Из магазина доктор проследовал в главный зал регистратуры сквозь вторые стеклянные двери. Он сказал «Привет!» женщине, сидящей за столом, и слился с толпой последних посетителей этого дня, заметив худую девочку, сидящую на одной из лавок. Она спорила с пожилым мужчиной, который мог быть ей отцом. Выглядела она как зависимая от наркотиков. Естественно, доктор подумал не о моральном аспекте. Героиновая зависимость — это болезнь, и страдающие ей люди заслуживают сочувствия, а не порицания. Тем не менее, это заболевание является ярким примером личностной слабости, которая поражает определенную группу граждан, большинство из которых вынуждены выполнять тяжелую работу. Проходя мимо, он улыбнулся девочке, и она улыбнулась в ответ.

Кафетерий был закрыт. Здесь он часто сидел, наблюдая за людьми, которые пришли повидать родственников и друзей. Это было важной составляющей его работы — знать ритм повседневной жизни. Больные значили для мистера Джеффриса гораздо больше, чем обслуживающий персонал. Здесь он видел своих пациентов в их наилучшей форме. В их славе. Кстати, в кафетерии превосходно обнажалось и поперечное сечение работников больницы.

Разные больницы — разные потребности. До своего сегодняшнего назначения он работал на южном берегу, больница обслуживала самую разную клиентуру. Местное население в основном составляли пожилые, и это отражало природу заболеваний, с которыми имели дело. В свою первую зиму на этой работе доктор Джеффрис был свидетелем эпидемии гриппа, прокатившейся по стране, — больше всего от нее пострадали старики. Величайшая растрата ресурсов и неотвратимый результат. Персонал находился под невыносимым давлением. В самые короткие сроки необходимо было наилучшим образом разобраться с ситуацией. Просчитать любые непредвиденные обстоятельства. Случались и вспышки других заболеваний, которыми страдают люди в пожилом возрасте. Он изучал их природу и результаты, его экспертиза была неоценимой. Средства были вовремя мобилизованы, деньги сэкономлены и разумно распределены.

По дороге в офис мистер Джеффрис почувствовал прилив гордости. Коридоры вокруг него скучны, лишены жизни, но в офисе он сделал все по-своему. Его кабинет выглядел настоящим прибежищем, тем местом, где он мог работать, зная, что его не побеспокоят. Интеллектуальный рай в материальном мире. Он отпер дверь и вошел внутрь. Маленькая, но удобная комната. Просители много чего могли сказать в адрес Министерства здравоохранения, но оно тем не менее работало. Против недовольных, конечно, это акт примирения, и пересматривать ситуацию уже поздно. Особенно после того, как государство справилось с проблемой.

Мистер Джеффрис включил лампу и на мгновение замер, чтобы полюбоваться видом Акрополя на своем календаре, он обожал этот вид. Затем он дотронулся руками до колонн на изображении. Представил ауру Афин и подумал о клятве Гиппократа. Вспомнил кондиционированную прохладу «Хилтона». Включил компьютер и уселся за работу.

Это был тяжелый день, и Руби выбилась из сил, когда добралась до дома. Прошлой ночью она спала всего несколько часов, и сегодня ей следовало бы оставаться дома с пультом в одной руке и кружкой с какао в другой, вместе с командой телеведущих патрулировать самые известные улицы Британии, следить за самой собой из прицельного окна вертолета, стрелять в паб в шоппинг-центре, выгонять криминальные элементы, но ее не волновали эти войны рейтингов, завтра у нее выходной, и теперь она пойдет развлекаться. Она приняла душ и вымыла голову, накрасила ногти на руках и на ногах, нарядилась перед зеркалом. Вне работы ее жизнь била ключом, она жила полной жизнью, усталость уходила прочь, сладкий мандраж приходит ровно в тот момент, когда она запрыгивает на заднее сиденье, усаживается рядом с Полой.

Машину вел Дез, его брат-близнец Дон сидел на пассажирском сиденье, и когда они сорвались с места, радио орало на полную громкость. Дон был наглым мальчишкой, всегда строил какие-то планы, мошенничал с картами, путал королей и королев, черви и бубны, готовился к новой жизни и карьере международного карточного шулера. Скоро он отправится в Монте-Карло, чтобы помочь этим денежным мешкам без подбородков избавиться от излишков своих миллионов, и пока что он еще не ошибался в своем шулерстве. На той неделе ни гроша, а завтра золотой алтын. У него всегда были мечты, он все время ждал каких-то приключений. А поскольку Дон всегда был наглым Перки, то Дез был умеренно-либеральным Пинки.[13]

Для Руби и Полы близнецы были просто парочкой отличных ребят, любителей повеселиться.

