерти шлюхой, у которой пизда забита фанатами Кардифф Сити – на видео хорошо видно татуировку Челси. Род, одурманенный и потерянный в ультрафиолетовом свете. Любой человек хочет иметь, что вспомнить: времена бунтарства, которые ты перерастаешь и превращаешься в порядочного скучного гражданина. Хуй со мной станет такая вот игра в солдатики. Поговоришь с такими людьми – что они в жизни сделали? Притворяются, что что-то там у них было. Что бабы, что мужики. Козлы.- Ты знаешь, Род, у меня, по-моему, где-то завалялась ещё одна кассета с этой записью. Надо тебе отдать, – начинает подтрунивать Марк.- Ты же мне всё отдал. – Стакан пива застывает на полпути. – Ты же говорил. Я всё сразу уничтожил. Мерзкая разводка. Ты вообще извращенец – такие вещи снимать. Ты не пидор случайно? Скрываешь и правильно делаешь, знаешь, что если узнает кто, то будешь не на члене сидеть, а в дерьме.- Я тебе не отдал копню, потому что забыл просто, но она где-то валяется. Найду – отдам.- Ты серьёзно, вообще? – видно, он забеспокоился. Потом начинает смеяться. – Ты меня заводишь. Да точно, я знаю. Зачем тебе было делать копию? Съёмка тоже – не профи, что уж там. Половина плёнки – без фокуса. Ты бы Маршаллу такую не продал.- Да забыл я просто и всё, – Марк вроде повышает голос. -Не хочешь кассету – оставлю себе.- Ну, напился я, вёл себя плохо. Ну и что? – Род пытается оправдаться, но получается плохо. Бедняга. Ладно, зачем мучить парня за то, что он облажался?Ну, подумаешь, трахал блядь на сцене на глазах у своих Друзей. Он не соображал, в жизни все ошибаются. Это лучше, чем пойти и изнасиловать кого-то. Или смотреть на видео, как за тебя это делают солдаты. Нас всех иногда не туда тянуло – обслуживали агрегаты, которые лучше было бы не трогать. Зачем жалеть об этом? Тут не до сантиментов, хотя ясное дело – Род боится, что Мэнди может увидеть.Пофиг должно быть. Никто из нас не любит подсматривать Пусть этим профи на телевидении занимаются. Все эти дурацкие риэлити-шоу. Или камеры в поисках футбольного насилия. Накидываются на разогретых парней. Но это всё туфта. Если хочешь чего-то такого – иди и делай. Не сиди дома, переключая каналы, думая, что твою жизнь за тебя кто-то другой проживёт. Мы, может, и долбоёбы, но мы этого не скрываем. В отличие от молчаливого большинства. Такого молчаливого, что слышно, как их мысли дрожат от возмущения. Я говорю Роду, что мы шутим. Он говорит, что так и думал всё время. Мы начинаем ржать. До начала матча осталось двадцать минут, но хрен с ним, выпьем быстренько ещё по одной. На улице холодно, нам нужно согреться.Жаль, что сегодня не Вест Хэм, например. Было бы неплохо немного помусолить кого-нибудь. Нам никому не надо себя объяснять. В отличие от этих говнюков, которые командуют армией или убивают бабулек, потому что они не могут заплатить за отопление. Отпиздить кого-нибудь по полной – это восторг. Адреналин. Насилие можно рядить в любые одежды, но от этого ничего не меняется. Зачем играться в эти игрушки с объяснениями своих действий? Все эти козлы со своей политикой и оскорблённой моралью просто обманывают себя. Настоящая жизнь – это видеть свою первую заваруху: кардиффекий моб, несущийся от Челси по Фулхэм Бродвею к своему печальному концу; я тогда был ребёнком – сделано было чисто и просто. Без объяснений. Я спрашиваю Рода, помнит он, как Челси гнал Кардифф тогда. Помнит, говорит, так и надо. Заплатили этим пятерым валлийцам авансом. Он уже тогда знал всё наперёд.

Как и девушка на видео, Обри в тот момент разговаривала с Фрэнком. И Майя была убеждена, что именно он и убил ее. Она не могла объяснить, как он это сделал – даже если и догадывалась, почему, – и в конце концов, поскольку у нее не было доказательств – как и уверенности в себе, в правильности собственного восприятия, даже в собственном здравомыслии, – у нее не оставалось выбора, кроме как принять ситуацию и жить дальше.

Или, по крайней мере, попытаться.



Майя всегда любила хорошо повеселиться, с тех самых пор, как Обри впервые стащила пинту водки у своей мамы и они выпили ее, смешав с SunnyD[5]. Но тогда выпивка имела для них другой смысл. В подростковом возрасте они с Обри стремились к разного рода «подвигам» и считали себя непохожими на «перегоревших» в школе детей, которые между уроками пробирались к доске анонимных жалоб и сутулились у своих шкафчиков с покрасневшими глазами. Майя училась на отлично, не прилагая усилий, а Обри, хотя ее оценки никогда этого не отражали, была по-своему умна. Она разбиралась в людях, видела их поступки насквозь. Ее семья много переезжала, когда она была маленькой, так что у нее был большой опыт в приобретении друзей, но одной вещи она так и не научилась – сохранять их.

ХУЛИГАНЫ

Майя познакомилась с новенькой на уроке английского в девятом классе. Та выглядела загадочной и интригующей для всех, особенно для мальчиков, благодаря своим зеленым глазам и лукавой улыбке. Майя стала одной из большого количества новых подруг, которых Обри завела за первые несколько недель учебы в школе, но лишь их дружба оказалась крепкой. И они обе дорожили ею.



Они работали в паре, готовя доклад об Эмили Дикинсон, и сблизились благодаря поэзии. Их объединила способность восхищаться красивой рифмой. Вместе с тем они были очень разные: Обри – вечная новенькая, и Майя – вечно уткнувшаяся носом в книгу. Она выглядела латиноамериканкой, но выросла с белой матерью-одиночкой и очень мало знала о своей семье в Гватемале. При этом чувствовала, что не вписывается в общество других испаноязычных детей, однако, не будучи белой, выделяется и в Питтсфилде.

Мощные ветры били по многомиллионнофунтовой структуре, хотя избранным игрокам, официальным лицам, спонсорам и журналистам, укрывшимся внутри Восточной Трибуны, легко могло показаться, что сегодня тёплый летний вечер. Последние зрители уже покинули стадион. Мощный ливень загонял их сжатые плечи глубоко внутрь плащей, отряду визитёров предстояла утомительная дорога домой на север, промокшая одежда и тяжёлое поражение -никакого утешения. Свет прожекторов погас, глубокая мгла сменила ослепительное освещение. Стэмфордский мост противостоит накатывающим тучам, свет луны, почти полной, касается кромки воздымающейся главной трибуны.В углу бара Уилл Добсон учит жизни Дженнифер Симпсон, довольно привлекательную молодую и многообещающую журналистку, посвящая её в тайны жестокого мира прессы. Уилл – хороший учитель, он знает футбольный мир, всю его изнанку, все сплетни и кое-какие факты. По ходу дела он заправляется бутылочным пивом, догоняясь стабильным потоком двойных водок. Влажно, и на его белой рубашке – пятна пота. Время от времени он старается незаметно взглянуть на стройные ноги Дженнифер.

Майя проводила большую часть своего времени за чтением и придумыванием историй. Она была популярнее среди учителей, нежели среди своих сверстников, но ее это устраивало. Она собиралась стать писателем так же, как ее отец, хотела сочинять книги и прославиться. Она собиралась оставить Питтсфилд позади.

Она поступила практически во все университеты, в которые подавала документы, и выбрала Бостонский из-за программы творческого письма и предложенной стипендии. Но за неделю до начала учебы умерла Обри.

И жизнь Майи разделилась на «до» и «после».

Она потеряла самую близкую подругу. Все произошло у нее на глазах, но по сей день она чувствовала, что в этом инциденте было нечто большее, чем она увидела. Сродни наблюдению за магическим трюком, когда понимаешь, что это иллюзия, но не знаешь, как фокуснику она удалась.

Ситуация казалась невероятной. Обри была здорова, у нее не имелось никаких хронических заболеваний. Ее родители потребовали вскрытия, но оно не дало никаких ответов, и медицинский эксперт в конце концов назвал произошедшее «внезапной необъяснимой смертью». По-видимому, так называют случаи, когда кто-то падает замертво безо всякой причины, частенько обвиняя сердечную аритмию или отдельные виды припадков.

Лишь Майя была уверена, что причина всему – Фрэнк.

Не было ни оружия, ни яда, ни какого-либо контакта. На теле Обри не было ни кровоподтеков, ни ран. Майя не могла ничего доказать – даже объяснить не могла, – но она настаивала на том, что он каким-то образом обманул их всех.

Возможно, будь у нее хоть какие-то, даже незначительные улики, полиция отнеслась бы к ее заявлению серьезнее. Но как бы то ни было, они допросили Фрэнка и, не найдя причин задерживать его, отпустили, предупредив Майю об опасности ложных обвинений. Заметив, что своим поступком она могла разрушить мужчине жизнь.

– Всё было не так, как я думала, – говорит Дженнифер. Она усваивает урок и выпивает полбокала белого вина одним залпом. – Немного народу было, а те, что пришли, оказались довольно спокойные. И игра была скучная, вы не думаете? И где были хулиганы, о которых так много пишут?- Здесь, – смеётся Уилл и стучит себе по голове. – Это всё игра воображения. Эротический сои редактора. К сожалению, наши друзья-хулиганы – достояние прошлого.Взгляд Дженнифер начал блуждать по бару, позволь Уиллу избежать возможного смущения от упоминания сексуального предмета, и она стала наблюдать за молодыми спортсменами в тренировочных костюмах, трущихся в компании более старших тяжеловесов в деловых прикидах Уилла, однако, такие тонкости не смущали. Он, наверно, подумал, что новый человек в его орбите – это что-то вроде робота-обслуги, хотя, в принципе, может он и был прав, Дженнифер осталась довольна его остроумным ответом и подумала, что в будущем это стоит использовать.Бар источал смесь атлетизма и новых денег, отдельный маленький мир, затерянный в гигантской бетонной структуре с почти уникальной аурой больших гонораров и духовного удовлетворения от работы. Дженнифер заметила, что Добсон временами поглядывает под стол на её ноги, но не стала делать вид, будто взгляды старого разбойника её смущают. Она знает, что хорошо выглядит и не верит в ложную скромность. Он не такой уж скверный тип и вреда не принесёт. Она собирается сделать карьеру в журналистике и ей нужна любая помощь, какая только возможна. Связи абсолютно необходимы в любой сфере жизни, а в этой, наверное, особенно, и даже люди, типа Добсона, могут быть полезными в будущем. Ей стало интересно, что он имеет в виду – игра воображения?- Хулиганы сошли на нет после Эйзеля, – поделился секретом Добсон, понизив голос. – Этот предмет стал табу, отпугивающим спонсоров. До тех пор они доставляли, конечно, кучу неприятностей, но в то же время работали на нас, а в журналистике – всё дело в тираже. У меня такая теория: они либо ушли в наркотики, типа экстази, которые разрушили их тягу к насилию, либо оказались в организованной преступности, или женились и остепенились, а современная молодёжь не может позволить себе часто ходить на матчи, так что нет смены, некому передать мартинсы, так сказать, и поэтому хулиганы вымерли, как динозавры. Полиция научилась контролировать толпу, они теперь эксперты, ввели наблюдение камер, и придурки решили, ну всё, повеселились – хватит. Пара суровых приговоров – они сдают свои ножи Стэнли и начинают новую жизнь. Так вот. Конечно, время от времени случаются выплески на поле, но так это ведь горстка идиотов, писающих против ветра, прошу прощения за моветон. Футбольное насилие умерло и похоронено. Общество гораздо более сбалансированное теперь. Тори уничтожили классовую систему. Озлобленная молодёжь прошлого либо сидит в кровати и курит траву, либо бродит по местному строительному рынку, пытаясь решить, какой оттенок краски купить для детской.- А что там случилось во время матча сборной? – спрашивает Дженнифер, припоминая телерепортажи, бесконечно воспроизводящие испуганное лицо ребёнка – его широко раскрытые глаза застряли у неё в памяти: пик нагнетания журналистами истерии вокруг невинной жертвы, любимое дело. – Всегда ведь какие-то беспорядки случаются на выезде сборной за границу, так?- Я не говорю, что не осталось пары-тройки плохишей, но они, к сожалению, научились хорошо вести себя. Мои лучшие статьи вышли именно в хулиганскую пору. Всё, что было нужно, это более-менее приличное фото, а что ты под ним напишешь – это уже неважно. Слава так просто и сыпалась на тебя. Ошибиться было невозможно. Но что поделаешь – прогресс. Потом ведь был этот Доклад Тэйлора, и клубы – не дураки, так ведь? Подняли цены и отрезали кучу народа, повысили планку. Л когда они в Европу едут, там не такой полицейский контроль, так что бандюги пользуются возможностью – устраивают бучу.- Но если это происходит, значит, они существуют, правильно?Уилл уже оставил в покое ноги Джешшфер и решил сконцентрироваться на ситуации с алкоголем. С этими бабами вечно проблема – никогда вовремя не замечают, что следует заказать новый раунд: слишком заняты тем, что задают свои глупые вопросы… Всё изменилось, и он был первым, кто приветствовал прогресс, хорошие инвестиции ц всё такое, много людей гигантски разбогатело от этой прекрасной игры, и всё как-то стало походить на приличный цивилизованный бизнес. Его собственные условия работы на поле существенно улучшились, и женщинам надо в конце концов тоже Мама очень терпеливо и внимательно отнеслась к подозрениям дочери, но когда они не подтвердились, стала беспокоиться о психическом здоровье Майи. Психическое заболевание преследовало семью, как проклятие, и семнадцать лет были как раз тем возрастом, когда оно могло нанести удар.

двигаться в ногу со временем и вообще блин, заказывать напитки вовремя. Ему нравятся ноги Дженнифер, но про остальное – он не был уверен, а при мысли о её университетском образовании у него вообще всё опускалось. Эти люди с дипломами думают, они всё знают, и эта её мягкая манера не собьёт его с толку.. Высокомерная сука, точно. Отборный экземпляр. Он её пригласил сюда только из-за того, что главный попросил – старинный друг её отца, большой шишки в военной промышленности, с большим политическим влиянием. Тут он вспомнил, что пьёт за счёт газеты, так что нет смысла бороться за равноправие полов, но было уже поздно.- Хотите ещё чего-нибудь выпить? – спросила Дженнифер, приподнимаясь. Получив заказ от ветерана профессии, она стала двигаться к бару, аккуратно пробираясь через толпу.Уилл чувствовал себя уставшим – он уже написал репортаж, потом пришлось пешком идти к бару, теперь вот пиво. Челси был его епархией, а что до старых добрых дней буйного хулиганства – теперь они в прошлом. Жаль вообще-то, потому что помимо прекрасной возможности сообщать о глубоком возмущении и умилять замредакторов, драки были классным развлечением на фоне тоскливых игр, которые ему приходилось смотреть год за годом. При всей его любви к футболу, и это правда, он бы не стал платить из своего кармана больше чем за пять-шесть матчей в сезон, а учитывая количество телетрансляций, он наверно бы вообще оставался дома. Атмосфера уже не та, что прежде, что бы там ни утверждали заинтересованные лица, и если крупные клубы и дальше будут отгораживаться от обычных фанатов, пытаясь привлечь так называемую высокую клиентуру, Рано или поздно они разорятся. За деньги верность не купишь. Даже Уилл Добсон это понимает. Но футбол – это его хлеб, и он сделал неплохую карьеру для простого парня из Суиндона. Грех жаловаться. Надо плыть по течению.- Сколько игр вы смотрите в среднем в сезон? – спрашивает Дженннфер. Она аккуратно ставит бокал Уилла на стол и не ждёт ответа. – Вы ходили на Тоттенхэмский матч в субботу? Про него все в баре говорят.Глаза Уилла приоткрылись. Встреча Шпор и Челсн в прошлый уикэнд показала футбол с его лучшей стороны, лучшая пропаганда современной игры. Была куча голов и истерик по их поводу, толпа рычала от благодарности. В былые времена на этой площадке Лондона почти наверняка была бы беда, но теперь зрители ведут себя как группа дисциплинированных школьников. Правда, да, было несколько антисемитских песен, которые клуб всё время пытается искоренить, ну и обычные выходки, но никакого насилия.- Не возражаете, если я к вам присоединюсь? – спрашивает Дэвид Морган, по-видимому, только что вошедший, он берёт стул и садится между Уиллом и Джешгафер. – Отвратный матч, не так ли? Надо было потребовать деньги назад.- Мы ж не платим, – смеётся Уилл.Морган работает на конкурирующую газету, сапёром-ассенизатором на полной ставке. В середине восьмидесятых он имел общепризнанную репутацию человека, твёрдо держащего руку на пульсе английского футбола. И хотя он вроде бы и не утруждал себя больше своих коллег, он всегда оказывался в курсе. Уилл подозревал, что скорее всего, благодаря его либеральному отношению к фактам, и в принципе это вписывалось в политику издания, платившего ему гонорары. В те времена готовность редакции выложить Твёрдую наличку за драматичные снимки «хулиганов» была У всех на устах. Он сдавал свой репортаж, а объекты съемки, как правило, были довольны дополнительным заработком и мимолётной славой. Сначала ребятам нравлось такое внимание к ним и они относились к репортёрам как к попутной забаве, подвыпившему старичью в погоне за привидениями, всегда на пару миль отстающих от настоящих боевых действий. Круг профессиональных футбольных журналистов был узок, н зарабатывали они крайне неплохо. А если люди вне круга воспринимали их репортажи отчасти слишком серьёзно, так чья в том вина? Уилл поднял бокал, чтобы сказать тост – глаза его помутнели от смеси водки и пива.- За следующий раунд!Они выпили до дна, и Дженнифер почувствовала себя членом коллектива. Она использовала возможность пообщаться со спортивными комментаторами, хотя её конечной целью было писать о знаменитостях для газеты классом повыше. Это был стоящий опыт, и он ей пригодится, когда дело дойдёт до рассылки заявлений о приёме на работу. Если подумать, надо признать, они слегка простоваты все, и вот с хулиганами ей не повезло, но по крайней мере она сможет рассказать друзьям, что была на футбольном матче. Всегда можно будет немножко приврать чего-нибудь. Она подумала о своём как-бы-бойфренде Энтони, ассистенте редактора модного журнала, вечно продвигающего свои воображаемые левые убеждения. Дженнифер постоянно подкалывала бедного Энтони вопросами о том, что общего имеет социалистическая политика с дизайнерской одеждой, поп-культурой и одержимостью бисексуальностью.Вспомнив Энтони, Дженнифер улыбнулась: сегодня днём он пытался отговорить её от похода на матч, позвонив из Сохо со своего служебного мобильного во время презентации какого-то альбома. Он и впрямь беспокоился о ней и настаивал, что фанаты Челси известны своей агрессией ко всем без раздела. Он твёрдо верил, что Стамфорд Бридж -питомник белых фашистов, где чёрных игроков вытаскивают с поля, а чёрные зрители бегут от страха за свои жизни. Просил её быть осторожной – у фанатов Челси атрофированы мозги и они даже могут устроить групповое изнасилование на террасе – хотя террас уже не существует. Потом он дал причитать о печально известном Шеде и металлических звёздах кун-фу, которые могут лишить её зрения на всю жизнь… С заднего плана в трубку просачивались звуки синтезированной музыки н звон бокалов с шампанским.Энтони был пьян и действительно пытался её отговорить идти, но Дженнифер уже решила, что пойдёт. Жаль, но он так ошибся, хотя она не станет его разуверять. В её характере была жестокая жилка, и его тревога доставляла ей «довольствие. Иногда он был слегка инфантильным, ревнивым и даже склонным влюбиться, но для неё оставался не более, чем удобным ночлегом в Лондоне. Он вышел из богатой семьи и в принципе – человек с добрыми намерениями, однако ей в нём не хватает расчётливости, которую она так ценит в мужчине. Они договорились встретиться после капа, хотя все её мысли были сейчас с Джереми Хезринг-тоном, с которым она недавно познакомилась в университете. В следующую субботу они должны ехать в оксфордширскую усадьбу его родителей, и она с удовольствием предвкушала чего-то более цельное и радостное, чем их первоначальное пьяное совокупление. Они безраздельно насладятся деревенскими красотами днём, а вечером посетят местами охотничий бал. Это будет замечательно.- Что вы думаете о матче? – спрашивает Морган. – Уилл говорит, это ваш первый раз на стадионе.- Было интересно.- Тебе надо было взять её на Шпор на прошлой неделе, – говорит Морган, поворачиваясь к Уиллу. – Вот это был Футбол так футбол. Передачи к движение обеих команд, посвятивших себя чистому искусству игры. Но ты знаешь, эти северные гады поцарапали мне мой «Вольво», боковине Я смог вставить строчку в свой репортаж о состоянии нравов у современной молодёжи, но эти ублюдочные замы *е вырезали. Боюсь, политика зависти жива и ферментирует. Конечно, может это были и не фанаты, может просто Местное население, плачущее про свою долю, но мне всё равно ремонт выйдет в копеечку. Завтра поеду в мастер. скую делать смету Газета, конечно, оплатит, но меня всё равно бесят такие вещи, когда неимущие вымещают свою мелкую злость на мне. Это прежде всего неудобство, а я занятой человек.Они взяли ещё один раунд напитков, и Морган пошёл по своему проторенному пути, загрузив Дженнифер рассказом про политика, которого нашли на Бромптонском кладбище с тринадцатилетним проституткой, мальчонкой из Бернли чья бездомность является прямым следствием правительственных сокращений бюджета. Кажется их поймали в одном из фамильных склепов с разорёнными гробами, сложенными вдоль стен на полки. Тема для репортажа – фантастическая, и Морган уже лелеял мысли об упоминании вампиризма и СПИДа, но, в силу политических соображений, газеты замяли эту историю, и даже если бы в стране была хоть одна приличная левая газета, она бы тоже всё это проигнорировала, имея в виду своё терпимое отношение к гомосексуальности и праву человека на частную жизнь. С другой стороны, если бы они получили такой же материал на высокопоставленного лидера оппозиции, то за ними бы дело не встало.Пока Морган говорил, Уилл думал о своём. Сквозь собственные мысли он смутно различал штампы и клише, произносимые его коллегой – вполне уместные в хорошем репортаже о хулиганах: «подонки», «бездумные тупицы», «бандиты», «стыдно быть англичанином», «псевдофанаты», «надо вернуть розга», «выпороть их как следует» и «пришло время судам вынести пару суровых приговоров».- Перепахать всю эту гниль и делу конец, – смеётся Морган и незаметно бросает взгляд под стол на ноги Дженнифер, восхищаясь фактурой её кожи и определяясь для себя, что чулки доходят наверняка до самой задницы.- Сначала идёт возбуждение и клубничка, а потом осужденВот так девушка оказалась на приеме у доктора Фреда Барри, которого мама Майи нашла в «Желтых страницах».

ие, для маскировки удовольствия, которое получает читатель от репортажа. Призови к возврату старых традиции, казням на площадях – и все довольны. Народ чувствует себя защищенным.Он чувствовал потребность использовать именно эти сражения в данный момент – со смертью хулиганства учился и его собственный крен в сторону более сочных, увесистых тем – общего морального разложения общества, паразитов, живущих за счёт налогоплательщиков, любого сексуального насилия, и особенно сексуального насилия с участием богатых, знаменитых и/или политически нездоровых. Гомосексуальность среди священнослужителей – ещё одна любимая тема. Работа интересная, и если Дзкеннифер решит обсудить свою будущую карьеру, ей следует позвонить ему, можно встретиться на ланч. Он много чего повидал на своём журналистском пути и мог бы поделиться с ней парой интересных историй, которые так никогда и не напечатали. Есть один прекрасный итальянский ресторанчик у Найтсбриджа. Он приглашает. И подаёт свою визитку.- Ловлю вас на слове, – говорит Дженнифер, улыбаясь, и переставляет ногу, чтобы Дэвид мог получше разглядеть её бёдра, одновременно фиксируя в памяти лицо старого развратника, а его визитку – у себя в сумочке. Он точно будет полезным, больше, чем Добсон, который по сравнению с ним – просто старый болван.Когда Морган предложил Уиллу подбросить его, тот с радостью согласился. Дженнифер должна была встречаться с Энтони в ресторане на Кингз Роуд, и Дэвид был несказанно рад подвезти её туда – это по пути. Они допили напитки и вышли из бара, неприятно удивившись силе, с которой Дул ветер. Дженнифер сидела на заднем сиденье, пока два старых журналиста говорили об общих друзьях на фоне звучащего компакта Фрэнка Синатры. Они выехали со стадиона, и Дженнифер стала наблюдать за тем, что происходит на улице. Пара ближайших пабов делала неплохой бизнес, в них до закрытия обосновались группы мужчин, их неясные черты проглядывали сквозь окна. Улицы были пусты будто всех снёс ветер. Жаль. Банда буянящих хулиганов и стремительный отъезд в спортивном автомобиле были бы неплохой компенсацией за полтора попусту истраченных на футбол часа.- Вон он, – говорит она, замечая Бо-Бо на полпути по Кингз Роуд, неоновые огни над входом, мигающие белые свечи внутри. – Высадите меня где-нибудь здесь. Спасибо что подвезли. Увидимся завтра, Уилл. Спасибо за приглашение. Приятно познакомиться, Дэвид. Было весело.- Позвоните мне насчёт ланча.- Позвоню. До скорого.Дженнифер помахала вслед «Вольво», она пыталась обнаружить царапину, но ничего не увидела. Затем она с усилием направилась вперед, преодолевая штормовой ветер, и открыла дверь ресторана. Её приветствовал напльв тёплого воздуха, дым сигарет и чрезмерно громкий смех. Она сразу почувствовала себя дома, среди клиентуры, не забывающей о классе, в меру уверенной и раскрепощённой. Ища взглядом Энтони, она покраснела, вспомнив двух старых жаб, украдкой поглядывавших на её ноги. Потом она со злобой подумала о скучной игре, которую ей пришлось наблюдать, потерянном вечере, и о том, что так и не увидела ни одного хулигана. По крайней мере теперь в Бо-Бо она в своём привычном месте и может быть собой. Простые люди и в самом деле просты, как дерево. Даже с деньгами они не могут купить породу.

После часовой беседы врач диагностировал у Майи кратковременное психотическое расстройство, которое могло быть спровоцировано горем. Он нашел ее страхи насчет Фрэнка бредовыми, но заверил, что она была не первой, кто объяснял столь внезапную смерть магией, мистикой или чем-то подобным. Из ста тысяч человек примерно двое внезапно умирают по причинам, которые не могут быть объяснены вскрытием.