Руби не слышала слов Полы, потому что музыка была оглушительной, но они все же кивали друг другу и вертели головами, заранее точно зная, что подразумевалось в разговоре. Так оно и происходило, в пабе или клубе, они говорили часами, не слыша ни слова, вместо этого просто читали мысли друг друга. Пинки и Перки ничего не понимали в этих экстрасенсорных штуках, они просто были сделаны из другого теста, и даже если они выглядели одинаково, их невозможно было спутать. Нельзя отправиться куда-то погулять с Дезом, а под конец по ошибке оказаться с Доном. Не то чтобы Руби представляла кого-то из них в своих женихах, они были просто ее друзьями, но она знала, что так тоже иногда происходит, тогда, когда она еще училась в школе, и ее лучшая на тот момент подруга, Вив, встречалась три месяца с парнем, а потом узнала, что тот делил ее со своим братом-близнецом. Это было отвратительно, это было почти что изнасилованием, но Вив над ними сама потом зло подшутила, просто растоптала их, это выглядело как злая шутка над ними обоими, она рассмеялась в лицо своему бойфренду после того, как занималась сексом с его братом, и притворилась, что она все это знала с самого начала и предпочитала секс с его братом, а самое смешное было, что он начал ревновать и оскорблять ее, не смог перенести того, что дичь поменялась ролями с охотником, а потом она рассказала своему собственному брату о том, что случилось, добавила несколько лишних подробностей — что они оскорбляли ее и разболтали про это всем на свете.

Брат Вив, Бобби, был из того сорта психов, у которых много таких же знакомых-психов, так что она заранее имела некое представление о том, что последует за этим. Бобби разыскал близнецов и изрезал ножом от Стенли. Руби не видела, как это произошло, но она очень хорошо знала, что такое порезанное лицо, знала, какие ужасные вещи может сделать одно человеческое существо другому, не говоря уж о шоке, которым сопровождается такая травма. Она ненавидела насилие. Это было неправильно — то, что близнецы сделали с Вив, но нет никакого оправдания резать кого-то и калечить на всю жизнь.

Бобби был симпатичным парнем, она даже когда-то была в него влюблена, по крайней мере, до тех пор, пока он не покалечил близнецов. Она встретила одного из них на улице месяцем позже, и шрамы на его лице привели ее в ужас. Теперь она уже не думала, что это выглядело безобразным, но в пятнадцать лет у нее были совсем другие представления. Когда работаешь медсестрой, на многие вещи начинаешь смотреть по-другому. Теперь шрам для нее значил только след от процесса заживления раны, нечто магическое, почти волшебство. Дело в том, что Вив не переживала о том, что с ней случилось. Она представляла себе близнецов фактически одним человеком. Она этим даже гордилась. Но вся эта жестокость, ножи и стекла, это все-таки редкие случаи, если сравнивать с тем добром, которое продолжает твориться, с тем, как люди помогают друг другу и общаются друг с другом.

Насилие не было только физическим проявлением, это было еще и ментальным процессом, да, и ей нужно верить в мир и любовь, и это совсем не значит, что она тупица. Ты легко можешь понять, что палки и камни могут сломать тебе кости, но их можно срастить, а слова — они действительно ранят твою душу. Слова разрастаются у тебя в памяти как раковые клетки, глыбы протухших мыслей, которые просачиваются в твою кровь и разносятся по телу, разрушая все на своем пути. Насмешка от кого-то из знакомых, горькие и хлесткие до боли слова, но каким-то образом преподнесенные якобы с любовью, и когда ее мама заболела, у нее начались неожиданные и яростные приступы гнева. А есть еще просчитанная злоба, яд незнакомцев, снобы, которые смотрят на тебя с высоты своего носа. Те, облеченные властью. Некоторые люди используют кулаки, другие — язык. Она хотела бы знать, что сейчас с близнецами и что думают люди, глядя на их шрамы. По меньшей мере, ты можешь поработать над своими манерами, сделать себя лучше. Вот это она и пыталась сделать, старалась изо всех сил, чтобы никого не разлюбить, видеть во всех только хорошее и понимать причины человеческих поступков.