В некоторых культурах в таких смертях обвиняют злых духов. Разум всегда будет пытаться объяснить то, чего он не может понять, – он будет придумывать истории, теории, целые системы убеждений, а разум Майи, по словам доктора Барри, принадлежал к тому типу, который видит лица в облаках и послания в чаинках, находит закономерности там, где другие их не видят. Это означало, что у нее хорошее воображение, при этом способное обмануть ее саму.

ВЕСТ ХЭМ ДОМА

Нейролептики притупили жгучую уверенность в том, что Фрэнк каким-то образом обманул всех, но это чувство так и не исчезло полностью. Иногда оно накатывало на нее, словно темное наваждение. Кошмарное убеждение в том, что доктор Барри был неправ, хотя все ему верили, и что Фрэнк на самом деле убил ее лучшую подругу.



Вместе с этой убежденностью пришел страх. Майя была для Фрэнка помехой, свидетелем того, что он натворил. Если он действительно убийца, у нее имелись все основания бояться, и тот факт, что она не знала, как он это сделал, усугублял ситуацию, порождая ужасную неопределенность, которая не давала ей двигаться дальше. Вот только со временем она научилась не говорить о своих подозрениях ни с доктором Барри, ни с кем-либо еще. Ее бесило, когда люди смотрели на нее как на сумасшедшую. Убедившись, что девушка отказалась от бредовых мыслей, доктор Барри объявил ее выздоровевшей, хотя и немного встревоженной, и заменил нейролептики на транквилизатор.

Это сработало. Новый препарат притуплял страх и вырубал ее ночью.

Алкоголь тоже помогал. На протяжении всего обучения в колледже она несколько вечеров в неделю напивалась до беспамятства. Ей все еще удавалось получать пятерки и четверки, но она посещала самые простые занятия в переполненных аудиториях, где никто не знал ее имени, и не имело значения, была ли она с похмелья. Она продолжала убеждать себя, что ей весело. Возможно, так оно и было; это оказалось трудно вспомнить. В Интернете имелось достаточно смущающих фотографий, на которых она с неизменным напитком в руках танцует на столешницах, чтобы предположить, что она прекрасно проводила время.

Паб сшибает бабло, легавые подтянули воронок ко входу. Все пытаются увидеть, что происходит за окном – там оживленное движение. Марк говорит, что пригонят прямой поезд с Восточного Лондона. Откуда он это узнал, не знаю, но в футболе всё так. Слухи и догадки скоро становятся реальностью. И то, и другое, и третье перемешиваются, и в конце концов уже неважно, на каком участке они пересеклись. В этом есть своя логика. Мы уже ездили на Викторию, искали их и вернулись ни с чем. С Вест Хэмом всегда непонятки. Они могут появиться где угодно и когда угодно, а Виктория – лучшее место для встречи и разборки. С другой стороны, если они хотят побродить по нашим улицам и повыёбываться, зачем тогда попусту тратить время в Вест Энде?Напряжение возрастало с самого утра. Марк тарабанит в дверь в девять утра, орёт вставать, лентяй, разпиздяй. Кружка чаю, тост – и я чувствую себя неплохо после вчерашних восьми пинт в пабе. Он выглядит довольным. Добился своего вчера с отъехавшей блондинистой тёлкой, скорей всего только преодолевшей легальный возраст. Знала, что делать, малышка, скорей всего, и Марк это подтверждает, пока я заказываю вторую пииту. Тонкие ноги, маленькие сиськи, но встала на четвереньки и держалась До конца, наплевав на маму с папой, мирно спящих в своей спальне наверху. Говорит, такая узкая пизда, что он подумал, не туда засунул. Пришлось посмотреть, на всякий случай, хотя она всяко не жаловалась, так что – чего он зря тревожится.Мы идём к станции, Род уже там, в нетерпении. Мы садимся на поезд к Виктории, на платформе – Челсинский моб, ищет Вест Хэм, садятся на поезд в Тауэр Хилл, потом назад на Дистрикт Лайн. Харрис не знает, где появится Вест Хэм, и мы начинаем беспокоиться, что может они сразу на стадион поехали. Перевернули там, наверное, всё с ног на голову, пока мы тут в метро торчим. Мы решаем идти назад к стадиону и выходим на Эрлз Корте. Здесь ни хрена не происходит, так что мы направляемся к Фулхэм Бродвею, где у нас прекрасный вид на метро, и тут у нас гарантия их в конце концов обнаружить. Мы все время награни, потому что Вест Хэм – это вам не вальсы при луне. Это не разборки с Арсеналом или Тоттенхэмом.Пока что мы выключены. Слышен лай собак и глухой стук ударов копыт о бетон. Движение перекрыли и пустили мимо перекрёстка Фулхэм Бродвея и Стэмфодского моста. Паб полон беспокойного люда, приструнённого копами и готового к атаке при первой же малейшей провокации. Слышно жужжание полицейской рации; сверкает синевой мигалка, Харрис говорит по мобильному, скауты появляются и исчезают, «Бабблз» – вестхэмский гимн доносится из метро, мы пробираемся к двери, но легавые знают, что делать, ржут, делают вид, что всё контролируют, и в какой-то степени -это так, потому что прикрыли они нас как следует.Я наблюдаю за сценой через окно: Вест Хэм столпились на выходе, и копы прибили их порядочно, но Молотобойцы разводят безалаберных мудозвонов – главные персонажи в авангарде – мужики постарше и отморозки из Бетнэл Грин и Майл Энд, действительно полные отморозки – все до одного, на мусоров они срали, подкалывают, провоцируют, пытаются протиснуться мимо доблестных британских бобби и метят глазами в наш паб. Я вижу психов в кожаных куртках, рядом – парень в вельветовых штанах и кепке. ICF и Under Fives в Аптон Парке значат больше, чем Рон и Регги Крэй. История затормозила свой ход. Всяко – кого волнуют имена героев?Вест Хзм перемещают к площадке, и они всем дают знать, что прибыли. Паб тоже орёт песни, но мы чувствуем себя полными неудачниками, запертыми и не допущенными к акции. Вест Хэм продолжают выходить со станции, пытаются свернуть направо, их заставляют поворачивать влево, а ведь они приехали с Ист Энда заведённые, готовые, идут медленно, не спешат, а Стэмфорд Бридж – один из самых безопасных стадионов в стране, вообще-то, и кроме того, легавые и правда держат контроль. Камеры на крышах работают – пишут, но большинство лиц и так знакомо. Эти парни – профессионалы. Не мелюзговые хулиганы-сопляки. Через дорогу – полицейский автобус, мигалка вращается, кентавры ведут толпу вдоль по улице, знакомая смесь бьёт в нос – лошадиный навоз и гамбургеры.Несколько совершенно отмороженных психов пытаются прорваться назад к пабу. Собаки теряют рассудок – вытягивают поводы, встают на задние лапы – всё должно быть по-человечески. Две ноги – хорошо, четыре – плохо. Так ведь учат в школе. Мигают огни, и кентавры всё прибывают. Эти копы думают, что они здесь главные. Держат крышку на кастрюльке. Вест Хэм неохотно начинает двигаться к площадке.Харрис – у двери, и нас нач�После колледжа она была счастлива устроиться на работу в Kelly’s Garden Center. И хотя время от времени она садилась за стол, чтобы что-то написать, ей никогда не удавалось продвинуться дальше первой страницы. Проблема заключалась в том, что Майе больше не нравилось оставаться наедине со своими мыслями. Она уже больше года работала в садовом центре и делила квартиру со своей подругой Ланой, когда познакомилась с Дэном.

�нает заводить то, что нас заперли, свобода самовыражения подавлена на некоторое время, но ясно, что сейчас не время и не место. Вот тебе твои гражданские свободы. Вест Хэм идёт по нашим улицам, хоть и под контролем, да, но мы то дома и это наше дело, как поступать. Пусть идут – это половина дела. Дай нам развернуться, и разговорам не будет конца. Восток и Запад – вражда длится десятилетиями. Ты растёшь с этим. Это вопрос собственной территории, гордости, и ещё – просто Удовольствия. Они идут спешно и исчезают быстро; полиция заведёт их в дальний загон, за исключением возможных Умников-владельцев билетов в западном крыле – провокаторов-бедокуров. Но это вряд ли. Какой смысл им дергаться внутри площадки?Когда Вест Хэм оказывается уже далеко от греха, копы заваливают в паб и делают зачистку. Они достаточно выебонисты; выстраиваются в шеренгу у двери. Делают вид – расстрельная бригада, но без оружия… Хотя скоро наверное, ситуация изменится – получат своё железо и возгордятся. Толстая тварь бьёт меня в живот, пока я прохожу, я смотрю ему прямо в лицо и спрашиваю, что он, блядь, творит: давай-ка посмотрим, какой у тебя номер. Он говорит своему другану взять меня в автобус разобраться, но я исчезаю в толпе, покидающей паб, и поскольку они тупорылы, как золотая рыбка с её же уровнем способности концентрироваться – я в безопасности: они насели ещё на кого-то. Марк получает коленкой по яйцам от какого-то копа – это плохой пиар, не вдохновляет, и я ненавижу этих сук больше, чем Вест Хэм и Тоттенхэм вместе взятых.Ёбаное говно – прячутся за форму, лижут очко хозяину. Автобус сопровождает нас до стадиона, и когда мы оказываемся у западного крыла, мы пытаемся незаметно прорваться дальше по улице, но не очень решительно, потому что камеры пашут как сучки, и Вест Хэм уже скорей всего внутри, всяко-разно. Я чувствую себя разбитым и мне надо помнить Тоттенхэм, легавые сделали своё дело – успокоили всё немного, нужно смотреть позитивней на вещи. Я пытаюсь видеть в происходящем некую справедливость, но как-то не получается. Мы все насмотрелись на их работу – знаем, что к чему. Мусорня – это тоже моб, но им платят за субботнее веселье, а мы не за деньги работаем – нам другое важнее. Они прикрываются какой-то проёбанной до смерти моралью, согласно которой они правы, потому что на них форма, а мы – не правы, потому что присягу не принимали. Мы сами себе командиры, а они поставщики в залы суда. Уже этого достаточно, чтобы стать троцкистом, мать его. Хотя, как правило, троцкистами становятся студенты-дрочилы с просящим задом – рисуют себе плакаты и ебать они хотели обычного белого парня.Все они одинаковые. Политика – полное говно, и здесь её мало. Хотя, правда, некоторые парни немного фашисты, но мужики постарше, взойди они к вершине, стёрли бы нас с лица земли. Поставили бы всех футбольных хулиганов рядочком к стеночке и выпустили бы наши мозги на асфальт. Так они представляют законопорядок, А мне нравится дразнить деток богатых родителей, продающих марксистские газеты it прочие, блядь, матерьялы для чтения. Я делаю им Хайль Гитлер! И смотрю, как они беленятся внутри, а сделать ничего не могут, чего они там на хуй сделают?Ну вот, мы и на западной трибуне – слышен второй раунд Бабблз-гимна. Челси поют по всему стадиону. Игра начинается, по мы следим за Вест Хэмом. Они довольно далеко, и шансов для начала разборок маловато, но они же нас ненавидят, суки. Говорят, мы слишком выёбываемся. Направляют петарду в наше крыло, и она ударяется о крышу. Падает в нескольких рядах от меня, сзади. Тлеет несколько -минут, и я думаю: загорится тут всё или как? Я думаю о Брэдфорде и о тех, кто там заживо сгорел. А потом о Хиллсборо и скаузерах, придавленных забором.Просто дело ведь в чём? Те, кто хотел установить эти заборы, так и не признались, что дело было в заборах. Всё переложили на террасы. Мол, установите всюду сиденья и всё будет нормально. Ну да – ждите. Отморозки всё время сиденья брали, с ишачьей пасхи. Это же вопрос престижа. Мы не сброд какой-то. Не пиздоболы. Говорим – делаем. Всё реально. Люди, которые управляют футболом, – лишние люди. Бестолковые, А Хиллсборо превратился в фарс и враньё – от начала и до конца. Там все снюхались. Политики, пресса и папшеи-режиссёры. А что делать? Хуй с маслом – завтрак, обед и ужин.

Они встретились на вечеринке в тот момент, когда все либо танцуют потной толпой, либо слишком громко чавкают на кухне, либо валяются на кровати хозяина, либо закидывают в себя что покрепче. Майя предположила, что они с Дэном были под кайфом, когда в очереди в туалет между ними завязался разговор – как еще объяснить, что они продолжили беседу за завтраком на следующее утро, сидя друг напротив друга в любимом мексиканском ресторане Майи?

За уэвос ранчерос[6] и кофе де олья[7] с корицей они говорили обо всем, но больше всего Майе запомнилось, что Дэн, как и она, в детстве прочитал адаптированную версию «Илиады» и с тех пор был одержим греческой мифологией.

Возможно, это была близость от общения с кем-то, кто любил те же истории. Или дело было в том, что, вспоминая о них, они на самом деле говорили о себе. Прошли годы с тех пор, как Майя в последний раз рассказывала кому-либо о главной травме своей жизни, и хотя в ту их встречу она об этом не упомянула, она нашла определенное утешение в том, как трогательно Дэн сочувствовал Кассандре, женщине, проклятой предсказывать правду, в которую никто не верил.

Только на их третьем или четвертом свидании Майя поняла, что он почти не пьет – выпивал на вечеринке максимум два бокала и не употреблял наркотики. Это означало, что их первый разговор на самом деле не был подпитан измененным сознанием, по крайней мере, со стороны Дэна, что казалось важным.

А также это означало, что теперь рядом с ней был спокойный и трезвый мужчина, в отличие от большинства предыдущих партнеров, которых, оглядываясь назад, Майя скорее назвала бы собутыльниками. Ощущение его пристального настороженного внимания к ней действовало на нервы, но со временем – за поздними завтраками и обедами, долгими беседами и все более уютным молчанием – Майя обнаружила, что, будучи рядом с ним, тоже хочет оставаться трезвой, чтобы не упустить ни одной минуты, проведенной вместе. Они катались на велосипедах вдоль реки Чарльз. Устроившись на диване, смотрели кулинарное шоу «Железный шеф-повар». Вместе готовили на его кухне сложные, изысканные блюда.

– Куча ублюдков, – говорит Харрис, разворачиваясь ко мне. – Мы их сделаем, когда выйдем, попробуем взять. Вгоним их в их заразные норы ист-эндские.Их, гадов – толпы, и всё не так просто, но надо верить в себя. С Вест Хэмом и Миллуоллом всегда непросто. Они другим воздухом дышат – другая кровь. Инфекция организма, разрушающая клетки мозга. Бешенство живёт, процветает и множится в Ист-Энде. Наверно, кто-то завёз эхо дело в порт ещё до развала, так оно и осталось плодиться Некоторым не нравится биться с Вест Хэмом, но когда ты с мобом – сдерживаться нельзя. Вест Хэм, правда, злобные перцы, но меня это не волнует. Если все участвуют на равных и противник не имеет преимущества по количеству, -шансы на победу неплохие.Всё дело – в презентабельности. Если у тебя устойчивая репутация, – половина дела сделана. Каждодневная обработка сознания. Верь сам – и все будут верить. С другой стороны, получается, что по всей стране каждая тварь хочет с тобой сразиться и проявить себя – конечно, если ставки равны. Если же тебя вытащат, загонят в угол и заставят брать – пощады нет. Выживает сильнейший, закон без исключений. Слабые в этой стране долго не живут. Не можешь сам себе помочь – никто тебе не поможет. Первобытно, да. Каменный век, побеждает мужик с камнем побольше. Поэтому надо держаться вместе.- Восточные суки, – Род имитирует мастурбацию в их сторону. – Ненавижу сволочей. Думают, они крутые – ниггеры вперемешку с бриклейновскими нацистами – хороши! Грабилы и крушители пакистанцев. Какой-то ген у них точно взбесился.- Сброд – одно слово, – Марк особенно любит Вест Хэм, плохие воспоминания – его папашу однажды в Аптон Парке отделали в кровь и в говно. Разбили губу отцу, а мальчонкин шарф с цветами спустили в канаву.Игра началась, и Челси с лёгкостью разрывает защиту Вест Хэма. Наши ведут мяч с чувством стиля, и загляденье смотреть на синих, когда они так играют. Компенсация за все провалы. Дождь молотит по полю, и игрокам трудно держаться на ногах. Мы забиваем дважды до конца первого тайма, и третий – в конце второго. Хмурый день, на небе тяжёлые тучи, ветер – злобный, но нам не мешает. Мы делаем Вест Хэм, и приятно видеть, как их тыкают носом куда надо – Всё это ерунда, про то, как пишут в газетах, что Вест Хэм – это академия футбола. Теленостальгия. Билли Бонды, а не Треворы Брукипги. Всё про них известно. Форменные мудаки, и заведутся они ещё больше, когда судья даст финальный свисток.Мы выжимаем из результата по максимуму и заводим участливых» Хаммеров – им это не нравится. Даже отсюда видно выражение их лиц. Задроченпые и опущенные. Молотня бурлит изнутри. Как будто кастрюля с кипятком, готовым выплеснуться и обжечь лицо. Все там. Правильно Род о них сказал – об этих парнях из Бетиэл Грин и прочих разбомбленных мест от Аптон Парка до Дагенхэма. Но мы сделали их на поле, и имеем право подъебать их, раз нам хочется.Финальный свисток – и большая часть Стамфордского Моста радуется хорошей игре, славя победу над лондонским противником. Для большинства людей футбол – это всё, и они не знают, что будет скоро, когда у пас появится шанс. Я чувствую, как в животе у меня всё сжалось. Я следую за Марком, Родом и остальными парнями вверх по ступенькам, Вест Хэм движутся к своему выходу. За западной трибуной – лёгкое столпотворение, прожектор, освещавший поле – выключен. Фонари высоко вверху горят, но свет падает в другую сторону. Вот на этой фазе СМИ и концентрируются, и как только мы оказываемся позади западной трибуны – всё как обычно, вечер субботы. Горят небольшие огни, но в целом – темно, запах мочи и грязной дождевой воды. Мы подходим к ступенькам, слышно пение Вест Хэма – они идут к нам по дороге. Мы с Харрисом спускаемся вниз, он группирует нас в кучку. Надо держаться ближе друг к дружке, когда всё это начнётся.Мы на улице, повсюду полицейские автобусы, мы смотрим туда, где вроде должен быть Вест Хэм, но там никого, кроме гражданских, мусора сопровождают Челси вдоль прохода, служат на благо граждан – контролируют быдло. Напряжённое молчание, все поглядывают друг на друга, и мы направляемся к метро. Достаточно искры. Несколько парней бродят вдоль домов, и мы направляемся к ним, но кентавры поднимаются вверх по ступенькам и продвигают всех дальше.Нас толкают к метро, но домой нам не хочется. Мы провожаем счастливых болельщиков до Фулхэм Бродвей. Здесь – все Челси, мы рядом с метро, мы едем до Эрлп Корт, на платформе – толпы легавых, едем дальше до Виктории. Выходим, тусуемся на платформе, стараемся получше смешаться с субботней толпой. Туристы и люди с покуПоначалу Майе было нелегко все это время оставаться трезвой. Иногда ни с того ни с сего воспоминания, подобно долго спящим левиафанам, пробуждались, угрожая подняться и поглотить ее целиком. Обри падает на землю. Темный блеск глаз Фрэнка. Ужас от осознания того, что все усилия Майи оставаться незамеченной ничего не будут значить, если он решит, что хочет найти ее.

пками. Мы заметили камеры, и Харрис говорит парс-парней разбить их, когда появится Вест Хэм. Мы рискуем, но ведём себя незаметно для камер. Просто распишись и получи, как говорится. Реклама нам не нужна, видеосвидетельетва тоже. Мы ждём на восточной платформе Дистрикт Линии – знаем, что Вест Хэм рано или поздно появится.Приходят поезда, и мы сканируем вагоны, ржём над гражданскими в цветах Вест Хэма, но фирмы их не видно. Уже почти шесть, когда приходит поезд, который мы ждали. Мы точно знаем – это Вест Хэм и разбираемся с камерами при помощи бутылок прежде, чем откроются двери, затем приступаем к делу – бьём окна вагонов. Моб внутри бьёт по дверям, пытаясь выбраться, доносится тихий плач женщин и детей. Двери открываются, и сволочьё вываливается на платформу, в вагоне – народу битком, хороший мы моб словили, много мужиков постарше, но не слишком, больше – помоложе нас, и Харрис бьёт по яйцам коротышку – первого на подходе, Чёрный Джон даёт другому под дыхло. Род бьёт третьему по морде, передняя часть поезда опустошается, начинается битва на ходу – появились копы.На платформе – транспортная полиция, кругом -хаос, и я не верю, что они так быстро примчались. Обе стороны пытаются покинуть станцию. Выйдешь наружу – у мусоров нет шансов. Они наваливаются толпой и оттесняют нас вдоль холла к эскалатору. Всё как-то не так сложилось, и вот мы уже на выходе из Виктории, прыгаем через турникеты, смешиваемся с толпой. Мы рассыпались, но все движемся к автовокзалу – ждём, что и Вест Хэм не потеряется. Мы отходим, когда подъезжает полицейский автобус, двери раскрываются настежь, копы спускаются в метро, марафонят к пробке. Потом мы замечаем Вест Хэм в другом конце станции, бежим к ним, а подлые твари просто стоят и ржут как суки, и опять всё заводится, народ разбегается, и битва начинается злобная, Чёрного Пола валят на землю и выбивают из него говно. Мы пытаемся ему помочь, но вокруг него вестхэмский моб и лежать ему до восьми.Какой-то вестхэмский подонок подобрался ко мне, кулак – и я чувствую глухой удар по челюсти в тот же момент, как бью его, мажу бездарно, он отходит, теряется в толпе -голова кружится. Я пытаюсь сфокусироваться и прийти в себя, но ни черта не вижу, только слышу шум и визг – сирены и мужицкий ор, потом сумасшедший лай, легавые вернулись на поле брани, собаки озверели, всегда опаздывают, мы движемся через автовокзал, кидаем бутылки и всё, что под руку попадётся, в Вест Хэм, в то время как они разбираются с копами. Я оглядываюсь назад – Чёрный Джои лежит на земле один, легавые склонились над ним, но нам надо двигаться, потому что подтягиваются автобусы и машины, со всех углов, и только проезда в воронке нам сейчас и не хватает. По пути – несколько драк с Вест Хэмом, но все рассредоточиваются, а копы вылавливают всех, кто попадается. Я прыгаю в автобус с Марком и ещё несколькими парнями. Рода в суматохе потеряли. Виктория теперь – запретная зона, если ищешь проблем, мы на автобусе в Вест Энд, это главное. Мусорня нас взбесила, конечно, как следует, оперативно сработали, но что теперь переживать – расслабься и езжай себе.- Чёрного Пола, судя по всему, отпиздили, – Харрпс склоняется над сиденьем впереди. – Я пытался к нему пробраться, но там слишком много их было.- Ему коп вроде помогал. Пыль сдувал с него, смотрел живой или нет, – Марк чешет яйца. – Надеюсь, вчерашняя тёлка не вшивая была. Мне только вшей не хватало. Особенно от малолетней преступницы.Мне же кажется, что Чёрный Джон будет у врача раньше, чем Марк. Его жёстко обработали, и я только надеюсь, что он не был при обычных аргументах. Копы не любят чёрных парниш с ножами, и у них пропадёт всякое сочувствие к нему, как только они что-нибудь запрещённое обнаружат – скорую не вызовут. Но теперь уже неизвестно, что там и как. Точно, не сегодня. Нам нужно исчезнуть, а старикан Род расстроится, конечно, что потерял нас в этом хаосе. Но Джон сам изрядный хуй и злобный перец. Я бы с ним спорить не стал, но мне его особо не жаль – он набедокурил в своё время. Я бы сам никого не порезал, но он – такой. Хорошо, что мы в одном окопе.- Джон будет в порядке, – смеётся Харрис. – Вест Хэм не так крут, чтобы его замочить. Для него это закалка на будущее.- Шоковая закалка, – соглашается Марк. – Дай кому-нибудь так, и в следующий раз он будет в два раза злее.Я прислоняюсь к окну – смотрю на плюшевую роскошь проносящихся мимо домов. На этих улицах – деньги, здесь живут-не-бедствуют военные промышленники и нефтяные боссы. Квартиры миллионеров, биржевых крыс, собственников белолицых тёлок высшего уровня, с предрассудками столь же утончёнными, сколь и неизбежными, с акцентом столь же роскошным, сколь и подозрительным – то ли чувство класса, то ли минеты утомили глотку. Но мы просто проезжаем. Мимо. Нам хорошо, что мы ушли с поля боля Виктории целыми. Междоусобная драка. Восток против Запада. Но Вест Хэм – сейчас в прошлом, и когда мы оказываемся на Оксфорд Стрит – решаем пойти на пиво.Центр иллюминирован для туристов, и куда не бросишь взгляд – арабы продают полицейские каски и глиняные домики Парламента. Сплошные яркие огни и гамбургер-киоски. Казино-салон, полный итальянцев. Чёрная дыра в центре Лондона. Идём по улице и оказываемся в Сохо. Ещё один абортарий со скользкой репутацией, но фаны-северяне всегда оказываются здесь, потому что понятия не имеют, что это такое на самом деле. Смотрят они на этот район и решают для себя – Лондон переполнен пидорами и позёрами, развратной богатой сволочью и модными трансвеститами. Сохо притягивает грязь. Мы заходим в один-другой паб, но там пусто, так что движемся к Ковент Гарден, находим-таки паб. Нас – восемь человек, Харрис говорит, что Дерби сегодня играли в Лондоне, на выезде, в Миллуолле. Может отхерачим пару сволочей.- Ты где так загорела, зайка? – Марк пытается застолбить девчушку с крашеными волосами и загаром, который говорит об одном – лежала пару недель на пляже распластанная, не у нас, далеко, а по ночам трахалась со смуглыми и чёрными – отдыхала от скучной рутины траха с белыми лондонцами.- А вам что?Девчонка злобная, это точно, и мы смеёмся, потому что Марк покраснел. Он смущён и недостаточно пьян, чтобы не принимать так серьёзно всё. Он сделал неверный шаг, это точно, и теперь всё пойдёт по наклонной.- Кого ты вообще зайкой назвал? – Её подруга говорит ей расслабиться, успокоиться, и что, парень, мол, просто общается, но Марк срывается в ответ.- Ёбаная лесба.- Мачо-хуй.- Я не мачо-хуй, ты чо?- Ничо. Я не ёбаная лесба.- Я пообщаться хотел. Подруга ваша сказала же.- Иди вон там общайся.- Чо с тобой вообще?- Мне не нравится, когда меня зовут зайкой – это правое. А второе – я разговариваю с подругой и не хочу, чтобы кто-то вмешивался.Мы ухохатываемся и просим Марка прекратить. Нормально – не хочет девчонка общаться, ну и ладно. Мы всяко ищем фанов Дерби, а может, Вест Хэмские бродяги попадутся, возможно повезёт. До закрытия – долго. Что он будет делать всё это время – болтать с парой тёлок? Хотя, по правде, подружка лесбы – на извороте. С тем же загаром -вместе ездили. Но Марку надо упорядочить как-то дела. Есть время трахаться, и есть время драться. Лучше не смешивать. А то запутается.