Дез и Дон совсем не были похожи на тех близнецов, теперь она даже не помнила их имен и считала, что хорошо разбирается в людях. По крайней мере, в большинстве случаев. Дезмонд и Дональд — это старомодные имена, может быть, так в их семье называли много поколений мальчиков, и она представляла, как она назовет своих детей, если, конечно, они когда-либо у нее будут, если она встретит любовь своей жизни, и Пола наклонилась и спросила, права ли она, Руби кивнула, она чувствовала себя превосходно, прекрасно, искренне, и они широко улыбнулись друг другу, ей так стыдно, что она не принесла с собой диск, ей не нравилась вся эта чушь, которую крутят по радио, это более тяжелая музыка, чем та, которую она обычно слушает, но она не ныла, вовсе нет, она была из тех женщин, которые легки и обходительны, ей казалось, что она ставит мальчишек в затруднительное положение, когда просит подбросить ее до дома. Она верила в равные возможности, свет вокруг глаз Полы дрожал, как мыльный пузырь, который ты, взболтав жидкость в чудесной бутылочке, надуваешь сквозь соломинку, кружки света выходили из ее глаз и наполняли атмосферу, выпадали из окна, и сама Пола была солью земли, для нее было пыткой бороться за себя в этой жизни, но она никогда не жаловалась, она старалась, старалась.

Дез кивал в такт музыке, с наглой, как никогда, миной, и Руби догадалась, что это он просто пытается скрыть застенчивость перед Полой. В машине стоял запах вишневого освежителя воздуха, и она знала, что Дез специально купил его сегодня, для этого вечера, для Полы.

Для начала они поехали выпить в паб на часок, а потом в «Детройт». Она не была там уже несколько месяцев и очень скучала по этому месту.

— Ебаный свет, — сказал Дон, когда Дез затормозил перед образовавшейся впереди пробкой. — Вы посмотрите на это.

На другой стороне центральной резервации был королевский «Теско», а на парковке машин что-то горело, большие хлопья дыма улетали в небо, запах пепла и бензина висели в воздухе, звуки мотора… Дез припарковался на автобусной остановке, и они вышли наружу, полиция перекрыла дорогу на круговом перекрестке. Пламя разгоралось, дым уходил все выше в небо, огонь выбрал правильное направление, взорвался бак с топливом, раздался громкий хлопок.

Руби видела, что это была машина, и понимала, что ей надо выйти и посмотреть, нет ли там раненых. Скорая еще не приехала, и она не стала терять времени, снова превратилась в медсестру и побежала, срезая путь через кустарник, к сервисному центру, переживая, с волнением и страхом представляя, что она может там увидеть. Огонь горел недалеко от бензиновых насосов. Она надеялась, что никто не сгорел, эти ужасные раны, которые так трудно лечить, и рядом стояла еще одна машина, рядом с той, которая горела, и она тоже начинала дымиться в тех местах, где огонь успел лизнуть ее и прососаться в обивку. Руби подбежала к одному из полицейских, но тот был занят, он говорил в свою рацию об угоне машины и о поджоге, так что она стала действовать по своему усмотрению, но никого из пострадавших не обнаружила, машина была пуста, и она пошла к выходу из супермаркета посмотреть, может, кто-то дополз туда, но пострадавших там тоже не было, и она не чувствовала своего веса, она просто летела.

Еще она чувствовала тепло от огня, чувствовала всем телом, и дым бил в ноздри, и она была так рада, что никто не кричит и не зовет на помощь своих мам, огонь был прекрасен, но глупо выбирать это место, чтобы поджигать машину, люди приходят сюда за покупками, а рядом насосы с бензином, и она не могла удержаться — посмотрела на ярко освещенную обочину, огонь не причинял реального вреда, огонь уходил в никуда, просто в небо, и запах был фантастическим, а цвета нереальными, как будто на шабаше костры разожгли, Гай Фокс[14] веселится, грузит награбленный черный порох, украденный у «B&Q»,[15] показывая свое шоу, празднуя жизнь, прямо перед ней длинные языки оранжевого, не хватает только фейерверков и фургона с хот-догами.

Толпа быстро сгущалась, люди выходили из паба с другой стороны дороги и подходили посмотреть, работники почтового отделения, из отдела сортировки, покупатели с сумками и тележками, прохожие, толпы детишек, катающихся на велосипедах вокруг парковки, и все это превращалось в спектакль, Руби чувствовала такой же восторг, как и в детстве, на пятое ноября, только не хватает холодного воздуха, изморози и влажности темной ночи, она завернута в пальто и обмотана шарфом, держится за мамину руку, ноги замерзли, в руке бенгальский огонь, шипение белых искр, как будто прямо сейчас она смотрела на кончик бенгальского огня, в машине что-то несколько секунд прошипело белым, падающие звезды и блистательные мечты, и она была такой счастливой, ей почти что захотелось плакать, и после этого все эти годы она была спокойна, а небо не становилось снова черным, смоляным, приехала еще одна пожарная машина, а из первой достали шланг и стали лить в огонь воду, в тот же момент дымящаяся машина взорвалась огнем, полиция скомандовала всем отодвинуться назад на случай, если произойдет еще один такой же взрыв, и все просто смотрели на огонь, действительно получали удовольствие от этого зрелища, и она могла поспорить, что они думали о том же, о чем и она, Гай Фокс со своим соломенным сердцем внутри булочного тела, накрепко связанный доктором Франкенштейном, улыбающееся лицо, старомодная шляпа, счастливый дурак рад, что его сожгут, люди будут этому радоваться, она слышала, как кто-то прокричал — ДАЙТЕ ПАРНЮ ПЕННИ! — и все засмеялись, она была права, они все думали то же самое, у них одинаковые воспоминания, Руби почти что была уверена, что кто-то сейчас выйдет из супермаркета с тележкой, полной картошки, завернет картофелины в фольгу и начнет их жарить на огне, но напор воды из шлангов сильный, и она снова, увы, разочарована, потому что первый язык огня погас, она стояла рядом с тремя ребятами, и в момент, когда все отвлеклись, они стащили пиво из магазина, успели подсуетиться, вспенивали его и поливали друг друга пеной, и когда взорвалась вторая машина и все, охая и ахая, отодвинулись назад, они чокнулись, но потом пришел полицейский и ударил своей дубинкой одного из этих ребят, так что Руби расценила это как знак и отошла, приехал фургон с еще одной командой полицейских, те присоединилась к коллегам, которые уже находились там, первая машина вымокла так скоро, от нее остался только каркас, груда костей, от черной рамы шел пар, вторую машину быстро потушили, и теперь все наблюдали не за пожаром, а за полицией и ребятами, толпа, которая собралась из ничего, все больше молодежи и мужчин из соседнего паба подтягивается к этому месту, в этом нет необходимости, она надеялась, что ничего плохого не произойдет, все всегда идет своим чередом, и как только огонь погас, люди стали расходиться, а полиция, казалось, тоже потеряла интерес к происходящему, вторую машину потушили, и восторг от этого зрелища прошел.

Руби подождала еще пять минут, наблюдала за тем, как полицейские и пожарные продолжают наводить порядок, вот и скорая, приезда скорой она даже не заметила, некоторые задержались, стояли по двое, по трое. Внезапно она почувствовала приступ тоски, направилась обратно к машине, пробка рассосалась, можно было ехать дальше.

— А ты задержалась, — сказал Дон. — Для чего ты туда побежала?

— Я думала, что там есть пострадавшие. Я не могла стоять здесь и смотреть.

Он кивнул.

— Где Пола? — спросила она.

— Она пошла искать тебя. Ты ее видела?

— Нет.

— Может, мне стоит пойти ее поискать, — сказал Дез.

— Она вернется через минуту. Давай лучше здесь подождем. А потом поедем.

Дез уселся на капот, а Дон играл со своей карточной колодой. Руби посмотрела на него, пришлось признать, что он совсем неплох. Прошло десять минут, а затем появилась Пола, она тащила пластиковую сумку, наполненную банками со спагетти.

— У них специальное предложение. Дети это любят. Одна из девчонок-кассирш пошла посмотреть на пожар, так что я задержалась дольше, чем думала. Извините.