Но не только воспоминания преследовали девушку в эти дни. После почти десяти лет беспрерывного пьянства она обнаружила, что забыла, как справляться с повседневными заботами, например, получить права или лечь спать в разумное время. Казалось странным, расстраиваясь, не напиться.



Порой она ловила себя на том, что огрызается на Дэна безо всякой причины, и ненавидела себя за это. Боясь оттолкнуть его, она изо всех сил старалась скрыть свое беспокойство, хотя даже воздух внезапно становился сырым и колючим. Она никогда не упоминала, что просыпается на рассвете в холодном поту, или о бессоннице, которая вообще не давала ей уснуть. Но в конце концов все успокоилось, чему способствовал транквилизатор, заменивший водку и джин, которые она обычно употребляла, чтобы вырубиться.

ЗАПРЕТНАЯ СТРАНА

Иногда она принимала препарат и в течение дня, постепенно увеличивая дозу по мере того, как росла ее зависимость. Для Майи было важно, чтобы прежний страх превратился в далекий и не такой всепроникающий, как она опасалась. Обычно мысли не будоражили ее, или, возможно, просто прошло достаточно времени. Она хорошо питалась и занималась спортом, редко выпивая больше одного стакана за вечер (вместе с несколькими таблетками из пузырька с этикеткой аспирина, которые она хранила в сумочке, чтобы Дэн случайно не проглотил одну из них, решив, что это аспирин).



В эти дни, когда Майя думала об Обри или Фрэнке, или ей снилось, что она вернулась в домик, она утешала себя словами доктора Барри, который заверил ее, что она ничего не могла сделать для Обри. Никто ничего не смог бы сделать. Никто не был виноват в случившемся. Даже Фрэнк.

Майя повторяла себе это каждый раз, когда звонил телефон и она не узнавала номер, или она слышала шаги позади себя на темной улице. Но как могли две женщины упасть замертво без видимой причины, разговаривая с одним и тем же мужчиной?

Папа держит маму за руку, я бегу впереди вдоль берега, а Сара пытается угнаться за мной, орёт мне почти что в ухо. Я на год старше и немножко сильнее, я не хочу, чтобы она плакала, я притормаживаю и позволяю поймать себя, но делаю это как бы невольно, незаметно, чтобы не испортить её победы. Мы вместе приближаемся к краю воды и стоим без дыхания, держимся за руки, как мама с папой. Я оглядываюсь на них, они о чём-то смеются, мама машет нам, папа пинает песок, ветер встречный и песок летит на него, и на маму, она отворачивается, чтоб не попало в глаза, и вот она даёт ему взять себя под руку и они постепенно приближаются…

Три

– И что именно я здесь должен увидеть? – Дэн сидел в очках и казался сбитым с толку картинкой на компьютере Майи, да и ситуацией в целом. Он проснулся в семь утра, обнаружил ее, нервно расхаживающую по гостиной. В данную минуту она вместо объяснений демонстрировала ему какое-то видео.

– Фрэнк Беллами, – проговорила она, когда на экране пара вошла в закусочную.

– Кто?!

Они с Дэном заранее обсудили свои прошлые отношения, но Майя не рассказала о Фрэнке. Она пыталась выбросить этого человека из головы вместе с остальной частью того лета, когда она либо стала свидетельницей убийства своей лучшей подруги, либо абсолютно неожиданно сошла с ума.

– Я познакомилась с ним после окончания средней школы, – начала девушка. – Мы вроде как встречались.

Отношения длились всего три недели и закончились в тот день, когда умерла Обри, или, точнее, трансформировались в нечто иное – в страх, который изуродовал каждый аспект дальнейшей жизни Майи. Дэн приподнял бровь и улыбнулся уголком рта.

– Это что, киберпреследование? Мне уже ревновать?

– Просто посмотри. – Ей требовалось его непредвзятое мнение.

Дэн успешно учился на юридическом факультете, хорошо подмечал детали, которые другие могли упустить, и понимал, как они вписываются в историю.

– Скажи мне, если заметишь что-нибудь… необычное во Фрэнке, – проговорила она.

– Давай, входи в воду, – говорит Сара.- Не хочу, я кроссовки намочу, – говорю я.- Ты – трус.- Я не трус, я ничего не боюсь.- Нет, боишься. Ты боишься, что папа тебя заругает, а мама даст по попе.- Папа меня не заругает. Ему не важно, намочу я кроссовки или нет, потому что мы на море, а на море – это неважно, на море все неважно.- Тогда мама тебе всё равно надаёт.- Ну и что?Я бегу немного вперёд, Сара за мной, мы останавливаемся и смотрим на грязь впереди – по ней бежит большая чёрная собака, она бежит к лодкам, осевшим на грязи. Бежит очень быстро к стае чаек, качающихся на глади воды, и когда она приближается, они взлетают, летят низко, касаясь края воды, и собака изо всех сил старается поймать их, и вдруг, словно чудо, они резко взмывают в воздух – и мне хочется улететь с ними. Я немножко боюсь за птиц, ведь собака может поймать их и съесть, но они не глупенькие и просто дразнят её – позволяют приблизиться к ним ровно настолько, чтобы вовремя взлететь и всё. Я смотрю, как они взлетают в воздух, и собака делает большой круг, её лапы тонут в воде, она возвращается на берег, мне становится страшно – она идёт на нас с Сарой, и я загораживаю свою сестру, потому что мальчики должны идти справа от тротуара, чтобы ограждать девочек от машин, которые могут их сбить, ведь я сильнее моей сестрёнки и других девочек, и я не должен их бить никогда, потому что это нехорошо, но тут я замечаю большого человека в чёрном пиджаке с большой металлической цепью, он зовёт собаку и она разворачивается, отбегает, я оглядываюсь туда, где сидели чайки – они вернулись и опять плавно себе качаются.- Вы оба победили в забеге, – говорит папа. Он поднимает меня вверх над головой, мой папа, он такой большой и сильный, самый сильный на свете, не считая боксёров, ну и таких вот людей, типа них, хотя может, он такой же сильный, как и они, не знаю.- Вы оба – победители, – говорит он. – Ставит меня на землю и поднимает Сару, она смеётся, но немножко боится, и не знает, что делать.- Осторожно, не урони её, – говорит мама, – и тоже беспокоится.Но папа – как Супермен, у него – настоящие мышцы. Хотя у Супермена нет татуировки Вест Хэма, а папа не носит красный костюм и накидку. Он говорит, что летает как Супермен высоко в небе и залетает на другие планеты в космосе, пока мы спим, но я ему не верю, мне кажется, он шутит, а если бы я мог летать, как птицы, то я бы летал с папой, но ведь птицы не могут летать до луны и до других планет, и я тоже не хотел бы – там нет воздуха в космосе, я бы задохнулся, а может быть, мы даже встретили инопланетян, а они бы взяли и провели над нами эксперименты, как люди над кроликами и собаками и другими животными. В любом случае, если бы он и вправду мог летать, то довёз бы нас до Саутэнда па спине, а не на машине, и мы бы здесь быстрее оказались, и Сару бы тогда не вырвало на заднее сиденье, но тогда бы она могла упасть, и тогда бы папе пришлось устремиться за нею и поймать её, чтоб она не разбилась на мелкие-мелкие кусочки.- Кто-нибудь хочет есть? – спрашивает мама, и Сара говорит, что умирает с голоду, но я вспоминаю, как её вырвало на заднее сиденье, и говорю, что не хочу…- Даже чипсы не съешь? – спрашивает мама, и я киваю головой вверх и вниз, потому что чипсы – моя любимая еда.- Ну, тогда пошли, – говорит папа, – и мы направляемся через песок к бетонной дорожке, взбираемся на неё и идём вдоль по кромке, прямо к кафе. Мы садимся у окна, и нам видно, как в гавань входят корабли, и папа говорит, что они идут в Лондон по Темзе, и что раньше они доходили аж до самых доков Ист-Энда, но это было давно, ещё до него, и что времена меняются, и люди меняются, и что была большая война или чего-то такое, а потом были профсоюзы, а богатым они не нравились, и богатые построили шикарные здания, а бедным ничего не досталось.- Что вы хотите? – спрашивает девушка, папа говорит -она официантка, и я говорю, что хочу рыбные палочки, и чипсы, и горох, и стакан кока-колы.Сара берёт то же. И папа с мамой. И ещё папа просит побольше хлеба, и масла, и потом все просят побольше хлеба и масла, и в кафе теплее, чем на пляже, и папа говорит, что мы хорошо рассчитали со временем, потому что народу в кафе прибывает, и если бы мы не поспешили, мы бы не смогли сидеть у окна с таким прекрасным видом на море. Мне нравится смотреть на корабли, как они медленно проплывают, и я думаю, какая у них корма, потому что у лодок там, на грязи, корма – больше носа, папа говорит, чтоб они держались на воде, и вот эти маленькие лодки – они раскрашены в разные-разные яркие цвета, а большие корабли, которые везут разные вещи на заводы и фабрики – они либо чёрные, либо сУлыбка Дэна исчезла, когда он увидел выражение ее лица. Он вновь повернулся к экрану, откидываясь на спинку дивана, в то время как Майя примостилась рядом, поджав под себя голые ноги. Она не могла до конца поверить, что решилась продемонстрировать ему это видео.

ерые.Сара бьёт меня по ноге, я бью её, она кричит, как будто ей больно, и папа нам говорит, чтоб мы вели себя прилично. Он подмигивает нам, когда приносят еду, говорит, что умирает с голоду, и спрашивает официантку, нельзя ли принести нам ещё кетчупа, потому что бутылка почти пустая, она кивает, идёт к стойке и возвращается с новой бутылкой. Папа говорит, что польёт нам кетчупом еду, но я хочу сам, потому что я уже большой, мне уже семь, и оп разрешает, но он проливается чуть ли не весь, но я не против, потому что обожаю кетчуп, и мама с папой возводят глаза к потолку так, что я отворачиваюсь, потому что боюсь, что их глаза исчезнут на затылке, и их придётся вести в больницу. Саре тоже приходится справляться с кетчупом, но ей помогает папа – ведь она меньше меня.- Будет поезд, попозже, он уходит прямо с пирса – мы можем на нём проехать, – говорит папа.Я начинаю задавать вопросы, потому что люблю поезда, и иногда папа берёт меня на Ливерпуль Стрит, и мы идём смотреть на приходящие поезда, но больше всего я люблю Томаса-Паровоза, хотя вообще-то он больше для малышей, и мне кажется, Саре тоже нравятся поезда, и мне не терпится оказаться в поезде прямо у моря, но мне так нравятся рыбные палочки и чипсы, и поэтому – о поездах попозже.- Когда-нибудь я стану машинистом поезда, – говорю я. – А если не машинистом, то либо полицейским, либо доктором.Папа кашляет и говорит, что лучше всего быть доктором, а вот быть полицейским – трудно. Он смеётся и говорит, что самое лучшее всё-таки быть машинистом, но только не полицейским, всё, что угодно, но только не полицейским, и он заходится от смеха, но мама накидывается на него и говорит, что если бы полиции вдруг не стало, нам очень скоро их стало бы не хватать.Я соскабливаю кетчуп с чипсов, отрезаю кусочек рыбной палочки, кладу всё это в рот и держу его закрытым, когда жую – мама сказала. Потом глотаю и отпиваю кока-колу из стакана, в ней лёд, из-за него пить её трудно, и я вынужден вытирать клочком туалетной бумаги, который мне дала мама. Я продолжаю глядеть на море и на проходящие корабли, и думаю, что если бы я был матросом, как бы тогда получилось, ведь мне было бы страшно, если бы корабль стал тонуть, и меня бы съели акулы, или уж ногу бы точно откусили, а я даже плавать толком не умею, хотя папа уже начал водить меня в бассейн по воскресеньям.- Не играйся с едой, – говорит мама Саре. Она уже сыта, хотя и съела только половину, я же почти закончил, так же как и мама с папой.Мы идём вдоль пляжа, и я думаю, что хотел бы быть полицейским и помогать людям. Полагаю, Супермен – это род полицейского, и тут я вижу пиратский корабль у пирса, и я срываюсь бежать к нему, но папа удерживает меня, на дороге- машины, он держит меня, а я и забыл про машины, я хочу посмотреть на пиратов, и он говорит: хорошо, но сначала мы пойдём на поезд, потому что скоро может пойти дождь, и ветер может усилиться, так что лучше сначала проехаться на поезде, ведь он идёт над морем, а деткам совсем не нужна простуда или ангина.Я сижу в поезде, который не очень похож на Томаса, пава говорит, что это поезд для взрослых деток, и мне интересно, как его зовёт машинист, а Сара не перестаёт оглядываться на пиратский корабль, но как только поезд начинает Двигаться, это уже гораздо интересней, и я смотрю вниз на воду, и мне это начинает не нравиться, потому что если что-то сломается и мы упадём вниз, и маму, и папу, и Сару, и меня съедят акулы или крокодилы или подводные лодки или Кто-нибудь ещё даже страшнее. Я ничего не говорю, потому Что мне нельзя бояться, я должен быть храбрым парнем, и ещё – мальчики не плачут, хотя я и плакал в школе на прошлой неделе, когда один пацан ударил меня палкой, потому что одного негра белые люди побили, но я-то не виноват, я так ему и сказал, а он просто смеялся, а потом убежал, и учительница спросила меня, что случилось, но я ничего не сказал, потому что болтать – это хуже всего.Поезд ведёт какой-то дяденька, и он дует в свисток время от времени, и мне это так нравится, я чувствую себя в безопасности, потому что машинист ведёт поезд, и он знает, что делать, так говорит папа, и кладёт мне руку на плечо, и теперь мне нравится ехать, и Саре тоже, и вот мы уже подъезжаем, оглядываемся, корабли теперь ближе, и мама говорит, что этот – из России, а этот – из Африки. Она говорит, что в России много волков и медведей, а в Африке – разных других животных: львов, слонов, жирафов и разных-разных прочих, которых я не знаю, но бывают плохие люди, и они убивают слонов, чтобы забрать их бивни, и Сара начинает плакать, папа говорит: успокойся, сейчас такое уже редко бывает, он покупаС одной стороны, она хотела забыть Фрэнка, и всего несколько часов назад казалось, что это почти удалось. Она хотела убедить себя, что ей все мерещится, что она видит связи там, где их нет. Было легко скрыть видео не только от Дэна, но и от самой себя, и продолжать вести себя так, будто ее самая большая проблема – отсутствие транквилизатора.

ет нам чипсы у старика, у которого в коробке – куча всего.Мы садимся в обратный поезд, и впереди я вижу пиратский корабль, и мне интересно, когда пиратские корабли приплывают в Лондон, хотя папа говорит, что пиратов больше нет на свете, что они остались в море где-то рядом с Вьетнамом, такими вот странами, и теперь у них новые корабли и всё уже не так, как в старые времена.Мы сходим с поезда и спешим на пиратский корабль, потому что дождь становится сильнее, папа даёт женщине деньги, мы заходим на корабль – он из дерева, у него мачта, кругом всякие канаты и куча всего, большие пушки на колёсах. Папа говорит, что они не настоящие, потом говорит, -настоящие, но не опасные, не волнуйся, и я рад, что они не игрушечные, но они и не похожи на игрушечные.Внутри что-то написано, и папа говорит, что пираты носили широкие штаны, обмазанные сажей, чтобы защититься от холода, а пуговицы у них иногда были сделаны из позвонков акулы или затвердевших кусочков сыра. Он говорит, что пираты часто ели в темноте, потому что еда была Ужасной, и что они пили много рома и страдали от болезней, которые называются цинга, брюшной тиф, сыпной тиф, дизентерия, малярия, жёлтая лихорадка и ещё другими болезнями, связанными с мужчинами и женщинами. Пираты любили золото и серебро, и хотя они и раньше существовали, о них заговорили только после того, что они стали делать в семнадцатом и восемнадцатом веке. В основном они были англичанами, голландцами и французами, и сначала они грабили испанские галеоны, возвращавшиеся из Америки, которая в то время называлась Новым Светом. Они нападали на них и забирали их сокровища.Папа говорит, пираты жили в местечке, которое называлось Тортуга, недалеко от Гаити и ещё на Багамах, и что в 1663 году на Тортуге и на Ямайке было около пятнадцати кораблей и тысячи человек, и хотя они и стали работать на королей и королев своих стран, вскоре они начали нападать на всех подряд и стали сами себе боссы, и королям и королевам они разонравились, потому что всё было в порядке, когда они грабили и убивали ради своих стран, но потом они всем разонравились, когда стали делать это ради себя. Фрэнсис Дрейк был пиратом, и поэтому испанцы отправили свою Армаду, чтобы остановить его нападения на их корабли, а его поддерживала Королева Елизавета. Пиратов называли по-разному: флибустьерами, джентльменами удачи, морскими волками, а Генри Морган был одним из лучших, и все его боялись. Папа говорит, что все моряки на испанском корабле предпочли покончить с собой, чем попасть в руки Генри Моргана. Потом его поймали и отдали под суд в Англии, но Чарльз Первый вместо того, чтоб его убить, сделал его Рыцарем и губернатором Ямайки. Вудз Роджерс тоже был пиратом и потом стал Губернатором Багам, и ещё был Эдвард Тич, которого также называли Чёрная Борода – это был гигант, который много ругался, и у него была длинная борода с вплетёнными лентами, похожими на дреды.Папа говорит, что он любил добавлять порох в свой ром. У Калнко Джека в его команде было две женщины: Анн Бонни из Графства Корк в Ирландии, она была его подружкой, и Мэри Рид – она была солдатом. Папа говорит, что одним из самых злых пиратов был валлиец, которого звали Бартоломью Роберте, он убил много людей и был франтов, и ещё носил красное перо в шляпе.Мы идём по кораблю, смотрим на пистолеты и картины больших кораблей с парусами и рисунки пиратов, как они пьют и дерутся. Сара говорит, что ей не нравится и скучно, а я был бы не прочь нарядиться пиратом и подраться на шпагах, но я не думаю, что хотел бы убивать кого-то или сбрасывать в море, чтобы его съели акулы, потому что мне бы не хотелось, чтобы со мной так сделали. Папа говорит, что был такой Капитан Кидд, он был шотландцем, и был флаг, который назывался Веселый Роджер, он показывает на него, вот он – на стене, на нём череп и кости, мне он не нравится, пираты водружали его на мачту и давали кораблю, на который хотели напасть, шанс сдаться, и если корабль не сдавался, они водружали малиновый флаг, и это означало, что пощады никому не будет, и всех убьют.Капитаны делали свои варианты флагов, мы проходим немного по палубе корабля, смотрим за борт на море, вокруг много больших канатов, и папа говорит, что наверное жизнь у пиратов была трудная – шторма и, вообще, тяжёлые условия, но, наверное, всё-таки было интересно, ведь им довелось жить в Вест-Индии, где прекрасный климат, ни как в Англии, где постоянно идёт дождь, и они были сами себе хозяева, им не нужно было беспокоиться о счетах за газ и электричество, телефонном счёте, налоге на собственность и других прочих налогах, и за �Но потом Майя вспомнила лицо мертвой женщины, не так уж сильно отличающееся от ее собственного, только более молодое и, быть может, более наивное. Насколько вероятно, что и она, и Обри, с разницей в семь лет, без причины упали замертво в присутствии Фрэнка. Она полагала или, по крайней мере надеялась, что Дэну это покажется подозрительным.

�ими не гонялись страховщики и функционеры и не превращали их жизнь в пытку. Папа говорит, что он, наверное, стал бы пиратом, и улыбается маме – столько выпивки и красавиц в серьгах и бусах, горы золота и битвы на шпагах, да и мама могла бы стать пираткой, как Анн Бонни и Мэри Рид, которую, кстати, не повесили, потому что обнаружили, что она ждёт ребёнка. Тогда бы всё – не стало бы законов, которые их душат и позволяют обкрадывать запросто так. Кто-то всегда пытается оторвать кусок от папиной зарплаты, заставляет его платить кучу денег за аренду, и вот так они всегда: просто примут закон – и плати, . что сказано, а иначе пойдёшь в тюрьму.Я мог представить папу пиратом, с пистолетами и шпагой, в широких штанах, и у него под глазом – большущий синяк, такой ему поставил фанат Челси, когда он пошёл посмотреть на матч с Вест Хэмом, и я спорю, он бы этих мужиков, которые его ударили на Вокзале Виктория, точно бы сбросил в море к акулам. Сара хочет в Запретную Страну через дорогу, поэтому мы возвращаемся через экспозицию, и я в последний раз смотрю на пиратов, и на пушки, и вот мы уже на перекрёстке, ждём, когда пройдут машины.- Это уже шестой Ролле здесь за сегодняшний день, -говорит папа. – Интересно, сколько миллионеров живёт в Саутэнде.Я поворачиваюсь и смотрю на чёрный Роллс-Ройс, едущий по дороге. Сюда приезжают жить люди, разбогатевшие в Восточном Лондоне, а вот картинка человека в плаще, у него смешное лицо, и папа говорит, что это полицейский плакат про флэшеров, и он говорит, что флэшеры – это такие мужчины, которые показывают письки людям, которые не хотят их видеть, и мама говорит, что эта ещё одна причина, по которой нам нужны полицейские, папа кивает и соглашается. Мне смешно, потому что мне кажется, что это довольно глупо – вот просто так показывать свою письку, она ж замёрзнет на таком ветру, мы пересекаем дорогу, папа даёт старику деньги, и мы заходим в Запретную Страну.Мама ведёт нас мимо больших мультяшных картинок, они все про Питера Пэна, он был мальчиком, который вообще не рос и никогда нe стал взрослым. Я говорю, что это как-то странно, потому что я хотел бы вырасти и стать как папа, но он говорит: не спеши, что он с удовольствием стал бы опять ребенком, это лучшее время в жизни, ни о чём не надо заботиться, можно просто играть и ходить в школу и просто быть самим собой. Он говорит, что если бы мог вернуться в детство, он бы лучше учился, он и мне постоянно говорит, что это пригодится, когда я вырасту, и мама рассказывает нам о Венди и Тинкер Белле и Капитане Хуке и о крокодиле. Сара хочет быть Венди, а я буду Капитаном Хуком, потому что, по-моему, по всему Саутэнду полно пиратов, и я буду носить шпагу, и может, расскажу про неё ребятам в школе, тогда мы с ней поиграем во дворе. Саре нравится Запретная Страна, она хочет посмотреть на Тинкер Беллу, и мама говорит – это просто сказка, фей и гномов больше не бывает, но папа говорит, что нет, бывает, и они смеются, может быть, говорит мама, но только не там, где мы живём, нам придётся ехать далеко в деревню, или за море в Ирландию, чтобы их увидеть, но даже там мы можем их не увидеть, потому что мы не привыкли к таким вещам. Вот магазин книг и игрушек, и мама с папой покупают Саре книжку про Питера Пэна, а мне – шпагу.Когда мы выходим на улицу, уже не так холодно, как раньше, и мы идём вдоль берега. Вокруг теперь больше людей, и мы покупаем пончики в небольшом киоске и смотрим, как их готовит хозяйка, и когда я откусываю один из них – он просто замечательный. Мама говорит, что почитает нам Питера Пэна сегодня перед сном, когда мы придём домой, а я продолжаю думать о пиратах, и мне хочется увидеть настоящий пиратский корабль, плывущий к нам, и если бы я мог, я бы носил на глазу повязку и дрался бы на шпагах. Папа говорит, что мы дойдём до конца стены и потом вернёмся назад. Затем мы пойдём к машине и поедем домой пораньше, чтоб не попасть в пробку, поедем к Бобби, ведь она ждёт свой ужин, и мама говорит, что она надеется, чёртова псина не разворошила опять мусорное ведро.

– Она похожа на тебя, – заметил он.

Нельзя было отрицать, что Фрэнк предпочитал определенный типаж.



– Пацанка, – продолжал Дэн.

– Он был впечатляющим рассказчиком…

ВЫЕЗД В ЛИВЕРПУЛЬ

Женщина на экране подалась вперед.



– Что за чертовщина?! – Дэн наблюдал, как Фрэнк трясет женщину за плечи, беззвучно крича. – Подожди, – произнес он. – Она же не…

– Да! – Майя обхватила себя ладонями, сжала концы рукавов в кулаках. – Я навела о ней справки. Кристина Льюис. Ей было двадцать два.

Ливерпуль всегда громит нас на Энфилде. Мы никогда ничего там не ждём в смысле результата, но команда, как правило, показывает себя хорошо. Смешная эта площадка. Пресса хорошо о ней отзывается, но мне она никогда не нравилась. Холодная атмосфера. И я не покупаюсь на всю эту хитрожопую скаузерскую болтовню: бедные, но единые, и всякое прочее дерьмо. Настоящий Ливерпуль – это банды костлявых скаузеров с перьями, пытающиеся прищучить одиноких кокни, возвращающихся на вокзал домой через Лайм Стрит. Засранные улицы и горы мусора. Малолетние мошенники, кидающие дартсы и куски бетона в лондонский поезд. Подонки, бьющие всех без разбора.Они могут вывести Бруксайд на экран телевизора, постараться придать городу немного лоска, как и всюду народ это делает, но всё равно, Ливерпуль – это всего лишь заброшенные спальные районы, Токстифские беспорядки и ноющие после поражения скаузеры. Силла Блэк и другие профессиональные скаузеры просто зарабатывают деньги на мифе. Но нормальные люди в эти сказки не верят. Ты веришь тому, что видишь, и Ливерпуль – это ещё и злобные толпы продавцов ножей. Кроме того, пресса никогда не пишет, каково это – попасть в засаду на Мерсисайде. Ей важны кубки: всё остальное – неважно.Стадион пустеет, и мы опять проиграли. С нами двоюродный брат Марка – Стив. Встретились с ним у ворот при входе. Он припарковался у Стэнли Парка, и мы едем назад в Манчестер. Такое чувство, что мы – на акции, потому что с нами Харрис и все остальные регулярные бойцы; пытаются вычислить, где спрятался враг. Но они понимают, что легавые держат ситуацию под жёстким контролем. Они встретили нас при въезде в Ливерпуль и с тех пор не позволяют даже высунуться.Мы бредём к выходу, и вскоре оказываемся посреди мрачного ливерпульского вечера – тёмные улицы и потоки копов. Всё, как в Лондоне. У минотавров – длинные дубины и долгая память. Мусора, понятно, – тоже скаузеры и ненавидят Челси, как и вся остальная страна. Они тут не позволят тебе разговорчиков, шаг влево, шаг вправо, сожрут -не подавятся. Закоренелый элемент это не смущает, но делает его более осторожным. Харрис пытается устроить побег своему мобу с автобуса, но бобби – не дураки. У него за спиной около пятидесяти парней. Не выйдет. Полицейские машины блокируют им дорогу. Они чуют беду, и парни попались.Мы следуем за Стивом и убеждаем копов, что идём к своей машине. Для этого приходится потрудиться, но теперь мы идём вдоль Энфилда, мимо больших бетонных площадок и праздно шатающихся групп мужчин и подростков. Мы чувствуем, что выделяемся. У нас паранойя, потому что достаточно только мобу скауэеров выйти из-за угла, – и мы попали. Они обожают такие вещи – четыре челсинских парня без поддержки. Мы говорим тихо, потому что не имеет смысла терять бдительность и быть узнанными. Мои кулаки сжаты, и первый же скаузер, который решит нас достать, получит щебёнку вместо носа. Остриём кости в мозг – может это избавит его от скаузерского акцента. Надеюсь, Стив помнит, куда поставил машину, потому что действовать придётся быстро – Всё однако обходится без проблем, и скорей всего интересующиеся скаузеры поджидают нашего брата в районе Лайм Стрит, вылазят из своих бетонных нор и собираются в банды. Ворюги, которых я видел на матче сборной, – крысы в человеческом теле. Бледная кожа и этот блядский акцент, который никто не понимает. Они хвалятся своим робингудством, и поработали они точно неплохо, в европейском туре сборной – крали дорогую одежду в Швейцарии и Германии, а потом стали законодателями мод, продавая краденое модникам-недоумкам, заплатившим кучу денег за товар, вышедший из моды годы назад. Но когда дело доходит до шанса украсть что-нибудь в Голландии, скаузеры делают ювелиров в Роттердаме. Мелкое ублюдочное ворьё, все как один. Мы в машине, я хочу пить и у меня встал. Одной из манкузианских тёлок предстоит сегодня хорошая ночка.

– Ничего не понимаю. Что случилось?

Майя медленно покачала головой.

– Не знаю. Но я думаю, он… – Она была не в силах произнести это после стольких лет: так глубоко она запрятала эти слова. – Я думаю, это сделал он.

Глаза Дэна расширились.

– Сделал что? Убил ее?

Она кивнула.

– Каким образом?

– Я не знаю. – Дэн смотрел на нее, ждал продолжения. Она сглотнула. – Ты помнишь, я рассказывала тебе о своей подруге Обри?

– Включи радио, а?Марк на переднем сиденье со своим двоюродным братом. Послушаем, как закончились другие матчи.На улице начинается дождь, и всё, что мы видим в Ливерпуле, – это скорченные фигуры людей, светофоры и груды зданий, освещенных искусственным светом. Тоттенхэм проиграл, и мы кричим ура. Дворники на лобовом стекле Стива движутся из стороны в сторону, прочищая нам путь через грязные улицы: чипс-шопы, переполненные скаузскими детьми и стариками. Гороховое пюре и чипсы с карри соусом. Тоскливое же, блядь, место, и при всей моей ненависти к этим гадам, мне всё же немного жаль детей в промокших от дождя футболках. Этот город – самый низ мусорной свалки. Пусть оставят себе своих Boys from the Blackstuff и Дерека Хаттона. Я бы после Лондона здесь просто умер. Лондон тоже говно, но там я дома, и всё же он лучше Ливерпуля. Этот город – очко Англии. И я не осуждаю Йоссера Хьюза за то, что он крушит всё на своём пути. Я бы то же самое делал.- Это не город, а зоопарк, – говорит Род, продолжая мою мысль, как будто он видел меня насквозь. – Поэтому бедняги и едут в Лондон, хоть бы даже и на улицах спать. По крайней мере, в Лондоне они могут сосать хуй у богачей г заработать немного. А здесь что делать?- Не хуй здесь делать, – говорит Стив, продолжая еле Дить за дорогой. – Ливерпуль – умирающий город. Конченый. Слишком много ирландской крови, а в Токстифе – полно детей рабов, снятых с кораблей. Ливерпуль был городом рабов. Здесь их покупали после Африки, а потом отправляли в Америку. Город застрял в прошлом.- Не знаю. Всяко – это местечко надо откатать бульдозером, а скаузеров продать на аукционе, – Род останавливается и задумывается. – Хотя эту сволочню никто не захочет купить, даже как рабов. С них же никакого толку. – И он начинает насвистывать мелодию из рекламы хлеба Ховис.- Манчестер – просто класс по сравнению, – говорит Стив. – Манки и скаузеры ненавидят друг друга. Ты ничего такого в жизни не видел. Это хуже, чем то, что в Лондоне творится. Сходи, посмотри на Ливерпуль-Манчестер, война! Чистая, стопроцентная ненависть. Хуже только Рейнджерс-Селтик. Тоже гражданская война, по полной. Всё дело в религии. Протестанты и католики, те же традиции, что и сотни лет назад. Ливерпуль – Эвертон, Ман Ю и Сити -меньше, но там тоже такое есть.Мы начинаем прибавлять скорость и вскоре оказываемся на шоссе в Манчестер. По радио передают результаты, мы ругаемся и кричим ура, повинуясь силе предрассудка. Нам полегчало после выезда из Ливерпуля, несмотря на то, что Челси – побит. Мы в фривольном настроении, вдалеке от моба, не загружены алкоголем и нам всё равно. Мы отдали должное Синим, и я просто хочу поесть, выпить пивка и, может, познакомиться с приличной бабой. Стив нажимает на газ, дождь бьёт о стекло с большей силой. Мы несёмся вперёд, окружённые грузовиками и другими машинами, разметка на дороге, как повсюду в Англии, но что-то чётко говорит нам, что мы на севере. У этих мест особый запах, особая атмосфера, даже на обычном шоссе. Зайдёшь на заправку – и вот тебе пережаренный завтрак и вонючий табак. Как будто путешествуешь назад во времени. Лондон меня избаловал. Здесь всё по-другому. Примитивный мир -примитивный народ. В каждом углу страны своё племя.Мы приехали в Манчестер, и Стив паркует машину у своего дома. Совершенно мёртвый район, хотя и в нескольких минутах езды от центра города. Мы с собой ничего не привезли, поэтому усаживаемся в ближайшем пабе. Ещё рано и внутри всего несколько местных, уставившихся в свои стаканы – они расслаблены и задумчивы, поэтому мы выглядим шумными – выделяемся до тех пор, пока не выпиваем по три пинты и не успокаиваемся – хороший будет вечер. Почему-то такое чувство. Работаешь всю неделю, падаешь, выполняешь свои футбольные обязанности, иногда да, иногда нет, но теперь можно отдохнуть и может быть убить несколько клеток мозга.В конце концов за полтора часа мы выпиваем по шесть пинт каждый, и Стив нажрался. Я по нему не определился. Нормальный он или всё же хрен. Чего-то с ним не так. Немного не в кассу парень. Вроде и не дурак, по как бы и не понятно немного. Не знаю, что конкретно, но что-то точно не так. Он отходит и вызывает такси. Паб наполняется – в основном пары в возрасте. Забавный народ, нормальный в основном. Все принаряженнные, обычно северяне любят принарядиться на выход. Люди они достойные, и я думаю, что если бы мы сидели в кабаке, полном скаузеров, го они гоже были бы ничего. Мы растягиваем последнюю пинту – подъезжает такси, чтоб отвести нас в город.- Тёлок здесь полно, ничего себе такие, – говорит Род, расплачиваясь за пиво. Мы в– Конечно. Та… которой не стало. – Он говорил осторожно, зная, как ей тяжело.

шикарно отделанном пабе с зеркальными стенами и кожаными стульями. – Кто-то из них получит дозу Челси сегодня. Порцию лондонской инфекции.Я соглашаюсь с ним, паб и вправду забит. Но все они какие-то слишком хорошенькие, студентки, наверное. Я бы скорее отведал сегодня настоящей северной толстушки, чем связываться с этими надувными куклами. Мне хочется стопроцентного Манка. А музыка здесь ничего, и пиво дешёвое, так что мы приседаем, пытаемся вычислить фанатов Ман Ю и Сити, но этих больше беспокоят их наряды, чем битвы. Детки не хотят портить свои костюмчики. Ёбаные козлы – все как один думают, что они Пончик Пит, и это глупо, на самом деле, таких мудаков следует вернуть в реальность пинками под зад. Дать им понюхать выхлопов английских городов. Но там, где нет сопротивления, нет нападения, не хочется связываться. Хочется конфликта, а не послушного мудозвонства от этих ослов, которые ненавидят насилие, а в разговоре – оно на каждом шагу.Я замечаю одного разговорчивого чела у стойки бара с компанией своих друганов. Нарядился как клоун, понятно, думает он такой вот подарочек, покажет свою крутизну сегодня – суббота, вечер – пойдёт в какой-нибудь модный клуб впечатлять тёлок, уверенных, что круто – это когда у тебя короткая стрижка и дорогая одежда. Мудила. Я с ним, пожалуй, точно разберусь, но поскольку я пока под контролем, ясно, что время ещё раннее, и меня повяжут в минуты. Надо работать чётко, точечно, выбрать правильный момент. Не имеет смысла лажиться. Это дело приватное, и публика тут не нужна- Выбрать время и место – это я умею неплохо. Захочет поссать, тут мы ему, родному, головку и расколем на две половинки.- Ну вот, я, значит, прихожу в больницу, ну и мужик этот говорит: снимай штаны. Смотрит немного, а потом начинает тереть вокруг члена у меня, – Марк нажрался и теперь рассказывает, как ходил в венерическую больницу. – А я думаю, ёбнуть ему? Голубой, что ли? А у него точно проблемы какие-то, потому что начинает мне рассказывать про жену и детей, туда-сюда. Какие у него детки славные, как в школе учатся хорошо, ну и там всё такое про семейные дела. Типа, выучатся – пойдут по стопам отца, врачами станут.- По-моему, лучше сдохнуть от триппера, чем давать яйца трогать свои какому-то доктору, ну только, конечно, если врач не тёлка, – смеётся Род и проливает на себя пиво, потом на пол – повсюду. – Лучше я сам себе яйца буду чесать и от пива не отказываться.- Не, ну это ж работа, так? Это же не то, что какой-нибудь пидор пытается тебя закадрить. Так вот, ничего у меня не нашли, хотя мне потом ещё анализы сдавать, на следующей неделе. Он мне говорит: смотреть надо, куда вставляешь, ну не то что так и сказал, но примерно, и я подумал про эту тёлку худую, с которой трахался – тугая попалась, там без крови не обошлось. Так СПИД и подхватываешь.Разговорчивый парниша, которого я подметил, ставит свою бутылку на стойку и валит в сортир. Я следую за ним через бар. В ушах гремит музыка, какая-то старая мудотня от Happy Mondays, что-то в этом роде, по я слышу его голос .Я замечаю выёбистость на его лице. Мудила. Возомнил о себе. Я захожу в сортир, он стоит и ссыт, наклонился над писсуаром, наслаждается своим видом. Рядом ещё один мужик, застёгивается, готовится на выход. Я делаю вид, что мою руки. Когда он выходит, я подхожу к мудиле у писсуара, хватаю его за кудри и бью черепом о стену что есть мочи. Тяжёлый звук – кость о бетон. Я тяну его башку назад и бью мордой о кафель. Я чувствую, как он дрожит. Ноги у него под-. нашиваются и он валится в лужу мочи на полу. На стенах -кровь, охуенно красивый узор. Бедный ребёнок – пиздец ему, и одежде его пиздец. Кровь и моча, знаменитый британский коктейль. Национальный символ. Я выхожу и говорю остальным – мы уходим, я только что сделал манкского мудилу. Мы резко выходим из паба.Манчестер в движении, в городе особая атмосфера. Я чувствую себя лучше. Естественный баланс восстановлен. Козлина своё получил. Надеюсь, башку я ему раскроил, и :юов будет глубокий. И что доктор швы запорит. Но надо спешить, и через десять минут мы уже в другом пабе, получше, чем предыдущий, и у стойки пара красавиц. Хорошо сложены. Для конкретной цели. Напоминают мне «Письмо к Брежневу», хотя там были скаузеры, я забыл, а манки ненавидят скаузеров, а скаузеры, как бы, передовики в воровском деле. С этими двумя надо за деньгами присматривать.Я наклоняюсь через одну из девчонок и заказываю четыре пива. От неё сильно пахнет духами, и она хихикает вместе с подружкой, даже и не пытаясь отодвинуться. Я прислоняюсь к ней ещё ближе – качает слегка от пива, испытываю её – ни сантиметра в сторону, всё ясно, время пошло. Я чувствую её груди сквозь тонкую ткань блузки – на ней бюстгальтер с низким вырезом. Я возбуждаюсь от запаха и прикосновения.- Ещё немного, и я тебя грудью накормлю, – говорит она с улыбкой, напомаженные губы расплываются по её лицу. Её подружка смеётся и давится напитком.Они слышат наш акцент и понимают, что мы из Лондона -это их не тревожит. Они бывали у нас, но хреновый, считают, город – сплошные позёры. Дорого везде, а в клубах полно малолеток. Девчонка с пахучими духами и страстными сосками, кажется, верняк. Стив пытается кадрить её подругу. Времени зря не тратит. Хотя бы это надо признать. Несёт чушь про то, как он любит Манчестер, и какая Лондон помойка, и хотя мне вообще-то надо бы сосредоточиться на моей тёлке, мигающей на меня глазами, как это женщины обычно делают, когда выпьют, Стив меня раздражает, даже не замечая того, и всё – лишь бы снять тёлку.Меня не обижают подколы девчонок, потому что к концу вечера верх всяко возьму я, и, в общем-то, всё без зла. Но Стив как-то не по делу. Если в пабе сейчас был моб парней незнакомых и они бы поносили Лондон или ещё хуже того Челси, мы бы с ними разобрались не задумываясь. Но с девчонками можно не обижаться, наверно, потому, что женщины всё-таки, какое-то невольное уважение, глубоко заложенное, сохраняется, хотя и похоронено под грудой шуток и оскорблений. Стив – родственник моего друга, поэтому приходится придерживаться правил, но, если честно, он может переборщить. Немного скользкий тип. Но он двоюродный брат Марка, так что я вынужден молчать.- Я рад, что уехал из Лондона и здесь осел. Люди здесь проще, и сумасшедших на улицах поменьше. Здесь люди слушают друг друга, разговаривают, и дешевле всё, можно себе больше позволить. Люди настоящие. Не грузятся по поводу имиджа и денег.Я замечаю, как Род посмотрел на Стива, услышав, о чём он говорит. Он смотрит на меня, и понятно – думаем мы об одном и том же. Может он, конечно, и прав в чём-то, но всяко-разно зачем своим бить по яйцам? Правда обычно горька но ты всё равно не предаёшь своё, чтобы тебе про это своё не говорили. Может Стив и живёт в Манчестере шесть дет уже, но он родился и вырос в Лондоне и связь эта останется навсегда.Это как индусы в Саутхолле. Можно над ними издеваться время от времени, но они-то точно не станут обсирать Индию, потому что они в Англии. Они не откажутся от карой ради фасоли с тостом. Они в состоянии и уважение проявить, и свои привычки сохранить. Человек всегда будет придерживаться своих привычек, но где-то внутри души ты всё равно понимаешь, что к чему, а Стив просто облажался в моих глазах. Он похож на этих козлов, которые постоянно издеваются на Юнион Джеком – мол, это флаг непонятно чего. И у них у всех один и тот же акцент, все одни и те же политубеждения. Пафосный акцент и пафосные политубеждения. Называют себя интеллектуалами, а на самом деле – аутсайдеры, у которых нет родины.Стив, наверно, тоже один из таких юродивых. Хотя я и сомневаюсь, что у него есть политические убеждения. У него одно политубеждение – кончить. Но это такая же херня, как и лекции мудозвонов о том, что они знают, но никогда сами не делали. Стив придерживается политики обещаний чего угодно и опускания чего угодно, лишь бы трахнуть пьяную тёлку, которая перепихнётся с кем угодно – потому что это вечер субботы. Стив просто исполняет общественные обязанности. Суббота, вечер. Парни трахают тёлок. Тёлки трахают парней. Говорят всё, что хочешь, ради конечной цели. У парня просто нет гордости. Самоуважения. Ничего. Один из тех, кто хочет произвести впечатление, когда за душой – ни хрена. Будет говорить всё, что хочешь, делать всё, Что хочешь. Ещё один хуй в мире, забитом такими же, как бочка селёдкой.Я допиваю своё пиво. Марк заказывает ещё у стойки. Я думаю про себя, какой же мудак его двоюродный брат, думаю, сказать ему это по секрету или нет, но пока, наверное нет – мало выпили. Стив – фанат, но только когда погода ничего. Он пристроится ради компании, когда команда неплохо играет, но его и след простывает, когда она проигрывает. Он приедет в Энфилд, потому что ехать недалеко, и он будет реветь-фанатеть со всеми, потому что все так делают, но больше от него не дождёшься.- Хуже всего в Лондоне – это места типа Брикстона. Идёшь по нему и непонятно, как будто в Нью-Йорк попал. Опасное место, женщине там затемно одной лучше не появляться.Я смотрю ему в затылок, пока он ваньку валяет, и он начинает заходиться, потому что он уже опускал Мосс Сайд и Хьюм по той же причине, когда мы были в Энфилде. Не знаю, может мне и не стоит так заводитьсМайя рассказала ему об Обри и о том, что она мертва, но не ответила на единственный вопрос, который возникает у каждого, когда он узнает о чьей-то смерти: как это произошло? Тогда Майя не хотела откровенничать, но теперь ей пришлось.

я. Может, дело во мне. Ну, напился парень, чешет языком. Пусть себе чешет. Зачем мне беспокоиться о том, что он несёт ради того, чтобы трахнуть тёлку. Но потом я думаю о футболе, и о том, как ты проходишь через всё ради него, и о том, что за футболом что-то стоит – верность, может быть, а этот вот – он этого не понимает. Я иду поссать.Я стою, прижавшись головой к стене, и опускаю пиво на свободу. Вспоминаю этого скользкого мудака в предыдущем пабе. Сейчас он, наверно, в больнице. А вдруг я его убил – может быть, и я начинаю думать, каково это сесть лет на двадцать. Когда тебя натягивают и каждое утро заставляют выносить парашу. Возят по всей стране от тюрьмы к тюрьме. А ты стараешься вести себя тихонько, чтобы скостили срок, и всё это время терпишь, держишься, хотя так хочется замочить кого-нибудь до смерти, чтобы снять напряжение. Я застёгиваю ширинку и мою лицо в раковине. Я заведён больше обычного и не могу понять причины. Вроде намечается трахач, я был на Челси, хоть мы и проиграли, плюс в качестве бонуса дал по башке манкунианской козлине. Все равно Хочу вырубить Стива, но понимаю, что не получится, потому что он двоюродный брат Марка, а Марк – мой хороший друг. Он просто красавец. Мы дружим годы. То же и с Родом. Тоже красавец. И тот и другой снимут последнюю рубаху ради тебя. Мы стараемся держаться вместе и помогаем друг другу. Холодная вода даёт мне возможность прийти в себя, и я опять под контролем. Иду назад в Сар п беру пиво – Марк только принёс.- Ты идёшь к нам домой? – девчонка, с которой я болтал прислоняется ко мне и слегка трёт плечом. Она уже договорилась со своей подругой. – Мы могли бы куда-нибудь еще пойти, но я напилась.- Можем ко мне пойти, – перебивает Стив. – Это близко. Можем взять такси. Я заплачу, если что.- Нет, мне эти групповые варианты не нравятся.Я смотрю на неё и думаю, она, наверно, боится, что мы какие-нибудь больные – групповые насильники или ещё чего.- Ничего личного.Она смотрит мне прямо в глаза, серьёзный взгляд, красивое лицо.- Девчонкам надо быть осторожными в наше время. Вокруг полно чудаков. Ошибёшься с выбором, порежут тебя на кусочки и разбросают по всему Манчестеру и пригородам.Стив качает головой и отворачивается.- Ты идёшь или нет?Она встаёт и ведёт меня за руку к двери. Я говорю парням, что встретимся завтра на вокзале в двенадцать.Она прижимается ко мне, и мы уходим. Холодная ночь, и я забываю про своих ребят, а она, кажется, не очень беспокоится о подружке. Слишком пьяна для этого. И для того, чтобы думать. Для того, чтобы спорить с ещё одной пьяницей. Дорога кажется бесконечной, хотя проходит только десять минут, и вот я уже в темноте пробираюсь через два лестничных пролёта. Свет не работает, но когда открывается Дверь, мы оказываемся в тёплой квартире с приятными обоями и сиреневым ковром. Но у меня не получается насладиться обстановкой – она ведёт меня в спальню, даже для проформы не предложив мне чего-нибудь выпить, не устраивает обычного ритуала с чашечкой кофе на фоне бестолковой музыки. Мы срываем одежду, и я даже не успеваю прийти в себя от нахлынувшего в голову избытка пива – начинаем стучать собою по кровати, которая, по-моему, пробьёт сейчас пол.Она хороша в деле, хотя странно, ведь я пьян, пиво действует и проходит порядочно времени, прежде чем я кончаю и сваливаюсь в потный ком белья. Мы оба измотаны алкоголем и сексом, и следующее, что я вижу – утро, и она подаёт мне кофе. Говорит мне, что я должен быстренько выпить и уйти через пятнадцать минут. Не обижаться, просто её мама с племянницей должны вот-вот подъехать. Я чувствую себя неплохо и вполне в настроении ещё поиграться с девчонкой, теперь уже на трезвую голову – но всего в жизни не успеть, к тому же вчера было отлично, гораздо лучше, чем обычно по пьянке.Я сижу на скамейке, читаю в газете про футбол около получаса в ожидании Рода и Марка. Они приходят, вид у них разбитый и на меня они смотрят с подозрением. Мол, наверное, на славу вчера с этой тёлкой душу отвёл. Я и вправду хорошо себя чувствую. Готов ехать в Лондон, домой. Род идёт купить стакан чаю, Марк остаётся рядом со мной на скамейке. Качает головой. Кажется, недоволен жизнью.- Приеду домой – мне конец, – он протягивает ноги и пинает пачку из-под сигарет. Мажет и ударяется пальцем. Матерится. – Этот мой братан Стив. Я его сделал вчера. Он уговорил эту тёлку, подругу твоей, с которой ты ушёл, пойти к нам домой. Я с Родом лёг в гостиной. В три ночи он в полотенце будит нас и говорит, идите в спальню, ебите её. Я ему говорю, иди на хрен, я не извращенец. Но я всё равно, как бы думаю, что он прикалывается, а пото�– Обри умерла, – произнесла она медленно, – точно так же, как Кристина. Она просто… рухнула. Я видела, как это произошло.

� слышу кто-то плачет, как ребёнок. Я встаю, иду посмотреть, а он, оказывается, её избил. Она сидит на кровати, дрожит вся, оба глаза подбиты, на простыне кровь, а он орёт, что она падший ангел и получила по заслугам. Я просто взбесился. Отхерачил его по полной. Терпеть не могу таких вещей. Девчонка мучилась. Он к концу разборки был в усрач обработанный, девчонку мы на такси домой отправили. Стива мы утром у него бросили, я ему сказал вызвать себе скорую. Я этому уроду помогать не собираюсь. Если он у меня на пороге хоть раз появится, замочу суку. Паршивая овца – всё стадо… Подходит Род и садится с нами. Отпивает чай и дует на пар. Смотрит на меня вопросительно, мол в курсе я, что случилось? Развожу руками. Я знал, что с парнем точно что-то не так. Если он такие вещи при свидетелях делает, то что без них, интересно. Первый и последний раз с ним встречаюсь – искренне надеюсь.- Ты упустил неприятный момент, – говорит Род.- Мне конец, когда в Лондон приеду. Он полиции не скажет, а вот мамаше, наверно, пожалуется. Может нет, не знаю. Противно. Я его с детства знаю, хотя часто и не встречались. Я и понятия не имел, что он такой. Надеюсь, он не будет говорить никому, что это я его сделал. Моя тётя – Дорин – странная женщина. Она на меня Бога напустит, если узнает, что я её Стиви тронул.

Растерянность на лице Дэна обнадеживала.



– Что сказал судмедэксперт?

ИИСУСЕ ПРЕСЛАДКИЙ

– Есть такой термин, обозначающий ситуации, когда они не могут понять, что убило человека: «внезапная необъяснимая смерть». Это бывает крайне редко и почти всегда в тот момент, когда человек спит. Он просто больше не просыпается.



– Вау. Это… ужасно.

– Но видишь ли в чем дело. Обри не спала, когда это случилось, она разговаривала с Фрэнком.

Дэн наклонился ближе к экрану ноутбука, перемотал видео и пересмотрел ту часть, где умирает Кристина. Затем он посмотрел его снова. Майя наблюдала за ним, надеясь, что он сможет уловить то, что она пропустила. Но когда он заговорил снова, в его голосе звучало недоумение.

– Так как же он ее убил?

Как будто у него есть какая-то сила… Именно это Майя сказала полиции, когда ей было семнадцать, но теперь она была умнее и понимала, что должна звучать рационально.

– Я никогда этого не понимала, – ответила она, – но если кто и способен на нечто подобное, так это Фрэнк.

Дэн нахмурил брови.

– Полиция его не допрашивала?

– Они отпустили его. – Ее плечи поникли.

– Ясно… а что насчет Кристины Льюис? Что известно о том, как она умерла?

Она услышала сомнение, закравшееся в его голос, и ощутила старый вкус гнева, который охватывал ее всякий раз, когда кто-нибудь – полиция, доктор Барри, ее собственная мама – не верили ей.