Им больше не хотелось в паб, они поехали сразу в «Детройт». Дез припарковался, и они вышли из машины пройтись, Руби подбежала к одному из вышибал и устроила перекличку, и это произвело на близнецов впечатление, люди, стоящие в длинной очереди, смотрели на них, оставались спокойными. У двери стояло четыре человека, и вышибале было около сорока, парень с золотым кольцом из монетки на среднем пальце и волосами до плеч, высокий воротник и крестик в левом ухе, выражение лица человека, который испробовал в этой жизни все, трудные времена, старая школа для настоящих мужчин, которые ни от кого не потерпят дерзостей, но когда он увидел, что Руби идет к нему, то растаял, Руби работала в его палате, когда-то доктора положили его на пару дней в больницу, привезли однажды утром, и она ухаживала за ним, когда он лежал в больнице, в этом замкнутом пространстве, и она наблюдала за ним, какой он на самом деле, вне работы, кусок стекла прошел рядом с глазным яблоком, к счастью, ничего не задел, его вытащили.

Руби провела пальцем по всей длине его шрама, очень медленно, и он смутился, и покрылся румянцем, и отвернулся от своих напарников, которые привстали на пятках, того же возраста, но другие, бритые головы и «Стоун Айленд»,[16] руки сцеплены на груди, когда он лежал в больнице, он рассказывал о них Руби, пили вместе, и тренировались вместе, и работали вместе, отличная команда, сколоченная на долгие годы, в состоянии зарабатывать хорошие деньги. Она попыталась вспомнить их имена, но помнила только Терри. Он говорил ей, что собирается сделать с тем человеком, который ранил его стеклом, хороший враг — мертвый враг, и она изо всех сил старалась его успокоить, какой смысл калечить людей вот так, она была тем человеком, который может исправить, и он согласился, но она все равно знала, что он сделает, как и задумал, понимала, что это вопрос его самоуважения — месть, а потом убедила себя, что все-таки он прислушался к ее словам.

Ты видишь кого-то на больничной кровати, мучительно раздумывающего, что с ним будет дальше, будет ли он калекой или умрет, и этот человек снова начинает вести себя как ребенок. Самый мужественный из них повергнут, если ты вытаскиваешь из-под него утку. Они полагаются на тебя так же, как когда-то полагались на своих мам, и с этого момента вас связывают особые узы. В детстве мамы подтирали им задницы, они уже не удивятся их капризам. Вот так это было с Терри. У нее был его телефон, ей нравилась его цепь и волосы, крашенные в желтый цвет, лицо семидесятых, рок, громкие звуки Mad и Hot Chocolate.[17]

— Она с тобой? — спросил он, глядя на Полу, которая стояла позади, остальные же вышибалы, облизывая губы, уставились на ее задницу.

— И эти двое тоже. Мы все вместе.

На мальчишек он посмотрел совсем другим взглядом:

— Проходите.

— А как же мы? — не удержался кто-то из передних, стоящих в очереди.

— Отъебись, не пори чушь, — наклонившись, сказал он.

Руби видела, что Терри поражен, его сердце разбито и истекает кровью, но после Бобби с близнецами было покончено, она надеялась, что с Пинки и Перки никогда ничего подобного не произойдет, улыбалась их кличкам, но она никогда не называла их так среди незнакомых людей. Они впрыснули Терри инъекцию и причинили ему боль, а тогда он был почти без сознания, не мог встать с постели и не понимал, где находится, все рассказывал, как работал машинистом, когда вырос, как Кейси Джонс,[18] и она знала о его пристрастии к бутылке, но пыталась открыть для него другой мир. Она теперь улыбалась, заглядывая в его глаза, и он как будто понимал ее мысли и снова краснел, взрослый мужчина, но такой же как Боксер, за исключением того, что у Боксера не было подобной напряженной жизни и он не мог жить по-другому. Ей было жалко их всех, каждого в этом мире, она не обвиняла никого и ни в чем, она всегда знала, что жизнь прекрасна, но в то же время помнила, что на свете есть и сума и тюрьма, все они просто делали этот мир лучше, добавили вкуса к этой жизни, делали так, чтобы все хорошее было выдающимся.

Она не могла остановиться, подтягивалась на цыпочках и целовала его лицо в знак благодарности, как раз в то место, где был шрам, пахнущий лосьоном после бритья, она хотела провести языком по всей коже и все залечить, всем людям со шрамами на лицах и в душах, но не сделала этого, прошла за всеми, заплатила деньги и попала внутрь.