Как правило, она держала рот на замке и говорила только тогда, когда к ней обращались. В основном так и было: например, когда кто-то хотел оставить бельё в стирку, или кому-то нужно было разменять деньги для стиральной машины, или когда кто-то заглянет в дверь спросить, до скольких работает прачечная. Дорин это вполне устраивало, ведь это означало, что ей не нужно было говорить о погоде и о том, какое у нас плохое правительство, хотела – говорила, не хотела – нет. И вообще – работа в прачечной требовала сдержанности и знания, что, когда и кому можно говорить -это зависело от настроения каждого конкретного человека.В целом же всё как-то неплохо складывалось, за исключением случаев с престарелыми тётушками старше неё – они приходили сюда провести время и мешались под ногами, разговаривали с собой или со своей невидимой подругой, скорее даже просто мямлили что-то под нос, чем разговаривали, пребывая в состоянии явно сдвинутом, потому что жизнь их не пощадила – война и всё остальное. Ответы на вопросы им уже были не нужны, так что Дорин приходилось прикусывать язык всякий раз, когда она хотела предостеречь их от козней дьявола, от адских тварей, изрыгающих огонь, или указать им на спасение, столь близкое, если приблизиться к алтарю протестантской церкви, которую она аккуратно посещала два раза в неделю.До жизни такой их довело одиночество. Обычно они были вдовами – их мужья погибли в войну от немецкой пули во Франции – или брошенными. Их суженые убегали к молоденьким, хотя, если приглядеться, местные мужики в такой кондиции находятся, что трудно представить, как они могут соблазнить приличную женщину. Однако в жизни так много удивительного, что это не так уж удивительно. взять Вальтера, например. Бродит один целыми днями по улицам, по пятницам посещает прачечную, в руках как всегда пакет, один и тот же – в конце концов он просто развалился, и Дорин вынуждена была дать ему свой – попрочнее, да супермаркета, такой, за который раньше приходилось платить, а не этот бесплатный мусор, хотя, говорят, за них скоро опять придётся платить – ничто в этом мире бесплатным не бывает, только воздух и солнечный свет, ведь они принадлежат Богу. Она сказала Вальтеру, что кто-то забыл этот пакет, и он тут лежит без дела давно, просто сделала своё доброе самаритянское дело, и не дала ему знать, что думала о нём, не намекнула, что может ему следует обратиться к Богу ради спасения своей вечной души.Вальтер стирал свои вещи сам и насвистывал старую мелодию Dubliners, а иногда он вдруг громко вскрикивал о слезах Ирландии и о том, как католиков гноили столетиями, скорбя обо всех, кто погиб в борьбе с англичанами. Дорин приходилось тихонько переговаривать с ним об этом, ведь в прачечной политика никому была не нужна – это отпугивало мамаш с детьми, по крайней мере ей так казалось, а вот у того мужчины с газетой – у него может быть своё мнение по этому поводу, и что же теперь – драку устраивать, кровь проливать, проклятья слать? Политика пугала Дорин. Для неё это было дурное слово, и вообще жизнь и так трудная, так что не надо тут, обойдёмся. Господь призревает свою паству, а эти люди в новых дорогих костюмах ему только мешают. Надо сказать, после того как она высказала своё мнение Вальтеру, причём с улыбкой и мягко, спокойно, он действительно успокоился и больше голоса не повышал, нe ругался. Только вот как-то немножко смущённо стал вести себя, держит голову вниз, и тогда Дорин с тревогой думала, что может надо было дать ему высказаться, ведь он из другого народа, а они такие, что не могут язык прикусывать и смиряться особо не любят. Когда она вот так чувствовала себя виноватой, Дорин становилась строгой к себе, хватит думала она, ведь я должна поддерживать какие-то нормы.Вальтер не может сюда приходить и портить жизнь остальным, превращать прачечную в неприятное для посещения место. Бизнес начнёт загибаться, и мистеру Дональдсону придётся закрыть прачечную или сократить персонал -придётся Дорин жить на пособие и просить милостыню с пустой кастрюлей. Она платит налоги и всегда щедро жертвует в церкви. Покой был восстановлен, и в прачечную продолжали приходить всё те же детки со стиркой целой семьи -их мамы и папы экономили копеечку и предпочитали самообслуживание. Мальчишки жаловались, девчонки говорили слишком громко, прямо слишком – это раздражало, а иногда они ругались, хотели, чтоб на них обратили внимание – на мир они смотрели своими собственными глазами и не думали о других, пока ещё нет, и когда уже стало слишком, Дорин строгим голосом сказала им следить за – Вот, – проговорила она, открывая на своем компьютере статью в Berkshire Eagle[8]. – Это все, что мне удалось найти. – Она смотрела, как Дэн читает статью, и осознавала, что это не поможет.

языком, а то она запретит им входить.Большинство из них были, однако, приличными детьми, как, например, Рональд, который приходил каждое утро по субботам, лет восемь-девять ему, приходилось стирать бедному ребёнку, но ничего, улыбался всегда, как все тёмненькие, хотя те, что постарше, в своих роскошных машинах с орущей музыкой – у них лица злые, не такие как у настоящих тёмненьких, таких, как иммигранты с Карибов, которые приезжали сюда, когда она была молоденькой девушкой, так вот у Рональда была такая же улыбка, настоящий луч солнца, в любое время года, зимой и летом, он ведь из хорошей христианской семьи, они регулярно ходят в церковь, регулярно. Он не агрессивный, в отличие от некоторых других детей, и Дорин обычно говорит ему оставить бельё, идти кататься на качелях – она сама постирает, но только осторожно там с ребятами постарше, которые наркотики продают, помни, что надо бежать от искушения, и он уходит, а она стирает за него, с радостью, бесплатно, труд христианской любви, просто заодно, всё равно ведь стирает.А когда он возвращается, он всегда милый и вежливый, и говорит: «Спасибо, миссис Роберте, очень мило с вашей стороны, миссис Роберте». И бежит к своим маме с папой. Детям нужно побольше играть, как она в детстве играла.Тогда всё было по-другому. Все эти страсти сейчас, вот в газетах пишут, как мужики детей совращают и потом расчленяют их… А это чудовище, что убил ребёнка и закопал его в Эппинговом Лесу, а потом вернулся туда, выкопал бедняжку, сфотографировал, как вообще такое возможно, что у него с головой? Это просто доказывает то, что говорил викарий, что в тени, в тёмных углах человеческого сознания кроется сам Сатана, хищное чудовище в поисках беззащитных – старых и малых, маленьких мальчиков и стареньких женщин. Это всё дело рук сумасшедших психов, которых выпускают из больниц лечиться дома. Ужасно всё это, как будто мир перевернулся с ног на голову, и люди стали враги себе, впали в рабство своих злых мыслей. Дорин тогда не спала нормально несколько месяцев. Она просто не могла сориентироваться в этом безумном хаосе, который её окружал.Дети забыли, как радоваться. Не нужно им столько компьютерных игр, видеоигр, всяких супергероев мультфильмных – можно без этого всего обойтись. Родители виноваты тоже – наряжают девочек в раскрашенных кукол, а мальчиков в игрушечных солдатиков. Понятное дело, они просто делают так, как по телевизору показывают, в рекламе, и как на витрине магазина. Некоторые вещи, которые Дорин видела в витринах магазинов игрушек, заставляли её задуматься, чем всё это в конце концов кончится, как далеко Господь позволит зайти своим детям, прежде чем Он потеряет терпение. Сколько денег тратится на пластмассовые автоматы, когда многие из её посетителей одеты как чучела. Дорин никогда не видела их одежду близко, потому что стирали они сами, но всё-таки видно было, как выцвели краски. Изношенные, прохудившиеся вещи – конечно, столько раз их стирали. Но это их дело, конечно. А зимой хорошо в прачечной работать – дверь закрыта, играет радио, машины работают вовсю.Зимой так тепло, хорошо, работа есть, и Дории было жалко бедняг, которые живут на улице, и этого мальчишку, который спит на улице возле почты в телефонной будке. Когда она его первый раз увидела, подумала – куча тряпья, кто-то бельё в стирку не донёс что ли, но потом он двинул ногами, лет двадцать ему, бедненький парнишечка, и позавчера она его видела в сумерках, сидит в очках от солнца и смотрит в стену… Зимой прачечная – просто прибежище, и всякий раз, когда кто-то входил и внутрь врывался порыв холодного ветра, она думала, что какое же это счастье быть здесь внутри, вдалеке от бед, под заботой Господа. По окну скатывались капельки влаги, и она потела от тепла, исходящего от сушек, которые крутятся бесконечно, мотор слегка побряцывает, стиральные машины издают пар и сильно пахнет порошком. Ну а летом, когда па улице очень жарко и окна потеют, Дорин думает, почему бы клиентам не брать чистое бельё с собой и не повесить сушиться в саду, вместо того, чтобы тратить деньги на сушку. В прачечной так жарко в этом месяце, да и для озонного слоя это было бы лучше, и для полярных льдов -ведь иначе они могут растаять и будет второй Потоп. Это сэкономило бы электроэнергию. Но сушки вращались и вращались, и Дорин приходилось выходить на улицу, постоять немного на тротуаре, но если было много машин, то выхлопы были просто чудовищные, и у неё чесалась кожа, хотя может быть, это было от порошка, но скорей всего всё-таки воздух.Летом у Дорин больше болела спина и она чувствовала нежелание что-либо делать, но работа – вещь серьёзная, и грех было жаловаться – здоровье есть, работа есть, и в принципе, потела она меньше, чем остальные. Хотя иногда было ужасно – некоторая одежда, что ей приходилось стирать, была в чудовищном состоянии. Просто удивительно, как у людей по-разному работают потовые железы, а может это от еды зависит, приправы там всякие, чеснок. И ещё бывают сумки с одеждой, которая почти чистая, просто непонятно, зачем это людям надо. Может думают, что они – королевская семья, и меняют одежду семь раз на день. Но только не английская королевская семья, конечно, потому что люди постарше и так всё знают про бережное отношение и многоразовое использование. Они свои рубашки, юбки и брюки носили гораздо дольше, чем нынешняя молодёжь, они так моде не подчинялись, берегли вещи, довольствовались тем, что есть.Время от времени Дорин думала, что, наверно, у неё за двенадцать лет работы в прачечной выработался свой особый запах. Ведь так всегда – работа людей и их образ жизни влияют на их запах. Она могла определить банкиров и адвокатов, потому что у их блуз и рубашек был острый запах, как будто вся их фрустрация и работа с документами скапливалась в уксусном поте, ужасный, безобразный запах. Люди физического труда, которые на складе работают или строят дороги, их одежда имеет тяжёлый запах, но почему-то не такой неприятный. А ещё есть девушка, она работает в пабе через дорогу, от неё пахнет алкоголем, хотя запах, вообще-то, приятный, надо признать. Или вот этот Растаман, приходил недавно, такая милая одежда у него, и цвета приятные, а волосы – все в узелочках, и чистые, да, и иногда ей так хотелось просто провести рукой по ним, пусть даже её потрескавшиеся пальцы и застрянут в этих узелках. На Рождество он купил ей жёлтый фарфоровый чайник, говорит подарок вам, за то, что вы так добры к моему племяннику Рональду, и она заварила чашку дарджилииа утром рождественского дня – какой приятный мужчина, наверно, Такого же возраста как Стиви. Она тоже гладила его по волосам, когда он был маленький, какие волосы у него были, и иногда ей так хотелось переехать в Манчестер, чтобы видеть его каждый день.Всё, что говорил её Стиви, было правдиво и честно. Он -лучший сын на свете, так что когда у него были проблемы с наркотиками, то, конечно, Стиви был прав – ничего такого тут нет, и что вообще она думает, как ещё Христос получал все свои видения, и как он чудесные исцеления совершал? А она любит Иисуса и Стиви – ведь он такой… почти святой в своей сладкой невинности, такой хороший мальчишечка. Хорошо, что Джеймс был тогда в отъезде, у своей сестры – приехала полиция домой, всё из-за этой ужасной девчонки, наговорила, что Стиви пытался прикасаться к ней в парке: какая же грязная, злобная ложь. А муж её никогда Стиви не любил так, как она, ни одна мать на свете так не любила своего сына, как она своего. Джеймс всегда был с ним слишком строг – повторял: с парнем не всё в порядке. Только из-за этого они и ссорились, больше было не из-за чего.А некоторые наркотики лучше, чем пиво и не так вредят организму, и в отличие от алкоголя не вызывают агрессию и не приводят в конце концов к смерти. Стиви всё объяснил, когда был совсем юный тогда: усадил её, и так, как только он умеет, всё как следует объяснил, а она гладила его голову, проводя пальцами сквозь его немытую шевелюру – он был такой невинный, не понимал, что внешний вид важен. Но если быть честной, то, конечно, Дорин видела и другую сторону всего этого, ведь если ты принимаешь наркотики каждый день, то на работу вовремя точно приходить не сможешь, а это прямой путь к жизни на пособие. Пунктуальность – вещь серьёзная. Даже мистер Дональдсон – прежде всего бизнесмен, и хотя у него славные отношения с Дорин, его любимой работницей, он не раздумывая уволил бы её, если бы почувствовал, что она не справляется с работой как следует. Такова жизнь – приходится выбирать, смотреть на вещи с точки зрения жизни в целом, смотреть на будущее. Некоторые люди, что приходят в прачечную – просто сплошные нервы и такие несчастные… Раздавлены обществом, причём разные люди, и бедные, и не такие уж бедные, у всех свои проблемы, так ведь… Хотя Дорин понимала, что у неё не так всё плохо, у людей и похуже бывает. Даже если ты и побогаче, как эти новенькие в районе, риэлторы и страховые агенты, молодые мужчины и женщины, и тридцати дет ещё, в официальных костюмах, заставляющих проявлять уважение к их владельцу, «властные костюмы» их вроде называют, они только нижнее бельё сдают и разговаривает так, как будто весь мир – их В статье говорилось, что Кристина родилась в Юте, была художницей и работала продавцом билетов в музее Беркшира[9]. Либо ее смерть действительно была такой необъяснимой, какой казалась, либо прессе сообщили не все.

собственность, хотя так оно лесть, если подумать о всей этой недвижимости и банковских счетах.Дорин никогда не знала, что только двенадцать с половиной процентов всех денег физически существуют, а остальные – просто нифры в компьютерах. Это Стиви ей рассказал, когда он рылся у неё в кошельке и попался -трудный у него был тогда период в жизни. Он не виноват был. Сам дьявол пытался своею властью внедриться в прекрасное творенье Божье. А насчёт двенадцати с половиной процентов – такие вещи полезно знать, надо такие вещи писать на вкладышах в рождественских хлопушках, потому что вот смотрит она на этих высокомерных – как их там звать-величать, с задранными носами, в дорогой одежде -и думает, а понимают они, что всё это на самом деле значит? Понимают или нет? Селятся здесь на пару лет, продают дом ради прибыли, а местные не могут купить его, хоть и выросли здесь, и это всё из-за жадности, так вот, Иисус с такими не церемонился – перевернул их стол и вышвырнул из синагоги. Если бы Стиви родился пару тысяч лет назад, он бы так же поступил и умер бы на кресте ради страждущего человечества. А Сын Божий должен вернуться однажды, наверняка, викарий не всё знает, хотя он человек очень хороший. Сквозь горы рубашек она видит Стиви в пустыне в дымке раскалённого воздуха и сквозь рычание сушек слышит голос его, призывающий любить ближнего своего.Иногда ей было стыдно за своё благополучие, но Джеймс сказал ей радоваться жизни, пока радуется, потому что все помрём однажды, все там будем – вот поэтому и надо верить в Бога, не важно в какой ты вере, наверное, хотя она и не могла себя представить никем, кроме протестантки, и ей хотелось бы, чтобы Вальтер перешёл в протестантство ради спасения души своей вечной, хотя оно, конечно, верно – это где родился, там и крестился, с этим и живёшь, так и надо, потому как начни она присматриваться к тому, что викарий говорит, может быть она и засомневалась бы кое в чём, и что тогда? К чему бы это всё привело? Дорин надеялась, что она не кощунствует, знала, что Бог слышит её мысли, но он, конечно же, поймёт и простит, потому что Он знает – женщина она хорошая. А она верит, что Бог любит её.Джеймс уехал навестить свою сестру – бедная Кейт заболела: воздух в Уилтшире ей на пользу не шёл. Какая же она счастливая – иметь такого верного брата. Они всегда были близки, дружили семьями, и дети всегда приезжают по воскресеньям – на ужин семейный, кроме Стиви: он живёт в Манчестере, всё у пего хорошо, но видятся редко. Всегда улыбается… По правде сказать, особых проблем вообще не было у них никогда – только с детьми в переходном возрасте, оно и понятно, да ещё тогда трудно было концы с концами свести.Дорин вернулась в прачечную – миссис Аткинсои загружает бельё в машину. Бедная женщина – потеряла мужа своего вот уже год как, и, кажется, стала вьшивать. Хотя от неё никогда не пахнет, и держится она хорошо. Говорят, это благодаря тому, что пьёт она строго только джин, а он запаха не даёт и без похмелья. Дорин подумала, что она справится сама с бельём, и тут она внезапно подошла к ней, слегка неуверенной походкой, и попросила поменять монетки на двадцать пенсов. Дорин зашла в свою подсобку, оставила десятипенсовые монетки и, вернувшись, подала миссис Аткинсон двадцатник. Они обменялись любезностями о своих детях – какие же хорошие они выросли, и не наркоманы, не разрушили свою жизнь как многие, молодёжь нынешняя, и ничего страшного, если иногда травку Покуривают, уговаривала себя Дорин время от времени, а за неё крутились сугилки, дверь открывалась и закрывалась, спасибо мистеру Лональсоиу – поставил устройство.Затем миссис Аткиисои направилась к машине, и Дорин подумала, интересно, чем она сегодня будет ужинать, может быть побалует себя двумя самсами и большим кульком картошки фри, и ещё, может, маринованной луковицей – ой как хорошо! Она подумала о мужчине – хозяине кебаб-хауса, имени его так и не выговорить до сих пор. у него там всегда пахнет мясом и маслом жареным, а встретишь его в супермаркете, поздороваешься – тот же запах, кебаб-хаус, жир и масло растительное, смесь шаурмы и жареной рыбы, ужас, аж в желудок выворачивает. Такое чувство, что его как человека вроде и нет, как будто он утонул в кипящем масле, уксусе и чили-соусе. Ужасно – ведь у него, бедняги, жена, дети. Может, поэтому у его сыновей вечно неприятности – драки, наркотики. Старший у него – в тюрьме, полицейского избил. Дети бывают склонны к насилию в 15-17 лет, взять хотя бы ее племянника Марка, хотя сейчас он уже исправился, стал как шёлковый.Дории подумала, что остальные дети, наверное, смеялись над их отцом-кебабщиком, потому что от него и вправду страшно воняло, и Дории это так расстраивало, потому что на самом деле он – очень хороший мужчина, всегда как придёшь к нему, такой милый, приветливый и порции всегда ей побольше даёт. Турок или грек – точно не знает, а спрашивать не хотела – потому что Греция с Турцией в плохих отношениях, а в прачечной она его ни разу не видела, и, к тихому своему стыду, была этому рада, потому что тогда бы ей пришлось трогать его одежду, ой бедный, такое с собой носить, и тут она занервничала -вспомнилась притча о том, кто первый бросит камень. Она ведь тоже здесь столько лет работает, наверное, от неё то-же прачечной пахнет.Она подумала об одежде, которую приходится стирать День за днём, и о том, как каждая сумка пахла по-разному, и рассказывала все, что следует, о своем хозяине. А что интересно, думают люди о женщине из прачечной, когда она проходит мимо них на улице? Может все эти мерзкие испарения, с которыми ей пришлось работать годами, проникли в её поры и в железах начались изменения? Может на неё оглядывались, когда она проходила? И от неё пахло грязными носками и вонючими трусами? Футболками, залитыми карри, и джинсами, залитыми кровью? Она так давно здесь работает, что уже привыкла к вони, которая раздаётся из сумки, когда её открываешь – быстренько бросаешь всё в машину, смываешь грехи мира, отворачиваешься, подставляешь правую щёку, даёшь клиентам шанс начать всё с чистого листа, хотя и понимаешь: опыт их ничему не учит, будут наступать на старые грабли, а потом будут возвращаться к ней за новым шансом. Как Стиви. А она – просто винтик в стиральной машине, её задача в жизни – отстирывать засаленные рубашки и грязные носовые платки.Бедный мужчина-кебабщик, наверно, чувствовал её по запаху и думал, бедная миссис Роберте, как от неё несёт чужим грязным бельём, она просто утонула в нём как личность, безликая женщина в куче чужого белья, стирает-сушит, складывает рубашки-полотенца в стопки аккуратные… И если он и вправду так о Дорин думал, то пускай, подумала она – заслужила, и сама так о нём думает, бедном. Она подняла глаза и увидела, как Рональд пытается перейти дорогу – в руках сумка с бельём, тяжёлая, давит на плечо. Останавливается полицейская машина – даёт мальчишке пройти. Он давит на дверь, входит и неуверенно смотрит на Дорин. Она знает, чего он хочет – из вежливости- не спрашивает, стесняется, такой милый мальчик, безупречные манеры, никого не обидит, и она улыбается Рональду, говорит ему – тебе надо играть, детям надо играть, кататься на качелях и лазать по шведской лестнице. Он улыбается и отдаёт Дорин сумку, говорит, спасибо миссис Роберте. А Рональд – честный мальчик, хороший мальчик – все дети честные до определенного возраста, а потом захватывает жизнь, начинают путаться, бедный Стиви вот тоже, ох бедные детки-страдальцы Божьи, но этот вот мальчик – он не как все, он точно хороший мальчик, и он скажет хорошей миссис Роберте, с которой он в одну церковь ходит, скажет ей правду, вот она и спросила его, чем от неё пахнет, а он даже и не смутился таким странным вопросом – с детьми лучше быть говорить на прямоту, какой смысл ходить вокруг да около, молчать, пока твари адские тебя трезубцами раскалёнными колят, бедную прачку, наказание – вот вам и рай, и ад на земле. Рональд сказал, что от неё пахнет чистотой. Как будто новыми свежими вещами. А потом повернулся и пошёл. А Дорин смотрела как он идёт вдоль по улице к детской площадке и улыбалась.

После изложения того, что произошло – практически пересказа видео, – в статье была напечатана цитата ее скорбящего бойфренда Фрэнка Беллами: «Просто в голове не укладывается. Я очень сожалею, что не смог ничего сделать».

Майю расстроили не его слова, а тот факт, что в статье он был представлен в качестве свидетеля.



– Здесь говорится, что смерть не рассматривается как подозрительная, – отметил Дэн. – Полиция допросила Фрэнка, поскольку он там присутствовал.

НОРВИЧ ДОМА

Майя усмехнулась.



– То же самое было в прошлый раз.

Дэн внимательно посмотрел на нее – напряженная поза и вспотевшие виски, тяжелые мешки под глазами.

– С тобой все в порядке?

– Да, просто я расстроена.

Казалось, это его не убедило. Даже обеспокоило.

– Что происходит? – настаивал он. – Что-то было не так еще до того, как ты обнаружила это видео.

Она могла бы рассказать ему о таблетках. Но Дэн не поверил ей насчет Фрэнка. Он пытался, но у него ничего не вышло. Сказать ему, что она переживает ломку, значит только ухудшить ситуацию.

– Просто видеть, как умирает та девушка… – Она замолчала.

– Могу себе представить. Должно быть, было очень тяжело потерять свою лучшую подругу.

Ее глаза наполнились слезами. Она отвела взгляд. Любой другой, скорее всего, понял бы, насколько она расстроена, и принялся утешать. Но в отличие от нее Дэн легко говорил людям то, что они, возможно, не хотели бы слышать. Она ничего не хотела в нем менять, но это причиняло боль. Не было никого, чьему мнению она доверяла бы больше, и если он не верил, что Фрэнк мог убить Кристину, то, вероятно, был прав.

И у Майи все-таки паранойя.

При мысли о Норвиче всегда комок к горлу подступает. Я чувствую себя партийным функционером, вспомнившим о героических прошлых временах. Такое случается, когда ты бросаешь взгляд назад. Напрягаешься, держишь себя в руках, пытаешься не раскиснуть. Пенсионеры живут воспоминаниями потому, что ничего не получают от правительства. На лампочки вроде хватает, но об электричестве -забудь. У меня свои собственные воспоминания. И это не военные истории о Блице. Весь этот бред про то, как стояли плечом к плечу в тяжелые времена. Сейчас эти вещи не работают, не в наше время, такая фишка может только канать с несколькими моими друзьями. Не со всеми и не в Норвиче.Мы совсем пацанами были тогда. Лет семнадцать-восемнадцать, немного тормозные. Я и Род шли после игры, и зря мы повернули на Кэрроу Роуд. Мы болтали о пустяках, шли, куда идем, как нормальные пацаны в нежном возрасте. Тут – оба-на – двадцать норвичских фанов. Просто наш прикид, должно быть, выдал нас – Челси. Они спросили, Челси, чо-как, и я прямо сказал им, потому что знал, всё равно нам выдадут по полной программе. Если бы я знал как будет больно.Они долго не раздумывали… Сначала, когда они пытались дать мне по яйцам, я уклонялся от ударов, затем глянул на Рода, но он стоял на коленях на улице с вытянутыми руками, словно его распяли, и три или четыре фермера но очереди били его по голове. Я вернулся и дал одному в челюсть, затем какой-то пидор толкнул меня вперед, и я ударился головой о бетонный фонарный столб. Я лежал на земле и только помню, что все было как в тумане. Они были очень заняты, выбивая из меня дух, и, должно быть, я был без сознания достаточно продолжительное время.Не знаю как, но мы ухитрились подняться и проковылять вдоль аллеи. Мы были по-настоящему напуганы. Ноги у меня подкашивались, а Рода качало из стороны в сторону. Пока шли, я почти ничего не видел. Вокруг все было мрачным, одни деревья и кирпичи, и могу я припомнить только запах дождя на асфальте, сильный застывший залах. Мы были на спуске, это и помогло нам, перепрыгнули через изгородь и уселись на землю, окруженные жалящей крапивой, тяжело дыша, словно старики, закашлявшиеся до смерти.Норвичские парни не преследовали нас, и мы глянули за забор через некоторое время и увидели, что они съебались, испарились, словно никогда и не существовали. А мы просто сидели там. Даже крапива не слишком жалила нас, что было бы последним оскорблением. Род прислонился спиной к забору, повторяя себе: блядь, блядь, блядь, как будто ему всадили иголку. В его глазах было что-то от психа. Я подумал, что ему снесло крышу, но больше беспокоился о себе. Должно быть, мы просидели так полчаса. Тело мое начало болеть, а голова раскалывалась пополам. Мы проклинали себя, потому что до станции пешком было довольно далеко, и мы не хотели, чтобы нас угостили еще раз.. В конце концов мы собрались и перелезли через забор, прошли по улице и повернули назад к стадиону. Там люди покупали билеты на следующую игру. Молодые ребята со значками Норвича, мужчины, женщины и дети. Здоровенный фермер, болевший за свою команду вместе со всем своим счастливым семейством. Я спрашивал себя , видели ли они, как нас избивали. По выражениям их лиц ничего нельзя было понять. Они вели себя как ни в чем не бывало, просто хорошо проводили время. Может быть, они и видели это шоу, а может быть, и нет, я не знаю. Но никто не пришел к нам на помощь, когда норвичане пытались поставить нас на чуток своих деревенских традиций.Не могу их винить, конечно. Испуганные люди, живущие говняной жизнью, не станут помогать двум подросткам – болельщикам Челси, но они могли хотя бы пойти в аллею посмотреть, живы мы или нас прибили, а им наплевать, оставили нас гнить. Вот это и заставляет задуматься обо всей этой чепухе насчет достойных граждан. Общество хочет закона и порядка и всего того, что связано с ними -виселицы, кастрации, разрядов электрического тока, но большая их часть – просто ограниченно мыслящие козлы, которые не хотят пачкать руки. Они могут высказать свое мнение, если оно не противоречит тому, что говорят другие, но они будут молчать как рыба, когда дело дойдет до хруста костей. Они плывут по течению, по большой волне, но через канализацию. Дерьмо и использованные гондоны. Может быть, они были немножко смущены или считали, что нам выдали по заслугам: нечего в таком возрасте уезжать из дома. Но после Норвича мы усвоили урок и повзрослели. Что-то вроде инициации.У меня неделю после этого болела голова и, будучи ребенком и думая слишком много о том, что могло бы быть и как это могло бы быть, я начал беспЧетыре

окоиться, не повредили ли они мне мозги. Представлял себе, как сгусток крови крутится в моей голове каждую минуту, будто выбирая момент, чтобы убить меня. Это ни стоило той боли, которую я испытал. Но когда в моей голове прояснилось, я почувствовал себя прекрасно, ко мне вернулся разум. Иногда вам нужно, чтобы в вас вбили немного здравого смысла, и все произошедшее подняло ставки. Мы поняли, что в жизни есть нечто большее, чем быть наглым хулиганом с большим ртом. Если вы рискуете тем, что вам могут вытрясти душу, лучше напасть первым. Лучше ездить с командой, в которой вы чувствуете себя максимально комфортно, и потом она не слишком плоха как защита, если дела повернутся к худшему.Весь смысл в том, чтобы войти в группу и действовать вместе, как на войне, когда все меняется. Все тянутся в одном направлении, и все глупости мирного времени выбиты из головы. Люди делают все, что нужно, чтобы выжить в тяжелые времена. И когда вы упираетесь в стену, в вас пробуждаются всякого рода скрытые возможности. Когда он еще был жив, мой дед называл это военным социализмом. Говорил, что все эти богатые подонки, закусив губу, вливаются в систему, на которую обычно им наплевать. То были другие времена, и мой дед рос с другими мыслями, но идея та же самая, в большей или меньшей степени. Имеет смысл, когда вы собираетесь ехать поискать неприятностей, собрать хорошую команду, которая будет держаться вместе до конца. Нет смысла ехать вдесятером куда-нибудь вроде Лидса, собираясь устроить хорошую драку, потому что вы не продержитесь и десяти минут. Как мухи на говно, эти норвические фермеры налетели, когда увидели нас стоящими неподалеку, и дали нам взбучку, словно забивали своих свиней. Мы были мелкими хулиганами, и после этого с нами уже не происходило ничего подобного. Это все немного смешно, потому что если вы собрали хорошую команду, тогда можно ехать куда угодно и почти всегда выскочить без слишком большого ущерба. Конечно, дела могут обернуться плохо, особенно против больших клубов или когда ты на важной игре. Местные делают все возможное, и ты, повернув за угол, увидишь, что против вас тысяча психов – северян, решивших отправить вас прямо в больницу. Ты изговняешься внутри, но лихорадка так возбуждает, что это начинает нравиться больше всего. Ты преодолеваешь страх и делаешь то, что останется с тобой навсегда, говорят, что это адреналин. Может это и верно. Но все, что я знаю, это то, что с этим чувством ничто не может сравниться, ни наркотики, ни секс, ни деньги, ничто.Когда-нибудь я стану старым склеротиком, напивающимся с двух пинт пива, и, Бог его знает, каким будет мир в котором мне придется жить. Меня одолеют болячки, и меня будут грабить всякий раз, стоит мне только выйти за дверь. Не будет никаких пенсий, и я буду просто сидеть v телевизора, смотря бесконечный поток мыльных опер, ожидая смерти. Но, по крайней мере, я немного пожил, пока во мне была сила. И я не буду платить за свои собственные похороны. Достоинство в смерти? Идите вы на хуй. У меня будет что рассказать каждому, кто захочет послушать, и пацаны будут удивлены тем, что в старые добрые времена была настоящая жизнь. Они будут смотреть на меня немного по-другому.Я и сам был такой. Слушал старых склеротиков, болтающих о своей молодости. Но если вы остановитесь и послушаете их, это еще не все. Люди нетерпеливы и называют эти неспешные рассказы брюзжанием. Старики крутятся на автобусных остановках и в библиотеках, в пабах, если у них оказалось немного свободных денег, пытаясь найти что-нибудь такое, что позволило бы им убить время. Но именно они могут рассказать кое-что об истории. Они могут рассказать вам о крупных беспорядках, связанных с футболом, или о сексе, или наркотиках, обо всем, что есть и в вашей жизни, ничего нового. Они просто смеются и говорят тебе, что мы пустое место, что Лондон стал мягкотелым.Ничего не изменилось. Мы просто теперь имеем возможность ездить по всему миру, и какой-нибудь деревенский идиот становится героем документального фильма, снятого всеми этими людьми, которые хотят быть Джоном Пилгером. Каждый сидит перед экраном, глядя на всех остальных. Послушайте пенсионера, ц он вам скажет, сколько насилия было в футболе в старые времена. Посмотрите на Миллуолл, их забирали в полицию столько раз, и никто не может всерьез доказать, что эти ребята не дрались субботними вечерами. Я слышал немало историй, и я верю им. Это все болтовня для газет и телевидения, общественный контроль, развлечение масс, одно долгое, блядь, подглядывание в одну большую дырку.Несмотря на выволочку, которую мы получили в Норвиле, мне нравится смотреть, как они играют. Традиции команды передаются от одного поколения игроков другому, и у каждого клуба свой собственный подход к игре. Это похоже на то, как ты наследуешь от отца склонность к насилию. нельзя сказать, что мой старик слишком склонен к этому но и, по меньшей мере, не настолько, насколько я знаю это по собственному опыту. Видимо, был достаточно осторожен большую часть своей жизни, ходил с опущенной головой и делал свое дело. Но мы обсуждали с ним футбольные команды, а в Норвиче любят мяч и артистичный футбол. Каждой футбольный болельщик уважает это. Будь то придурки, концентрирующие внимание на движениях противника или собиратели футбольных программок, строящие свои прогнозы на статистических данных игроков. Я смотрю и норвических фанов и высматриваю тех парней, которые на тогда сделали. У меня не получается узнать их. Думаю, что многие сошли с дистанции, ведь прошло столько лет. Женились, вросли намертво в бытовуху, потому что у них дети закладные, надо навещать родственников жены и все такое, но все-таки остается шанс, что в толпе может быть один или два из тех парней и сегодня.Достаточно забавно, что я не чувствую ненависти к Норвичу, даже к тем ёбаным свиньям, которые дали нам по мозгам у Кэрроу Роуд. Они просто обезличенные и безжизненые формы. Я знаю, что в этом нет ничего личного. Сейчас это просто сон, словно все это случилось с кем-то другим, словно я смотрю видео, повторяющее все это в замедленном темпе или фотографии в рамках на стенах. Когда вы думаете о ветеранах Челси, то вроде бы, судя по фотографии сидящих на восточной трибуне, это было так давно, но все будто вчера.Они стоят в середине, и вы можете видеть ряд красных маек вдоль поля. Белые пятна там, где должны быть их лица, похожие на лица норвичской команды. Немного страшно думать о том, что эти парни жили так давно, возможно, еще в Первую Мировую войну. Не знаешь, жив ли кто-нибудь из них. Они тогда, должно быть, были детьми. Но кто же эти на заднем плане фотографии? Это кучка бедных старых придурков, которые сидят за директорами и политиками и, когда заканчивается первый тайм, все кроме них идут в бар выпить. Эти ребята по-прежнему не встают с места. Вам становится смешно. Народ, рождающий героя. Это они, счастливчики, потому что по крайней мере у них есть свой дом и возможность видеть игру Челси.Затем вы думаете об их товарищах, которые не вернулись и лежат там с искореженными телами и разбитыми головами. Или заёбаны горчичным газом, покусаны заразными крысами, утонули в грязи, разорваны пулеметными очередями. Кошмар ещё тот, и мой дед рассказывал мне истории обо всем этом. Я имею в виду, что не считаю себя трусом или что-то вроде этого, но думаю, что никогда бы не пошел бы на эту Первую Мировую из-за того, что какой-то охуевший мудак во главе страны счёл это вполне хорошей идеей. Король, страна, и все это дерьмо. Если я захочу подраться, то мне не нужно год сидеть в траншее, по колено в собственном поносе. Довольствоваться французским борделем, в котором каждая вторая армейская сволочь сбрасывает свою сперму. Не могу себе представить, хоть убей, как эти старики могли дать себя обвести вокруг пальца.Просто я думаю, все дело в том, что времена измелились, должно быть давление нарастало, когда война начала набирать силу и появились женщины, посылающие вам белые перья, чтобы пристыдить разумных парней, желающих остаться дома и заставить их разрушить свои жизни. Многие из них, должно быть, думали, что война это что-то вроде приключения. Но более вероятно, что они просто не хотели оставаться дома и превратить свои жизни в сплошное бедствие. Любой, кто посмотрит на НИХ, подумает, что они торговцы бутылками. Лучше умереть в траншеях, чем остаться дома. Вас будут понемногу жрать и мучить эти крысы. Это можно понять, но только на моих собственных условиях. Выбор есть: сидеть перед телевизором, просматривая фильмы о войне и мелодраматические сериалы, или выйти на улицу и жить своей, а не чужой жизнью, своими чувствами и волнениями. Позволить ежедневной рутине перемолоть в себе сопливого мальчишку, на уме у которого только видеоигры, или открыть дверь и стать на линию огня.С футболом вы делаете выбор, и он нелегкий. Ты не хочешь опозориться перед своими товарищами, и чем крепче становится твой авторитет, тем больше он на тебя давит, чтобы ты делал свое дело. Тем не менее, существует свобода выбора, потому что я делаю это для себя, а не потому, что придурки, имеющие власть, приказывают мне делать это. Именно это им не нравится. Когда Она знала, что торт получится отменным. Насыщенный шоколадный вкус, посыпка из орехов пекан. И он прекрасно будет смотреться на подставке, которую она купила специально для этой цели. Майя хотела произвести впечатление на маму Дэна, известную фотожурналистку. Торт должен быть идеальным, и так будет, потому что Майя научилась печь у своей мамы – Бренды Эдвардс, которая в свою очередь научилась у своей, и так далее. Целая вереница женщин, которые занимались выпечкой для снятия стресса в течение многих лет, задолго до того, как кто-то придумал этот термин.

что-то по-настоящему уходит из-под их контроля, им это кажется нереальным. Эти жирные подонки, думающие, что они контролируют все, начинают понимать, какой властью мы обладаем. Толпой мы можем делать все, что хотим. Именно поэтому они устраивают столько шума насчет всего этого. Тратят миллионы на камеры и полицию.Посмотрите, вот война, и на ней убивают миллионы. А спросите, сколько погибло из-за футбола. Не под обломками заборов и деревянных трибун, но в драках, которые идут между соперничающими мобами. Все говорят, а как же Эйзель. Но если вы услышите эту историю от наших ребят, парней, которые на самом деле были там, то, что они рассказывают, намного отличается от того, что вам рассказывают дома в Англии. Никто не хочет видеть, как люди Умирают на футбольных матчах, абсолютно никто, но, в конце концов, все знают, что Эйзель – все-таки несчастный случай. Ведь там на самом поле уже начались неприятности, стычки. Никто не может этого отрицать. И как бы то ни было, как нам рисуют все произошедшее, это по большой части хитрая выдумка, У итальянцев свои собственные психи, и любой, кто что-то знает о футболе, знает и то, что они легко пускают в ход ножи, точно так как нигеры, они всегда при аргументах. А когда говоришь с ребятами, которые ездят на выездные матчи, а я временами делаю это па матчах в Англии, вы услышите, что фанов Ливерпуля порезали еще до игры.Прибавьте к этому игру в Риме за год до этого, когда у итальянской толпы просто снесло башку, и они атаковали любого англичанина – мужчин, женщин, детей, любого, кто поддерживал Ливерпуль, о чем газеты и правительство предпочли забыть, им ведь это было очень удобно. И что они могли ожидать в ответ. Конечно, скаузеры закипели, но макаронники, которые действуют смело, когда в большинстве, тоже должны на себя взять часть вины. Если смотришь по телевизору, все выглядит так, как будто там было заграждение между двумя сторонами, но кто погиб, в конце концов? Жертвами стали люди, которые пришли просто посмотреть футбол, люди, у которых и в мыслях не было подраться. Как всегда, жертвами становятся посторонние. Легавые съехали с катушек, пытаясь установить участников побоища. У них были видеозаписи. Так почему они не проверили итальянцев? Потому, что всё диктует общественное мнение. Всё это -большая политика. Но люди слишком толстокожи, чтобы понять это. Поговори с ливерпульским фаном, который был там, и он тебе будет рассказывать об этом весь вечер.Забавно то, что люди смотрят на футбольных болельщиков и считают их отбросами. Но если ты постоянный футбольный болельщик, который болеет всю жизнь, футбольный псих или обычный болельщик, ездящий на все матчи в другие города, ты видел пропагандистскую машину в действии на протяжении многих лет. Знаешь это по собственному опыту. Можно пойти на игру и увидеть небольшую драку, а потом вернувшись домой, прочитав газеты или включив ТВ, подумать, что это произошло где-то в другом месте, не там, где ты видел это собственными глазами. А то количество времени и усилий, которое уделяется небольшим стычкам! Методы, которыми все это раздувают, заставляет тебя серьезно подумать о том, где правда, а где ложь. Но очень хорошо то, что именно мы, отбросы, болельщики особенно крупных команд, понимаем это лучше, чем большинство людей. Мы знаем правду, потому что мы были там.Когда я был моложе, я ходил на игры, на которых, как полагают, происходили крупные драки. Да, мы получали удовольствие от этого, и иногда это выходило за рамки. Но, как правило, все-таки это было скорее шоу, чем что-то другое. Точно так же, как это происходит на самом футбольном поле. Но это расписывалось так, что можно было подумать, произошло нашествие инопланетян. Правда искажалась. Всегда находился кто-нибудь, кто выдумывал истории, смешивая правду и ложь. Но что еще хуже, обычному человеку нравится верить лживым россказням. Спасает народ от необходимости прилагать умственные усилия. Люди не думают самостоятельно. Именно поэтому Политика – такая куча дерьма. Это все про то же – про безмозглых сопляков, выстраивающихся в линию, подчиняющихся своим хозяевам.Есть такой парень Большой Боб Вест. Он ходит на матчи Юнайтед как оловяннный солдатик, каждую пятницу. И каждую пятницу вечером, тоже как солдатик, он начинает сатанеть. И дело тут не в алкоголе.Сатанеет он так, как если бы с цепи сорвался. Нажирается пива, но столько, чтобы не вырвало, затем полирует это Дело двойным виски. После этого он не становится беспокойным или печальным, ничего драматичного, просто сидит молчаливо до десяти часов, и вы не знаете, о чем он, блядь, думает. Все к этому времени, как правило, уже тоже напиваются, поэтому увидеть его ведущим себя не совсем обычно кое-что значит.Большой Боб служил в армии во время войны с Ираком и, думаю, там он насмотрелся такого, от чего любого бы из нас стошнило. Говорил нам, что здесь, дома, ничего не знают о том, что там делалось, что тысячи, десятки тысяч иракских детей выкосило оружием, к которому, нам говорили, мы должны относиться с уважением. Это война высоких технологий, и армия Ирака была беспомощна. Ее призывники – деревенские парни и несколько солдат контрактников, пытавшихся удержать их на линии огня. Говорил, что союзники тысячами зарывали трупы бульдозерами после того, как иракцы оставили Кувейт, что мы убивали их, когда они отступали, стреляли этим бедным педрилам в спины. Говорил, что янки называли это охотой на индюшек. Выстраивались в большие очереди, чтобы атаковать с неба. Каждый хотел поучаствовать в убийстве. Говорил, что мы никогда не будем знать правду.Первый раз, когда он начал доставать этим одного парня в пабе, ребята стали немного раздражаться. Они знали, что он сам делал те же дела и не был одним из этих пацифистов. Но, тем не менее, они не хотели слушать новости такого рода. То же самое касается и меня. Я имею в виду, Хуссейн был настоящим долбоёбом – сделать все то, что он сделал – даже если он и начинал при британской поддержке, но глубоко в душе ты хотел верить во всю эту хуйню про стратегическое оружие и умные бомбы и черт знает, что там ещё. Это значит, что ты можешь взять пару банок пива, сесть перед ящиком и наслаждаться специальными сообщениями и съемками с места событий, которые они показывают вам по ТВ. Это больше похоже на фильм, чем на что-либо другое, и хотя ты далеко оттуда и живёшь своей гребанной собственной жизнью, ты чувствуешь себя как бы причастным, потому что они убедили тебя, что ты и твоя жизнь как-то связаны с этим.Но Боб никогда не был истеричен. Я всматривался в его глаза, когда он начинал свои расбказы, и они не бегали, как это бывает у людей, которые пытаются произвести впечатление. Он не был одним из тех пиздюков, которые хотят, чтобы все думали, что в них есть что-то особенное или что они заботятся о своих товарищах или что они отличаются чем-то, как этот парень,,которого я сделал в Манчестере. Он говорит больше для себя, чем для нас, не пытается ныглядеть более крутым, чем есть на самом деле. Ничего эмоционального, он просто осознал несколько простых истин. Некоторые парни из Юнайтед слегка наехали на него в первый раз. И я задумался, не получится ли так, что Боб проделал весь путь до Кувейта и назад целым и невредимым, а затем закончит тем, что его порежут в Восточном Лондоне. Им приходила в голову мысль, что он был предателем или что-то вроде этого, но я понял кое-что из того, о чем он говорил, когда справился с первой реакцией от испытанного мною ужаса. Может быть, это было связано с тем, что дедушка рассказывал мне, что значит быть солдатом, но скорее всего, в большей степени это было связано с футболом.Я знаю, что СМИ всё искажают. Мне случалось видеть, как власти делают из мухи слона, но сейчас считается, что времена изменились, словно вы изменили все в этом мире и это последнее и окончательное воздаяние. Они забрали весь этот блеск, но сейчас, когда мы ушли глубоко в подполье, у них нет ни единого шанса. Говорят, что опасные хулиганы восьмидесятых повзрослели и начали новую жизнь – продают наркотики и занимаются мелким мошенничеством. Но всегда появляются новые таланты, и много повзрослевших ребят все еще на своих местах. Во время больших матчей знакомые лица выходят из леса, укрывшись в тени, используя свой опыт, обманывая или переигрывая камеры. Большой черный крест отметил это место. Время идет, и кто знает, через пять лет может и я подохну, удовлетворюсь тем, что просто буду сидеть где-то сзади и предоставлю более молодым париям возможность сказать свое слово. Но я по-прежнему буду там на Стамфорд Бридж. Это не может измениться.Игрок Норвича выдал прекрасный длинный пас, разрезавший защиту Челси, и эти фермеры загнали мяч в сетку. Мы матерились и кричали этим подонкам ебашить назад на свои капустные грядки, словно они могли услышать нас. Харрис сидел с Чёрным Полом, Мартин Хоф качал головой, Род выкрикивал оскорбления, крича о резиновых сапогах и искусстве ебли свиней. Легавый посмотрел в нашу сторону, но оставил нас в покое. Нам всем понравился этот гол. Точный пас на сорок ярдов, обработка форвардом мяча в одно касание и удар с ходу под перекладину. Но ты не встаёшь и не аплодируеш�У Бренды была сестра по имени Лиза, чье поведение способствовало изготовлению многочисленных десертов. В детстве, в зависимости от настроения Лизы, девочки были то лучшими друзьями, то врагами. У нее была способность изменять обстановку вокруг себя, в соответствии со своими чувствами и ощущениями. Она могла превратить скучный поход по магазинам в приключение, а поездку на пляж – в адское испытание.

� вражеской команде. В нашей среде нет места такого рода поведению. Никаких щелей в нашей кольчуге – ты должен стоять крепко и быть верным всегда, и самое главное – преданность своей команде. Представить миру объединенный нерушимый фронт.Иногда это может означать сокрытие своих чувств, но не так чтобы часто и никогда до какой-то серьезной степени. Верно, это хороший гол. Стоит увидеть. Но ни один из нас не имеет желания быть справедливым. Нам этот гол не доставил удовольствия, хотя мы и признаем мастерство его авторов. Мы – Челси, и этим все сказано. Здесь нет места нерешительности или расколу. Они не являются частью уравнения, и пока игроки Норвича празднуют забитый гол, мы кричим им: «Начинайте играть, дети тупых свиных зоофилов. Они не умеют читать и писать, но, по крайней мере, они могут водить трактор». Мы все ржём.Первый тайм закончился, и я иду отлить. Там целая очередь парней, проталкивающихся вперед. Пиво дает о себе знать. Никто не хочет бегать в туалет во время игры, рискуя пропустить что-то интересное. С каждым случалось, конечно, выбрать момент, когда вы думаете, что сможете спокойно отлучиться, и на поле ничего не произойдет. Вы выходите, пробиваетесь к писсуару и чувствуете оргазм облегчения, и внезапно громовой шум толкает твои яйца прямо к гландам, как тогда нога этого подонка из Щиллоулла – фатальное прикосновение. Челси забивает, и ты настоящий козёл – пропустить такой момент. И все «довольствие, которое ты получил оттого, что удалось наконец-то отлить – разрушено, и ты бежишь назад в своих обмоченных джинсах – вот чего стоит потеря концентрации. Возвращаешься на свое место. Твои друзья уже успокаиваются и ржут над тобой, потому что ты пропустил самый яркий момент. Такое рано или поздно случается с каждым. И потом весь следующий год ты держишься до перерыва перед тем, как осмелишься рискнуть в следующий раз. И тогда это случается снова. Такова печальная закономерность.Я взял чашку чая и вернулся на свое место. Марк и Род о чем-то толкуют с Харрисом. Он говорит им о Ливерпуле. Что окна их автобуса выбиты фэнами-новобранцамн. Автобус был на пути из Ливерпуля, и пять или шесть пацанов выскочили бог знает откуда и бросили топор в окно. Стекло задержало его полет, но, тем не менее, он врезался в бок Билли Брайту. Мы расхохотались, потому что Билли только что потерял работу, а Бог любит Троицу. Так что тогда следующее? Этому парню лучше не высовываться какое-то время.Он потерял правую руку на уроке труда еще пацаном, но рассказывал ребятам, что засунул кулак одной черной тёлке, и она начала корчиться, говоря ему, какой он охуеиный жеребец. Говорит, что он начал вытаскивать кулак потому, что она кончала, и он должен был вспомнить свои фашистские принципы. Не хотел доставлять удовольствия черной низшей расе. Но он вытаскивал слишком быстро и оказался на запястье короче. Эта история всегда вызывает смех. Билли никогда не рассказывает про это, когда Черный Пол или Джон рядом.Марк решил немного позабавиться и втереть соль в старые раны. Спрашивает меня, помню ли я тот случай в Нор-виче, когда мне и Роду досталось. Я кивнул, и он рассказывает Харрису эту историю о том, как Норвич сделал нас у Рода немного покраснело лицо, выдавая его смущение, и я надеюсь, что кровь не прилила к моему. Марк знает, что он достал нас. Харрис громко смеется, то же делает и Мартин Хоу, стоящий за ним. Они смеются, потому что Норвич – пустое место. Это не то место, где тебе выдают по полной программе. Это оскорбительнее всего, что только может быть. Получить по морде от кучки фермеров. Такие истории расходятся быстро. Я чувствую себя немного униженным, говорю Марку, что он пиздобол и пытаюсь отшутиться. Говорю ему, что по крайней мере я был там, в отличие от некоторых.

Куда бы Лиза ни пошла, везде хлопали двери и повышались голоса. Единственной постоянной в ее жизни были родители, трое братьев и Бренда, которая одна знала ее по-настоящему, которая больше всех винила себя в том, что случилось потом.



Лизе было пятнадцать, когда она начала подозревать, что ветерок с близлежащего озера проникает в окно ее спальни и отравляет ее ядовитыми парами. Бренда, будучи на два года младше, сначала поверила ей. И, по правде говоря, Силвер-Лейк, которое находилось менее чем в двух кварталах от дома, было печально известно своим загрязнением уже более ста лет. Первой изгадила воду хлопчатобумажная фабрика в 1800-х годах, за ней последовали шляпная фабрика и два разлива нефти. В 1923 году поверхность озера охватило пламя – и всё это было еще до того, как «Дженерал Электрик» сбросила в него полихлорированные бифенилы[10].

И БЫЛИ ОНИ СЧАСТЛИВЫ

Подозрения Лизы возникли не на пустом месте, но в течение следующих нескольких недель они переросли в навязчивую идею – первую, за которой вскоре последовали другие. Она перестала мыться, убежденная, что ядовитые воды озера просочились в их резервуар для воды. Она везде надевала противогаз, хотя родители умоляли ее не делать этого. Она воевала с ними всю свою жизнь, но со временем перепалки становились все ожесточеннее. Она заявила семье, что все они умрут, если не переедут в другой дом.



К тому времени, когда ей исполнилось шестнадцать, стало очевидным, что проблема не в Силвер-Лейк. С Лизой было что-то не так, но никто не говорил об этом вслух. Тогда мало кто был готов обсуждать психические заболевания, не говоря уже о том, что родители Лизы – бабушка и дедушка Майи – были экспертами по увиливанию от проблем. Единственное место, где оба говорили открыто, было в темноте исповедальни в церкви.

Лиза так и не получила помощи, в которой нуждалась, довела себя водкой, травкой и в конце концов заболела спидом. Остальные члены семьи мирились с ней, пока ей не исполнилось восемнадцать и она не переехала в Калифорнию с мужчиной гораздо старше себя.

Она умерла в двадцать один год.

Альберт опаздывал на назначенную встречу. Ему надо было быть в социальной службе через десять минут. А еще надо было добраться до автобусной остановки, дождаться транспорта и доехать. Если все сложится удачно, он опоздает всего на пятнадцать минут. Он надел пальто, причесал волосы перед зеркалом, почистил зубы и помыл руки. Просушил их полотенцем. Теперь он был готов к выходу и посмотрел на часы. Зашел на кухню, чтобы убедиться, что все выключено. Посмотрел на краны, пересчитал их ОДИН, ДВА. Проверил ручки на плите. ОДИН, ДВА, ТРИ, ЧЕТЫРЕ. Все стоят в положении выключено. Он проверил отопление. Выключено. На контрольной панели горело показание «ВЫСОКОЕ». Но это только имеет значение, когда печка «ВКЛЮЧЕНА». Он не чувствовал запаха газа. Это то, что нужно ему было проверить.Альберт вышел из кухни и надел пиджак. Пиджак дорого стоил, когда был новым. Альберт всегда старался, когда имел дело с властями. Это часть его воспитания. Нечто присущее его поколению. Оно позволяло ему чувствовать себя чистым и придавало дополнительную уверенность. Человеку никогда не помешает дополнительная уверенность. Он застегнул пуговицу и зашел в ванную, посмотрел на краны умывальника – ОДИН, ДВА. Оба закрыты. Он хотел затянуть их, но слесарь уже заменял прокладки, потому что у Альберта была привычка закрывать их слишком туго. Он посмотрел на ванну, прищурив глаза -ОДИН, ДВА. Он подождал, чтобы убедиться, что из крана горячая вода не течет. Ленивая капля воды сформировалась и шлепнулась. Шлеп.Альберт прошел в ванную комнату и сел на край ванны, он дожидался падения следующей капли. Ее формирование требовало времени. Он придвинулся поближе так чтобы можно было увидеть, как собирается капля воды. Она распухла, затем взорвалась, затем разорвала собственную оболочку и упала на белую поверхность ванны. Он посмотрел на затычку и понял, что она в порядке. Меньше всего он хотел, -чтобы ванна переполнялась и залила квартиру этажом ниже. Человек, который жил в ней, был довольно противным. Альберт бил слишком стар, “чтобы драться с рассерженными молодыми мужчинами. Его сердце барахлило, так как в молодости, и доктор сказал ему относиться ко всему полегче. Его нервы небыли крепки как раньше, и мысли его начали обращаться к самому себе, растерянность нарастала, я он начал немного беспокоиться о будущем. Но у него, несмотря ни на что, была его вера. Она помогала ему в прошлом, поможет и сейчас.Альберт не был богат и должен пойти на назначенную встречу, но он беспокоился насчет крана. Он боролся со слабостью и испытывал презрение к собственной нехватки решимости. Он должен собраться и взять свою жизнь под контроль. Если этого не сделать, можно потерять самоуважение, а если это случится, он обречен. Он пытался преодолеть свой страх и знал, что ванна не переполнится. Капля воды была слишком мала, а затычка находилась далеко от дырки. Он решительно встал на нога, застегнул пуговицы своего пиджака, которые были расстегнуты. Подставил руку под каждый из кранов. Краны в умывальнике не проронили ни капли. То же самое он проделал с кранами ванны. Кран холодной воды был затянут и надежен. Почувствовал, как капля ударила по ладони, подставленной под горячий кран. Все будет в порядке. Ему не о чем беспокоиться. Он проверил краны в кухне и убедился, что с кухонной плитой было все в порядке. Спустился по лестнице и закрыл наружную дверь.День был прекрасный. Небо чистое, хотя и было прохладно, Альберту это даже нравилось. Он дал себе слово выходить чаще. Он не покидал свою квартиру уже четыре дня, и ему недоставало ощущения хрустящего чистого воздуха. Зимы становились все тяжелее по мере того, как он становился старше. Он не мог себе позволить оплачивать счета за отопление, а доктор прописал ему высокобелковую диету, но белок дорог. У него было три сотни фунтов на банковском счету, и нужно сохранить это на похороны. Зимние месяцы становились все длиннее, и Альберт был уверен, что температура понижается с каждым годом. Возможно, наступит новая ледяная эра. Он хотел бы снова стать молодым. Он хотел бы снова сидеть с братом в пабе, пить и смеяться, как они делали это в молодости. Но его брат мертв. Все были мертвы. Только он остался в живых. Он жив и должен извлечь все возможное из этого. Дела могли быть еще хуже. А у него есть отложенные три сотни фунтов. Они не могут забрать их у него. Он заплатит за свои собственные похороны сам.Альберт Мосс не был попрошайкой. Ему не нужна благотворительность. У него есть самоуважение. Он добрался до угла, а затем его остановил управляющий домом. Он почувстМайя с ней не встречалась, так как родилась позже. Но даже после смерти ее тетя Лиза оставалась главной персоной в семье. Поучительная история жизни сестры и чувство вины преследовали Бренду постоянно. Поэтому, когда ее дочь в возрасте семнадцати лет начала говорить бессмысленные вещи, она обратилась к психиатру и заставила Майю принимать нейролептики, прописанные доктором Барри. По сей день Майя до конца не простила ее.

вовал, как вода высыхает на его руке. Не оставил ли он кран открытым, когда уходил, запер ли на все ключи наружную дверь, не произойдет ли утечка газа и не разрушит ли она его дом? Он опаздывал на встречу в соцслужбу, a ему нужна была дополнительная пятерка, которую он пытался получить на оплату отопления, по нужно вернуться и проверить. Он сделает это быстро. Он быстро вернется в квартиру, последний раз пробежится по ней. Если он сделает все быстро, тогда все будет нормально и все будут счастливы. Только этого он и хотел.Мишель Уотсон была энергичной, искренней и работала на правительство. Альберт Мосс не пришел на вчерашнюю встречу. Она знала достаточно об этом пенсионере что, скорее всего, состояние его здоровья не позволило ему прийти на встречу, а не что-либо другое. Такое случалось и раньше. Как преданный социалист Мишель ужасалась тому, в какие условия были поставлены пенсионеры из рабочего класса. Условия, вынуждающие их считать положенную им финансовую помощь благотворительностью. Концепция меняется, но такое не должно вообще происходить. Она напишет ему, так как у него нет телефона, и назначит другую дату.Временами Мишель приходила в отчаяние от людей из рабочего класса, с которыми ей приходилось ежедневно иметь дело, особенно от молодежной прослойки своего района. Они не имели представления, что свой гнев и агрессию они должны направлять туда, куда призывает их классовая солидарность. Предпочитая напиваться до состояния, близкого к коме, а затем драться друг с другом из-за пустяков. Никакой логики не было в этом саморазрушении, когда люди, которые сделали их жизнь невыносимой посредством несправедливых законов и угнетающей пропагандой, находятся совсем рядом в здании парламента. Молодые мужчины пьют и режут друг друга, когда их выставляют из пабов после закрытия, или в клубах, или когда их подрезают на светофоре. Тем не менее, они позволяют слабым, безвольным мужчинам в строгих костюмах грабить их как слепых и указывать им, кого они должны ненавидеть.Если угонщики машин и потребители экстази проснутся и поглядят вокруг, то они смогут найти лучшие способы использования своей энергии. Мишель не могла найти логики в том, чтобы зашириваться по уши и игнорировать реальности жизни. Все, что происходит в обществе, носит политический характер. Те футбольные хулиганы, о которых она читала, избегали этих проблем, калеча друг друга ради спорта. В это было трудно поверить. Спорт стал еще одним моральным преступлением капиталистического общества, ведь фундаментом спорта является разжигание конкуренции, бессмысленная трата ресурсов, увод энергии и людей от классовой борьбы и трата ее на глупые игры. Как же много из этих молодых мужчин стали хулиганьем самого правого толка. И она готова была поверить, что девяносто пять процентов из них были близки к членству в экстремистских организациях* Она никогда сама не была ни на одном футбольном матче, хотя и прислушивалась к грязным разговорам в своем местном пабе, но считала себя достаточно квалифицированной, чтобы иметь собственное суждение.Величайшей надеждой Мишель как радикальной социалистки, выросшей в самой глубинке Хемпшира, но живущей и борющейся сейчас в Лондоне, было черное население. Подавляемые на протяжении веков, они были шансом на спасение раздавленного человечества. С помощью образованных белых левых взглядов, таких как она сама, черные постепенно пробьют себе дорогу вверх по социальной лестнице, и черная молодежь, ушедшая с улиц, будет потенциальной базой политических кадров – способных молодых мужчин, готовых преодолеть барьеры угнетения расистского капитализма белых. Она слушала гангстерский рэп первых пионеров жанра, таких групп как NWA и Public Enemy, хотя их сексистские тексты, призывающие к насилию, не совсем продуктивны с точки зрения осознанной политической борьбы. Но ничего, ведь в них говорилось о жизни на улицах Лос-Анджелеса и Нью-Йорка – такой, как она была в реальности и, следовательно, маленькие недостатки можно было простить.Она переложила бумаги на своем столе и открыла следующий файл. Билли Брайт. Покалеченный неонацист, судя по снимку, на котором он стоит, держа в здоровой руке лотерейный билет. Он коротко пострижен, на нем военная куртка, такие она видела в репортажах ТВ об активности фашистов в Брик Лейн. И внешность, хотя и бывает обманчива, скорее всего соответствует содержанию в подобного рода праворадикальных случаях. Она изучала его файл, заставляя его ждать. Его случай был именно такого рода, против которого должен выступать социализм Его уволили в связи с сокращением, и он обратился к государству за помощью в полной уверенности своего права на это.Мистер Фаррелл стал садовником после войны. Он любил растения и цветы и был достаточно удачлив, получив работу с помощью местной комиссии по управлению парками. Осень сменяла лето, весна зиму а так как мистер Фаррелл работал на воздухе, он мог видеть перемены. Работа помогала ему оставаться здоровым, и сейчас, когда он уже был на пенсии, всё ещё наслаждался радостями, которое доставляет относительно доброе здравие. Он много ходил пешком для того, чтобы- поток энергии, циркулирующей в его теле, поддерживался на должном уровне, а также потому, что ценил возможность свободы передвижения, предоставляемую демократическим обществом. Он постучал в обитую кожей дверь и подождал.

Она не видела свою маму больше года, но думала о ней каждый раз, когда пекла. Именно Бренда научила ее быть точной. Точность требовала сосредоточенности. Тщательно отмеряя муку стаканом, Бренда отвлекалась от криков сестры и угроз покончить с собой. Она научила свою дочь, как вкладывать все свое внимание в тесто, и именно этим Майя занималась сейчас. Включив миксер на максимальную мощность, перемешала ингредиенты и добавила три желтка. Ей удалось подавить всплывающие образы.

Дэн не поверил ей, но обижаться на него не хотелось. Она предпочла бы вернуть все так, как было до просмотра видео, – ко вчерашнему дню, – когда наконец спустя почти семь лет она убаюкала себя мыслью, что, вероятно, мама была права: возможно, Майя была такой же, как тетя Лиза, неспособной видеть дальше своих собственных заблуждений. Больной разум, как сказал доктор Барри, редко способен распознать свою собственную болезнь. Эти слова утешали Майю на протяжении многих лет, потому что если она действительно заблуждалась, то ей ничего не угрожало, поскольку Фрэнк на самом деле не убивал Обри.

Видеозапись разрушила надежду на покой, и Майя снова стала семнадцатилетней – единственной свидетельницей убийства. Разница была в том, что теперь она понимала, что ничего не может с этим поделать, и знала, что нет смысла обращаться в полицию. Она уже пробовала – безрезультатно. Она попыталась рассказать Дэну. Что еще она могла предпринять?

– Привет, Альберт, – сказал мистер Фаррелл, когда его друг открыл дверь.Альберт Мосс отступил назад, и мистер Фаррелл вошел. Квартира была идеально чистой, и мастер Фаррелл восхищался порядком и контролем в жизни Альберта. Он вылизывал ее каждую неделю и держал оборудование и обстановку в идеальном состоянии. Он прошел через прихожую в гостиную и увидел, что Альберт подготовил все к его приходу; На столе стоял красивый заварной чайник, и два легких кресла были передвинуты из своей обычной позиции так, что они стояли теперь под углом друг к другу.- Выпьешь чаю? – спросил Альберт, глядя на мистера Фаррелла, зная, что он всегда приносит е собой бисквиты.- Выпью чашку. На улице сегодня хорошо, но немножко холодает.Мужчины сели в кресла и начали дуть на чай, чтобы охладить его. Говорили они не много и съели упаковку бисквитов. Мистер Фаррелл наслаждался спокойной атмосферой, ему нравилась квартира Альберта.Его друг не поленился вставить старые фотографии в рамки и расположить их стратегически по всей комнате. Большая часть их была черно-белыми, и они хорошо смотрелись на белых стенах. Хотя мистер Фаррелл иногда задумывался, как бы выглядела золотая пагода в Рангуне, если бы была сфотографирована в цвете. Альберт снял ее во время войны, когда служил в Бирме и говорил, что оригинал по-прежнему в его памяти и никогда не забудется. На стене выделялся цветной рисунок. Подарок прихожанина Спири-туалистской церкви, которую он посещал. Он изображал его ауру. Мистер Фаррелл не совсем понимал, что это значит, но находил этот рисунок интересным, вроде произведений абстрактной живописи.- Ты готов? Можем начать?Занавеси были задвинуты, и двое мужчин погрузились в молчание. Глаза были закрыты. После небольшой паузы Альберт начал говорить, и мистер Фаррелл установил что-то вроде контакта с теми, кого он любил, но они ушли в другой мир. Альберт стремился провести предварительную релаксацию и дать возможность духам прийти к нему. О текущих кранах он уже не думал.Номер сорок шесть изучал женщину, от которой зависело его дело. Она сидела перед ним, изучая его бумаги. Она выглядела достаточно привлекательно, но он в этот момент не жаждал женского общества. Он был без гроша, уволен по сокращению капитанами промышленности, которые тратили свое время, блея о патриотизме, а затем инвестировали британские средства за границей. Он чувствовал эту ненависть глубоко внутри. Она двигалась мощно вниз по глотке и оставалась гнить и расползаться внутри живота. Женщина выглядела как настоящий троцкист со своими очками и чистой кожей, распущенными длинными волосами и чернильными пятнами на пальцах тип бабы, которая ничего не знает о реальном мире, которая приходит в его халупу и практикует так называемую позитивную дискриминацию для каждого меньшинства которое существует на земле. Такие люди толкуют о рабочем классе, но не имеют ни малейшего представления о нем. Может быть, он ошибается, но вряд ли. Все они выглядят одинаково. Лесбиянки и теоретики марксизма с закладными и университетскими дипломами в рамочках рядом с камином.Однако он ничего не сказал, потому что он не испытывал вражды к этой женщине и ему нужно было немного наличных, чтобы продержаться, пока он не найдет работу. Пидоры-боссы его фирмы перебрасывали средства туда-сюда, чтобы сэкономить несколько фунтов, а в итоге тридцать человек оказались на пособии. Администрация внутри фирмы вознаградила себя за сэкономленные средства крупным повышением зарплаты. Фашизм был привлекательной доктриной. Послушай ораторов в местных пабах на тайных собраниях и их призывы вешать педофилов, насильников и отбросов в консервативной партии – и можно найти в них много смысла. Ребята с такими же самыми взглядами соединялись, а социальные работники и студенты с плакатами, обзывающие их нацистами, спрятавшись за полицейские ограждения, только укрепляли его решимость. Он не вступил в Комбат-18, но был готов нанести удар. Он белый англосаксонец, гетеросексуал и сыт по горло тем, что ему говорят постоянно, какое он дерьмо.Педерасты и евреи в консервативной партии трахают не только друг друга. Они пришпилили белое население к либеральным придуркам на ВВС и заполучили все жирные места в средствах массовой информации. Это клише, но ведь правда, что сионисты контролируют СМИ и достаточно посмотреть, как Вашингтон манипулирует британской правящей верхушкой, чтобы понять, в чьих интересах это является. Клан смог добиться понимания в Штатах, и пришло время, когда группа националистов Британии должна шире дать знать о себе в большем масштабе. Это делает любое религиозное этническое меньшинство, которое того хочет. Они могут прямо обратиться к системе, чтобы получить свои пособия, занять верхние строчки в очередях на жилье, а белые должны сидеть, ждать и слушать пропаганду левых, отказавшихся от своих родных традиций и образа жизни.Билли Брайт ненавидел Тори даже больше, чем левые отбросы. Тори возглавили патриотическую позицию, размахивая национальным флагом, но одновременно выдаивая простого человека, словно он животное на большой ферме. Он с радостью увидел бы членов кабинета задушенными на улице. Они мошенники, с этим своим акцентом, и даже когда они делают тонкие посылы насчет расы, он не доверяет им. Евреи на высоких должностях говорили о двойных стандартах. Гитлер понимал, что есть что, и хотя он не шел до конца в реализации идеи массового уничтожения целой расы, он должен был признать, что, вероятно, поступил бы точно так же, как сделало большинство немцев, и сказал бы, что он был не в курсе того, что происходит. Легче было позволить недочеловекам па Востоке делать грязную работу, чем испачкать свои собственные руки. Временами он был так заведён всем этим блядством, что мог представить себя на улицах посылающим этих подонков на тот свет. Он знал официальную точку зрения правых, но предпочел бы увидеть всех этих банкиров из Сити и всех этих придурков, закончивших частные школы, пассажирами первого же поезда из Паддингтона. Ему тоже нужно было бы измениться, если бы их точка зрения стала официальной, потому что в Англии не было бы больше наркотиков, пьянки и беспорядочного насилия. Он стал бы новым человеком и надеялся, что его травма не будет признаком его неполноценности, когда дело дойдет до ломки костей.Все были счастливы, насколько можно было это ожидать при данных обстоятельствах. Альберт Мосс мирно скончался во сне, и тело его было обнаружено четырьмя днями позже, после того как мистер Фаррелл стал беспокоиться из-за того, что никто не отвечал на стуки в дверь Мистер Фаррелл был печален, но осознавал, что смерть приходит ко всем и к каждому, и что Альберт в загробной жизни, в которую он верил, столкнется с меньшими трудностями. По крайней мере он ушел мирно, во сне, и не был вынужден мучиться годами, лечась от изнурительной болезни. Он не умер от рака, не пролежал свои последние годы парализованным в результате удара. Он ушел с достоинством насколько смерть вообще подразумевает достоинство и оплатил свои собственные похороны. Цены взлетели до кеба с тех пор когда Альберт последний раз занимался этим вопросом, и мистер Фаррелл был рад, что эти прижимистые подонки из городского совета были вынуждены добавить к тому, что заплатил Альберт.Сосед Альберта снизу тоже был по-своему счастлив, потому что он испытывал сочувствие к старику, который воевал в Бирме и на Малайском архипелаге, но, тем не менее, ему не придется больше слышать его движения над головой. Это иногда доводило его до сумасшествия, когда мебель двигали в три утра и, когда он приветствовал мистера Мосса, тот не всегда отвечал дружелюбно. Он слышал, что старик верил в спиритизм, и, хотя не был суеверным и не верил во все эти глупости про призраки, сосед мистера Мосса не хотел бы, чтобы в его квартиру пришёл поболтать дух и решил остаться.Мишель Уотсон была еще более довольна из-за того, что мистер Фаррелл обнаружил тело через четыре дня после кончины. У нее могли бы быть неприятности, если бы труп не был бы обнаружен в течение месяцев. А местные журналисты докопались бы до этой истории. В национальных СМИ уже были широко освещены инциденты подобного рода, и такое положение вещей не выглядит хорошо, какие бы объяснения не были представлены. В то время как большая часть обвинений будет направлена на местные власти, социальные службы тоже подвергнутся проверкам, а это не сулит хороших перспектив в ее карьере, если ты, хоть и косвенно, связана с такого рода непростыми вещами. Она была амбициозной и знала, что у неё есть всё, что нужно для карьерного роста.

Поставив формы с тестом в духовку, девушка занялась глазурью, поджарила орехи пекан и закипятила молоко, добавила кокосовую стружку, попробовала и в кои-то веки не получила удовольствия. Глазурь была готова, и Майе не на чем было сосредоточиться, покуда тесто находилось в духовке.



Она вернулась к морозилке. В последнее время она была такой примерной, так держалась, и вот теперь, еще до полудня наливает себе уже вторую порцию за день. Но разве ситуация не чрезвычайная? Это видео выбило бы ее из колеи при любых обстоятельствах. Сейчас, когда она взвинчена и недосыпает, это совершенно невыносимо.

А ведь еще предстоял ужин с родителями Дэна.

ВЫЕЗД В НЬЮКАСЛ

Майя обожгла руку, вынимая противни из духовки. Она подержала ожог под водой, не обращая внимания на боль. Это позволило ей прийти в себя. Она принялась считать свои вдохи, убеждала себя, что не стоит зацикливаться ни на видео, ни на Фрэнке. Особенно теперь, в состоянии ломки.



– Боже, здесь потрясающе пахнет! – воскликнул Дэн, входя с холода. Его взгляд упал на ее ладонь, подставленную под струю воды. – Ты что, обожглась?

– Ничего страшного.

Я расстроен, голоден и говорю тёлке за стойкой вынуть палец наконец из зада и начать работать. Автобус должен был вскоре тронуться и у нас не было времени заниматься разной херотой. Забегаловка была набита пьянью, которые надираются сидя до закрытия, но нас обслуживали в первую очередь, потому, что это пятница и мы на пути в Ньюкасл. Идиотское время для выезда, но другого выхода нет, потому что мы должны туда отправиться – Челси играет на выезде, и мы часть большой команды. Марк убалтывает пару тёлок, и он определенно замутил с одной из них. Ее подруга остается свободной, но нам придется обойтись без них. Трах это трах, и никакая тёлка не сравнится с поездкой в Ньюкасл. Неужели мы предпочтём снять их и обслужить по полной программе? Полная смазка и банк, полный бензина? Проснуться с куском мяса грязной шлюхи на подушке завтра утром? Или открыть глаза в Ньюкасле с парнями в поисках джорди?Вечер холодный, а эти двое спят в теплых кроватях, которые согревают тёлки-однодневки. Нырнуть к ним в кровать настолько чертовски легко, что просто смешно, и к тому же тут не нужно никаких одеял с электрическим подогревом с этими двумя шлюхами. Долог путь до Ньюкасла, и все время подъем. Неизбежное похмелье и прерываемый ночной сон. Выбор такой – или в Ньюкасл или снять одну из этих девчонок. Позиция шестьдесят девять в меню. Выбор ясен. Баба, обслуживающая забегаловку, передает белый целлофановый пакет, и запах бьет мне прямо в лицо. Грибная лапша и кисло-сладкий соус. Выездной день особенный. Я говорю Марку бросить девчонок – будут ещё биксы, он улыбается, когда они посылают меня на хуй. Дает им от ворот поворот.Род снаружи сидит на крыльце. Мешал водку с пивом, и это сбило его с ног. А ведь знает, что мешать не следует. 0 нашем распоряжении пять минут, чтобы добраться до разворота на Хаммерсмит и перехватить автобус. Мы пускаемся в бег, я задыхаюсь, словно какой-нибудь жирный осел – выпитое вечером пиво плещется внутри, но я больше озабочен тем, чтобы не пролить еду, потому что она всегда проливается. Я добрался до поворота первым, а автобуса нет и в помине. Гарри Джонс и Нейл Китсон сидят на перилах, ограждающих вход в метро. Мы добрались вовремя.

Он выглядел обеспокоенным, но ничего не сказал, опускаясь на колени, чтобы развязать шнурки на ботинках. Должно быть, устал спрашивать, все ли с ней в порядке.

– Как дела с учебой? – поинтересовалась она.

– Продвигаются, – ответил он страдальческим тоном. Он был невероятным прокрастинатором, втискивая недели учебы в последние три дня перед экзаменами, и провел целый день за книгами, пока Майя убирала в спальне и поливала растения. Они планировали завести собаку, а это означало, что нужно избавиться от молочая с его ядовитым соком. Она сфотографировала трехфутовый суккулент с оранжевыми и малиновыми верхушками стеблей, а затем разослала его нескольким друзьям, чтобы выяснить, кому он нужен.

Она также отправила снимок своей тете Каролине, чья любовь к растениям передалась Майе. Tía[11] Каролина жила в Гватемала-сити, и Майя встречалась с ней всего один раз, но они общались на расстоянии на протяжении многих лет. Она была единственной связью Майи со страной, откуда был родом ее отец.

Затем девушка попыталась почитать, но вскоре сдалась и отправилась погулять, чтобы бездумно не шататься по квартире. Она прошлась по своему району, мимо зданий, очень похожих на то, в котором жили они с Дэном: с металлическими пожарными лестницами, поднимающимися по стенам, и кирпичными таунхаусами с бетонными верандами. Она проехала по Коммонуэлс-авеню до самого Бостонского университета, где училась, мимо круглосуточных магазинов и кафе с шаурмой, в которое часто заходила, затем продолжила путь к покрытой льдом реке Чарльз. Идя вдоль реки, мимо проносившихся бегунов и велосипедистов, она старалась не думать о Фрэнке.

Девушка вернулась домой впритык к моменту, когда уже нужно было выезжать. Дэн нервничал. Он согласовал визит со своим родителям несколько недель назад, не предполагая, что он опрометчиво затянет с подготовкой к экзаменам до последней минуты. Майя налила себе джин в чайную чашку и выпила его в душе. Она уже изгоняла Фрэнка из своих мыслей раньше и могла сделать это снова. Она не будет думать ни о нем, ни об Обри, ни о Кристине.

Она редко пользовалась косметикой, но в этот вечер густо нанесла консилер, создающий ощущение маски. На ней был ее самый красивый свитер кремового цвета из кашемира, коричневые вельветовые брюки и сапоги на низком каблуке. Она накрыла торт стеклянной крышкой в форме колокольчика, сунула в рюкзак кое-какую одежду и зубную щетку и принялась ждать у двери, пока Дэн искал свои ключи.

– Нашел! – Он влетел в комнату в разнокалиберных носках.

* * *

Машину вел Дэн. Выезжая из города в лесистую глубинку штата, они оба были погружены в свои заботы. Амхерст находился в двух часах езды к западу. Родной город Майи Питтсфилд – всего в часе езды, но эти два города очень сильно отличались. Питсфилд когда-то был шумным мегаполисом, но те времена закончились еще до рождения Майи. Город так по-настоящему и не оправился после закрытия «Дженерал Электрик» в 1970-х – 80-х годах.

Амхерст всегда бурлил благодаря заполнявшей его молодежи из пяти университетов этого района. Даже сейчас, несмотря на то, что зимой студенты разъехались, центр города казался более оживленным, чем центр Питтсфилда. Здесь не было пустующих магазинов. Молодые семьи и профессора входили и выходили из кафе и ресторанов «farm-to-table». Независимый кинотеатр рекламировал фильм, о котором Майя никогда не слышала.

– Еще минута – и у меня был бы инфаркт, вашу мать. Род появляется самым последним. Я злюсь.- Это потому, что ты за Челси.Марк – скоростной парень, когда рядом старая команда. Не привык убегать. Жиды могут поставить в этом виде новый мировой рекорд.- Не знаю, что я вообще делаю здесь, когда мог бы сидеть дома – тискать биксу.- Потому что ты – фан Челси. Как бы то ни было, это избавит тебя от уколов венерологов. Те двое – те еще девки. На твоем месте я бы держал свой член от них подальше.- Трудно поверить, что ты удержался бы, – говорит Марк.Я слышу, как бьется мое сердце- По крайней мере, ты до сих пор жив. Я в тебе сегодня не был уверен. Ты, парниша, принюхиваешься к каждой птичке, как только тебе выпадает шанс.- Да бросьте вы ребята. Мы пока еще не на футболе. Просто мне надо было как-то убить время. Дайте мне передохнуть, мозги привести в порядок.- Ты должен начать поднимать гантели, заняться бегом.- Как ты? Я прямо вижу тебя в спортзале, таскающим железяки.- Я же женат, приятель. Чего ждать, после того как наденешь кольцо на женский палец. Женись и никакого значения не будет иметь, в какой форме твое тело. Мэнди любит меня за мои мозги.- Какой еще мозг, твою мать? У тебя только одни мозги и они болтаются у тебя между ног.- Вот там с ними я и делаю мои упражнения. Пятнадцать раз за ночь. Регулярно, как часы. Я секс-машина. Работающая на пиве и готовая сурово оттрахать ее. Пятнадцать раз за ночь, каждую долбанную ночь безотказно.- Точнее говоря, раз в месяц. Один раз в месяц, по крайней мере с Мэнди, На самом деле ты тайный свиноёб.- Отвали. Единственный секс, которым ты занимаешься регулярно, – это со своей правой рукой. И я слыхал, что в последнее время и это не получается.Десять минут такой перебранки между Родом и Марком. И автобус снялся с места. Рон Хокинс, бывший скин, сидит за рулем. Рядом с ним Харрис, Капитан корабля во главе отборной команды. Мы забрались в автобус, и нам осталось только раз остановиться, чтобы подобрать ребят на Хангер Лейн. И затем – на несчастный север. Мы уселись сзади. Это классный автобус с туалетом и видео. На экране – «Бегущий по лезвию бритвы». Я видел это кино раньше, но без разницы, потому что фильм хороший. Сплошные роботы и путешествие во времени. Особенно язык и новая порода людей. Немного напоминает Лондон, вообще-то. Мутанты под землей. Харрис говорит, что у него есть пиратская копия «Заводного апельсина». Можно ее посмотреть позже, если хоть кто-нибудь не заснет после Бирмингема.Я сижу у окна и делю еду. Вкус приятный. Китайцы знают, как готовить. Они и индийцы. Лучшая жратва, которую можно получить. Я открываю банку пива и смотрю, как мимо проносится Лондон. Мы едем мимо закрытых пабов, забитых остановок и жалких пар, двигаясь к Вестерн Авеню. Оттуда прямо на Хангер Лейн. Около десяти парней стоят у входа на станцию рядом с парадом магазинных витрин, и автобусе Харриса не осталось ни одного места. Хорошая новость для бумажника этого пария, впрочем, он всегда неплохо зарабатывал этими рейсами, потому что достаточно людей уважают его способность носом чуять неприятности. Мы огибаем Северное кольцо, выезжаем на Ml, движемся на север. Мотор постепенно набирает мощность. Движок уверенно шумит. Рон отжал педаль газа до упора, а роботы «Бегущего по лезвию бритвы» заполнили экран. Человек против машины. И я хотел, чтобы роботы превратили Гаррисона Форда в кровавую кашу. Хотел, чтобы этот хуй выплюнул раздробленные зубы. Я знаю, каким будет конец, но всегда надеешься, что на этот раз все будет по-другому. Вдруг не будет хэппи-энда каким-то чудом. Голова Рода откинулась назад, и он крепко спит. Видит во сне Мэндн. Я толкнул Марка и наклонился к полу. Свяжем шнурки ботинок Рода вместе. Этот козёл заслуживает этого, пусть на будущее не мешает водку с пивом. Марк передаёт мне зажигалку, и я поджигаю шнурки. Пламя разгорается, и через двадцать секунд дым валит из его кроссовок. Этот мудак так и не проснулся. Должно быть видит сладкие сны. Мэнди, получающая свою пятнадцатую порцию за ночь. Род будет таким вымотанным, когда он кончит, что не сможет играть в пожарного. Он как чучело, которое поджигают на карнавале, а его идиотская улыбка не исчезает.- Род горит. Рот горит, – Марк напевает на мотив «Горящего Лондона».- Позвони пожарникам. Позвони пожарникам.- Огонь. Огонь. Огонь. Огонь.Ребята, сидящие на задних сидениях, подхватывают мотив.Фэйслифт, псих из Хейса или какой-то другой строительной площадки Западного Лондона, наклоняется вперед. Хлопает Рода по плечу, говорит, что он изображает Гая Фокса. Сначала Род не понял. Растерянно смотрит вДом, в котором вырос Дэн, был большим и выглядел современным, с острыми углами и окнами от пола до потолка, затененными живой изгородью. Снега здесь было больше, чем в Бостоне, и он покрывал лужайку тонким белым одеялом. Отец Дэна появился из двери, когда они выходили из машины.

округ, Хваченный врасплох, с опущенными штанами, Мэнди Зашивает его, почему он остановился… В конце концов замечает дым и смотрит вниз. Паникует. Бьет ногой по сиденью впереди – может спалить весь автобус, если его не остановить. Все вокруг ржут, даже Фейслифт. Хотя смех такого типа может означать все что угодно.- Вы все пидоры. Хотите, чтоб мы все сдохли? Сделать мою дорогую жену вдовой с пятью голодными ртами, которых надо кормить?- У тебя нет детей. – Марк выглядит так, словно его голова готова стартовать в космос. Так он хохочет. – Пятнадцать раз за ночь, и ты не сможешь даже заставить свою женщину приготовить пудинг.- По крайней мере, я не какой-нибудь извращенец, занимающийся рукоблудством.- Твоя женитьба может быть просто прикрытием. Женился на тёлке и сбил нас всех с толку. Тайный охотник за мужскими жопами – вот кто ты такой. Ёбаный пидор у нас в автобусе, ребята! Нехорошо получается, не так ли? Это преступление, за которое вешают.- Забейся в клозет и дай пятипальцевой вдове ее порцию.- Пошел ты на хуй!Род матерится и бьёт ногой, пытаясь сбить пламя. Языки пламени поднялись уже сантиметров на двадцать. Разгораются с каждой секундой. Но он сбивает пламя, потратив немало труда, и начинает наезжать на меня Бог знает по какой причине. Как он догадался, что именно я его поджег, не знаю.- Не сиди здесь с тупой улыбкой на лице. Что, этот мудак рядом с тобой хочет тебя трахнуть в задницу? Поэтому ты такой довольный?В конце концов Род увидел и забавную сторону всего этого дела, и весь автобус трясётся от хохота. Даже Харрис и Рон, водитель, которые больше всех были заинтересованы, чтобы в результате нашей поездки автобус не превратился в сожженную кучу железа, вывезенную на отвод основной дороги. Просто наше охуенное счастье. Автобус мог превратиться в хлам ещё до Уотфорда. Но Род – настолько не в духе и слишком вымотан, не жаждет мести, что меня устраивало, потому что я и сам не настроен на нее. Он ведёт себя как настоящий белый человек. Принимает удар и снова засыпает. Я тоже чувствую себя, как будто бы меня разделали на живодерне. И хотя я в настроении продолжить дурковать, все-таки не хотел бы, чтобы в свою очередь Род также со мной пошутил. Банки с пивом ходят по кругу, а Фейслифт припал к бутылке качественной водки. Татуировки докрывают его руки, брюхо вылезает из джинсов. Ходячий стереотип футбольного болельщика на борту. Остальные психи, но прилично одетые психи. Фейслифт завелся и ноет про Черного Пола и Джона. Напился, но они крепкие парни и делают дело. Он узнает об этом очень скоро, когда джорди накинутся на нас. Джорди всегда выступают против Челси. Они не сборище лузеров.. Должен признаться, Фейслифт мне не нравится, но я не хотел бы перейти дорогу этому мужику. Он тянул девять месяцев за то, что уделал разбитой бутылкой мужа своей сестры во время драки в бильярдном клубе Хейса. Поэтому он вряд ли будет колебаться, если захочет разделаться со случайным знакомым. Говорит, что в драке ему повезло и пришлось порезать этого парня разбитой бутылкой. Побежал домой, а друзья жертвы окружили дом, пытаясь выбить дверь, и в это время появились мусора и повязали его. Говорит, что единственный раз в жизни он обрадовался, увидев этих подонков, хотя он знал, что у брата спрятана винтовка, и он бы использовал ее без проблем. Надо быть немного психом – воспринимать жизнь так серьезно, а Феслифт – тот тип людей, который повторяют свои ошибки. Тюрьма Делает таких людей еще хуже. Добавляет горечи каждому, кто опускается и заставляет участвовать в процессе еще более ёбнутым, чем раньше. Никому не нравится смотреть на чье-то порезанное на куски лицо, даже если человек самый настоящий мудак и заслуживает этого, и можно ещё как-то понять, когда кто-то, взбесившись, режет рожу незнакомцу, но не мужу своей сестры. Нужно иметь какие-то моральные нормы, иначе ты никто.Все шоссе одинаковы ночью. И тебе не доведется усидеть бесконечные поля зеленой Англии и великолепные пейзажи, потому что темнота покрывает жилые поселки и мертвые заводы. Города живых мертвецов: Дерби и Вулвер-хэмптон, а затем до Лидса и Хадерсфилда Англия полна дерьмовых городов. Мест, таких как Барнсли и Шеффилд Их нельзя сравнивать с Лондоном. Мы, лондонцы, сами по себе и не относимся к остальной Англии. Северяне ненавидят нас, и мы отвечаем им тем же. Для них мы просто куча показушников, подонки кокни. Они думают, что мы все хамы, типа Майка Болдвина, из-за того, что обращаемся с ними как с деревенскими простофилями, несмотря даже на то, что они живут в суровых засранных местечках. Две страны в одной. Думающие по-разному. Хотя когда мы на футбольном стадионе, на самом деле мы все одни и те же.Представь себе, ты едешь болеть за сборную Англии на выезде и северяне превращаются в людей. Немного похоже на героев фильма «Бегущий но лезвию бритвы». Андроидные парни из Йоркшира становятся другими личностями, когда ты в Польше или в другом восточноевропейском рабском государстве. Когда ты сталкиваешься с парой тысяч бешеных поляков, стремящихся отправить тебя в другой мир, вид толпы жирных подонков джорди, бегущих к тебе на помощь, снимает все проблемы. Это странное чувство, и тебе приходится подталкивать себя временами, чтобы не потерять его. Ты осознаешь, что дерешься с парнями, у которых тот же самый менталитет, но это не останавливает тебя. Если сесть и проанализировать, все это закончится тем, что все потеряет смысл. Логика тут ни при чем. Просто вычеркни это из головы и наслаждайся. Болеть за Англию совсем другое дело, и тут приходится вспоминать о приоритетах. Если ты увидишь знакомое по Польше или Венгрии лицо на игре в Англии, то, очевидно, тебе не захочется набить ему морду. Ты как-то попытаешься избежать этого. Впрочем подобная ситуация вряд ли возникнет. Но если такое случится, я скажу свое слово и попытаюсь защитить такого парня. Если не смогу, так тому и быть. Но это заставит меня чувствовать, как будто кто-то меня поставил по стойке смирно прямо на стадионе. Автобус, который мчится на север, не лучшее место для подобного рода размышлений. Ни к чему это. Ты просто хочешь получить свою порцию веселья, и это все.- У Арсенала было несколько моментов, – Фейслифт держит совет, сидя за нами с Мартином Хоу и с парнем, который служил в морской пехоте. Кажется, его зовут Дэйв Кросс.- Они никогда не сделают Миллуолл или Вест Хэ.м, -говорит Дэйв. – У них в составе слишком много гребанных ниггеров.- Без черных не обойтись.- Не так, как чертов Арсенал. У них – всё ребята из Финсбери Парка и Севен Систере. «Педди» не слишком хорошо играют в наши дни.Чёрный Пол – на переднем сиденье автобуса. Трудно сказать, прислушивается ли он. Он и Фейслифт на многое смотрят другими глазами, и однажды это во что-то выльется. По крайней мере, Билли держит рот на замке. В нашей толпе есть несколько ниггеров, но пара, которая здесь с нами в автобусе, достойные ребята, вполне и даже больше. Это связано с географией более, чем с чем-либо другим. Чёрный Пол встает и идет по проходу автобуса. Фейслифт бросает на него взгляд, который ни о чем не говорит. Их взгляды сталкиваются. Молчат. Чёрный Пол идёт отлить. Фейслифт, глотнув водки, говорит, что он мечтает размазать по стенке несколько этих муданутых джорди.Я продержался весь «Бегущий по лезвию бритвы», но заснул перед самым началом «Заводного Апельсина». Следующая осознанная картинка, это как я уже щурился и мигал заспанными глазами при взгляде на взошедшее солнце. Я никогда не помню своих снов, что вполне меня устраивает, и эти провалы в сознании заставляют ночь пройти быстрее Я, казалось, проспал всего несколько минут, и как только вытянул затекшую шею, почувствовал себя прекрасно Протер глаза и посмотрел в окно. Понятия не имею, сколько сейчас времени, и хрен его знает, где мы находимся, но автобус стоял, и снаружи перед моим взором предстали зеленое поле и голубое небо. Фейслифт стоял посреди этого поля с пустой водочной бутылкой, отливая накопленное за ночь. От травы поднимался пар. Этот парень – настоящее быдло. Если бы он не был таким крутым в драке, он стал бы для нас ходячей занозой в заднице.- Моча остановила парней. – Харрис выглядит свежим, как маргаритка, но все маргаритки уже зассаны Фейслифтом. – Пришло время вдохнуть немного свежего воздуха. Последняя остановка перед Сандерлэндом.Я поднялся и вышел наружу. Бодрящая утренняя прохлада, на которой так приятно отливать. Максимум облегчения. Настоящий оргазм мочевого пузыря. Гораздо лучше, чем этот обработанный химией толчок в автобусе, который толком и не работает. Я смотрел на раскинувшиеся передо мной поля, щебетали птицы, легкая дымка застилала сочную траву. Виднелись изгороди и старые дубы. В отдалении стояла пара домиков в окружении зеленых деревьев. Сбоку от одного из холмов паслось стадо коров, и когда я посмотрел на небо, то увидел бесконечный купол восхитительно голубого, со всеми этими плывущими по нему странными маленькими облаками. И затем посмотрел на этого татуированного мудака из Хейса, бредущего назад к автобусу. Он швырнул пустую бутылку в кустарник. Раздался звук разбитого стекла, и несколько коров, стоявших поодаль, повеКарл, более тяжелая и светловолосая версия Дэна, был учителем пятого класса и популярным местным поэтом. Очевидно, ученики любили его, и Майя могла понять, почему. В нем ощущалась такая же открытость и теплота, как у Дэна. Приветствуя своего единственного ребенка, мужчина расплылся в широченной улыбке, затем пожал Майе руку и повел их на кухню через прихожую с высокими потолками.

рнули свои головы в нашу сторону. Они, наверное, подумали, что этот парень действительно мудак, поступая подобным образом в таком восхитительном сельском уголке.- Да, парни, хорошее жарево бы не помешало. – Фейслифт вытирает ладонью свое лицо. – Люблю гасить джорди на сытый желудок.Некоторые из ребят, стоящих вокруг и писающих на траву, смеются, потому что он выглядит, как нечто, напоминающее газетную карикатуру. Фейслифт, конечно, время от времени играет на публику, потому что мы все понимаем разницу между этим уголком Англии и нашими собственными жизнями. Но не надо трактовать это в извращенном смысле. Мы просто остановились, облегчились и вернулись обратно в автобус. Мы без раздумий оставили позади себя пустые бутылки. Некогда распускать сопли по поводу природы и романтики. Начнешь думать об этом – и ты состаришься раньше времени. Возможно, мы и считаем себя дерьмом, не заслуживающим чего-то хорошего. Автобус тронулся с места.Идея раннего начала заключалась в том, чтобы забуриться в один паб в Сандерлэнде, где Харрис организовал сборный пункт. Планировалось встретиться с несколькими фирмами Челси, опрокинуть несколько шербетов, затем сесть на поезд до Ньюкасла. Таким образом эти подонки-джорди не будут знать, откуда мы прибываем, и полиция не будет ошиваться вокруг, разыгрывая из себя большого брата. Парни Ньюкасла будут стоять в своих дурацких кепках и трясти выпирающими от «Ньюкасл Браун» пивными животами, как вдруг – дымовая вспышка – и Челси обрушивается на них как лавина. Вот такая, во всяком случае, была идея.Пока легавые будут поглаживать друг другу задницы дубинками, им не останется ни хуя, кроме нескольких толстых джорди, которых придется соскребать с тротуара. Харрис достойно организовал день, и если все пойдет, как он планировал, уже к трем часам кое-кому будут проломлены бошки. Местное мудачье заслуживает этого за весь немыслимый безмазовый треп, который они вечно несут. Если план мастера сработает, то получится смачная сшибка.Я чувствую себя великолепно, нет даже намека на похмелье. Бодун в обязательном порядке снимается лагером, и несколько банок разбавленной мочи помогут преодолеть обезвоживание. Род проснулся и мычит о своих обожженых ногах, которые в общем-то не выглядят таковыми для меня. Марк пялится в окно, наблюдая за проносящимся ми мо миром. Я – свежий как огурчик, но ванна бы не помешала. Не нравится мне махаться немытым. Не могу понять всех этих грязных хиппи, покрытых вонючей коркой ублюдков.- Впереди легавые, парни, – предупреждает Харрис. -Пригните головы. Притворяйтесь, что спите, ну в этом духеДа, пришло время почитать книжки. Восемь утра в субботу, мимо нас проезжает полицейская машина с мигалкой, выходит вперед, и легавые окидывают нас подозрительными взглядами. Может, пронесет, но вроде вляпались, наш автобус остановили за углом. Копы выходят и начинают говорить с Роком. Он смотрит назади усмехается. Мы сидим с непроницаемыми лицами, вполне достойные прихожане, спешащие в церковь. Можно пропеть хором мальчиков несколько молитв. Рои вырубает все еще работающий мотор и возвращается к разговору с легавыми. Харрис сидит впереди, как на раскаленной сковородке. Я уже ощущаю жар.- Вот и все, что нам, на хуй, требовалось, – качает головой Марк. – Что мы будем делать теперь до трех часов? Надо было все-таки трахнуть прошлой ночью ту биксу. Эти козлы, наверное, пошлют нас назад в Лондон.- У нас есть билеты, – замечает Род. – Возможно, это просто проверка. Как они могут знать, что мы прибудем в Сандерленд в это время, когда Челси играет с Ньюкаслом в три?Действительно удивительно. Мусоров, должно быть, предупредили заранее. Наводит тебя на мысль о копах, работающих под прикрытием, и о десятилетних приговорах. Гайки закручиваются все круче, и серьезные фирмы должны фильтровать народ и вышибать подозрительных Ты обязан знать своих людей, должен прошататься с ними какое-то время, и к любому новому человеку, возникающему в команде из ниоткуда, всегда нужно относиться с подозрением. . Надо быть осторожным. Если ты не стоишь за клуб, то можешь сьебывать. Рои спорит с легавыми, поднимает руки к небу, затем возвращается обратно к автобусу. Он что-то говорит Харрису, который затем объявляет нам, что эти гады де пускают нас в Сандерленд. Они сопроводят нас на станцию техобслуживания, где мы сможем позавтракать, затем в какой-то паб за пределами Ньюкасла, где они будут держать все челсинские автобусы, пока не настанет час до матча. Каким-то образом просочились слухи, и они хотят увериться, что Челси не погро– Что предложить вам выпить? У нас есть любимый «дайкири» Греты, а еще вино и газированная вода.

мит со страшной силой Ньюкасл.Мы ничего не можем сделать, нам остается только сидеть, строя из себя воплощенное спокойствие. Мы не знаем, получили ли легавые обстоятельную информацию о встрече мобов, или же просто им простучали, дескать, что-то где-то планируется. Довольно стремно. Словно за тобой наблюдают и записывают все твои разговоры. Такое впечатление, что ты вообще ничего не можешь сделать в эти дни без стукачей и шпионов, пишущих акцию. Если за тобой не наблюдает видеокамера, то наверняка рядом шныряет какой-нибудь тайный пиздеж под прикрытием, снимающий информацию. Похоже на существование при какой-нибудь южно-американской диктатуре, в таком вот духе.Полицейская машина трогается, и мы следуем за ней, э за нами еще пристраивается мясовозка. Охуенная шутка. Их бешено крутящиеся мигалки словно свидетельствуют с том, что мы какой-то вирус, который ни в коем случае нельзя допустить до местного населения. Мы – прокаженные Они считают нас вшами и будут обращаться с нами так, как захотят. Мы проезжаем мимо зеленых лугов и заброшенных домов и, наконец, прибываем к станции. Ни хрена не врубаюсь, где мы оказались. День конкретно пошел неправильно.- Должен был я выебать ту биксу прошлой ночью, продолжает бубнить Марк свою поебень, потому что он полюбому не пропустил бы выезд в Ньюкасл. – Вместо того чтобы мне отсосали, я застрял тут с вами, козлами, и английским завтраком на шоссе.Мы входим в забегаловку при станции, я сажусь за стол и принимаюсь за традиционное английское утреннее жарево. Дороговато, конечно, но мы не скулящие нищие и не жалуемся. Мы все зарабатываем бабло, и его на что-то надо тратить. Несколько семейных пар с детьми довольно нервно поглядывают в нашу сторон}^, но хрен его знает, что им там приходит в голову относительно нас. Да, правда, мы раньше устраивали пару хороших махаловок в придорожных закусочных, но то было давно, к тому же такие места легко пасут легавые, и тебе надо держать ухо востро. Ты можешь закончить в кутузке. И даже несмотря на это, когда подъезжает автобус другой команды, вы должны заняться делом, если они при интересе, иначе вы будете выглядеть как кодла лохов. Легавые держат над ситуацией свечку. Они знают, что делают.Мы видим, как прибывает в сопровождении полицейского эскорта еще один автобус, и выходим посмотреть, кто и откуда. Наверняка Челси, но мы проверяем название, чтобы понять, орава ли это малолеток или же другая фирма. Выясняется, что это автобус из Слау. Микс матерых бивней и молодых парней. Мужикам порядком за тридцать, мы знаем их в лицо, а некоторых по именам. Эти парни годами были при деле и сопли по полу не размазывали.- Ну как делишки, чуваки? – Дон Райт навис над столом. Должно быть, ему уже стукнуло сорок, если не больше. – Легавые обложили нас, как будто знали, что все мобы собираются в Сандерленде.- Наводит на мысль, кто же настучал в их контору? – Марк щелчком кидает фасоль через весь стол в Рода. – Похоже, что нас ждет долгое ожидание трех дня.- Все пошло как-то не так. – Дон отправляется за своим завтраком, глаза у него остекленевшие.- Этот чувак – настоящий шизфреник, – говорит Род. -Раньше работал в морге, или как там они его называют. Тыпогляди на его глаза. Словно он пьян или обкурен, но вообще не от мира сего. Надо окончательно потерять башню, чтобы работать в морге со всеми этими мертвыми телами.- А я слышал, что он был грузчиком. – Марк оставляет в покое фасоль. – Даже Дон Райт не смог бы работать в морге. Ты должен быть больной на всю голову, чтобы так жить.Я видел, как он в свое время прыгнул на башку какого-то мудака из Лидса. Чувак лежит холодный, а он использует его кумпол как трамплин. Вот это настоящая работа по повреждению мозга. Меня не парит перехлестнуться с кем-то, но пытаться расколоть их головы надвое, как кокосовый орех, это уже за пределами понятий о порядке.Я попытался подумать, на что же это похоже – работать в морге. Они выкачивают из мертвых кровь, и перед твоими глазами предстает всевозможная мясорубка – скорбный результат всех этих дорожных аварий и прочего зверства в том же духе. Тебе начнут сниться трупы, и твоя крыша поедет в ад, далеко и надолго. Чисто предположим, что ты не будешь думать ни о чем другом, кроме как скакать на башке какого-нибудь козла, после того как ты видишь перед собой разрезанные надвое тела каждый раз, когда приходишь на работу. Единственное из еще более худшего, что я только могу предположить, это работать палачом или наемным убийцей. По крайней мере, ты хоть не мочишь людей в морге. Я внимательно наблюдал за Доном Райтом, погрузившимся у стойки в меню, и только диву давался.Еще два часа такой волыны, и нам остоебенило болтаться как говно в проруби. Подогнали еще пару автобусов, и мусора объявили о своей готовности сопроводить нас в паб, о котором они так упорно трепались. Мы сели обратно в автобус, и тут произошла очередная задержка из-за ожесточенной перепалки легавых с водителем автобуса Слау. Оказалось, что многие бивни просто вызвонили себе частных таксистов (кэбы) и ненавязчиво смылись. Полиция пришла в состояние дикого бешенства Они хотели точно знать где назначен общий сбор, но никто не сказал им ни слова. Они ссали против ветра. Не могу точно сообщить подробности и последствия.Мы подскочили как ошпаренные, матерясь и проклиная себя, что нам самим не пришла в голову такая прекрасная идея. Бог ты мой, со стороны это выглядит ясным как день – вся станция техобслуживания быстро пустеет и целый конвой таксистов-частников прорывается в Сандерленд с мобами на борту Мы сели и должным образом выразили восхищение крепкими нервами этих чуваков. Хрен его знает, чем для них все закончится этим днем, но их поступок прекрасен. Мы прибыли к большом пабу, стоявшему в стороне от дороги, и в течение пары часов это место кишмя кишело Чеки. Все принялись напиваться как черта, и стены заведения просто завибрировали в такой атмосфере. Мы взяли несколько шербетов и смотрели, как легавые топчутся снаружи на парковке со всеми их мясовозкамн и собаками. Похоже, в этой стране творится полный беспредел. Что вообще случилось со свободой передвижения и выбора? Так было всегда, насколько я предполагаю, но время от времени осознание этого выбивает тебя из колеи. Около двух часов они очистили паб, и мы -целая армада автобусов с воющими мигалками вокруг -двинулись в Ньюкасл.Мобы местных уже ошибались в полной готовности и показывали нам «дрочилы», когда мы въехали в город и остановились у Сент-Джеймс Парк. Автобусы встали, где было сказано, и мы вступили в феодальные владения Ньюкасла. Несколько джорди распевали песни вниз по улице, но не делали никакой попытки броситься на нас Мы зашли на площадку без всяких напрягов, и саппорт Ньюкасла зашелся в крике «Вынесем Лохов». Дон Райт и другие уже сидели на трибуне, и у самого чувака под глазом красовался огромный фингал, а костяшки были сбиты.Он смеялся и рассказывал нам, как бездарно мы пропустили реальный махач. Он был доволен, как сытый кот, Сказал, что они слиняли из того подставного паба и две сотни сильных ребят из разных фирм ворвались в Ньюкасл без полицейского эскорта и бросились сразу к одному из пабов в городском центре. Джорди были немало изумлены, но быстро собрались вместе, и получилась знатная стенка на стенку. Он сказал, что деньги, потраченные на частных водил, того стоили. Такое путешествие – благо для души.