Она стояла вместе с Полой, а Пинки и Перки отправились к бару, они ощущали пульсацию музыки и слушали, как шипит дым, теплый воздух пенился у нее в ушах, и когда она выбиралась с друзьями развлечься, она была так счастлива, никаких забот о мире, как будто бы она зарабатывала только затем, чтобы веселиться, делать, что хочется, она что-то уже вложила в этот мир, все эти часы нежности-любви-заботы, она убеждала людей, что им необходимо выздоравливать, дарила им радость и вела за собой, подставляла плечо, на которое можно опереться в трудный момент, а теперь все это возвращается, если кто-то заслуживает веселья, так это она, и Доун, и Салли, и Давинда, и Боксер, и Маурин, и все остальные, и она смеялась, вспоминая об их совместной рождественской вечеринке, тогда как раз Боксер напился, а Доун этим воспользовалась, она жить не могла без секса, а Боксер не привык выпивать, выдул пару банок, и Доун утащила его в женский туалет, и там они занимались любовью в одной из кабинок, Руби об этом не знала, пока Доун не рассказала ей все на следующий день, и Доун, возможно, даже было немного стыдно за это, но все равно приняла это, сказала, что ни с кем ей не было так хорошо, только с этим дурачком, не самая веселая тема для разговора, но когда ты имеешь дело с ампутациями, или раком толстой кишки, или опухолями мозга, или сердечными заболеваниями, способ укрыться от этого — только создать настроение, и все становится веселым, как будто в мире не осталось больше ничего святого, так это понимала Доун, пьяная, как и Боксер, она любила его так же, как и все медсестры, и Доун звала его дурачком из-за одного идиота, который у них как-то раз был, стонал и жаловался: ему не нравилась еда, не нравились ирландцы и не нравились пакистанцы, не нравились пидоры, которые о нем заботятся, — никто и ничего ему не нравилось, и Руби так старалась ему угодить, а потом все-таки поняла, что ему просто-напросто не нравилось жить, она всегда очень по-доброму с ним говорила, но когда он назвал Боксера дурачком, было обидно, потому что Маурин, и Давинда, и Клайв не могли с этим ничего сделать, но — только не Боксер, и однажды, когда Боксер ушел, она пошла и дала изо всех сил пациенту пощечину и сказала ему все, что о нем думает, прямо перед всеми.

Он настучал на нее. Это грозило неприятностями, но белая ложь Маурин спасла ее от увольнения, она сказала, что тот первый начал приставать, а Доун закатила ему такую клизму со слабительным, что он неделю не вылезал из туалета. Хотела бы она, чтобы Доун сейчас была с ними, они могли бы сейчас быть все вместе, а самое смешное, что Боксер очень волновался, не задел ли он чувств Доун после вечеринки, сказав, что он предпочитает, чтобы она учила его читать и писать, а не спать с ним.

— Поберегитесь! — сказал Дон, соскальзывая на пол, почти что падая.

Руби смотрела на людей вокруг, подтянутых и здоровых, не понимающих, как сильно им повезло, мандраж перетекает из одного зала в другой.

— Я умру, пока дождусь, чтоб меня обслужили, — сказал Дез, протягивая ей бутылку.

Мужчина, одетый от «Бена Шермана»,[19] забрался на стол и начал танцевать стриптиз, расстегивал пуговицу за пуговицей и делал при этом характерные движения, похлопывая запястьями по ляжкам, соблазняя дам, а его спутники скандировали — КТО СЪЕЛ ВСЕ ПИРОГИ?! — он вытянул руки вверх и сорвал с себя майку, стал обольстительнейше размахивать ей вокруг себя, а потом швырнул ее в толпу, кому-то из своих друзей, они хором кричали — ТЫ ЖИРНЫЙ УБЛЮДОК, ТЫ ЖИРНЫЙ УБЛЮДОК! — это было адресовано его мерцающему животику, жирок светился голубым, и он был счастлив этому расколбасу, он говорил: «Смотрите, девочки и мальчики, я большой жирный пузырь, мне нужно избавиться от шести камней, иначе в один прекрасный день мое сердце лопнет, и я курю очень много сигарет и выпиваю в день столько, сколько не должен пить в неделю, каждое утро своей жизни я ем свой жирный завтрак, и ем чипсы с маслом на ночь, и мое лицо в масле, и лоснится, и помятое, и я никогда-никогда не пойду по подиуму, никогда не буду страдать анорексией, но дело в том, что меня, черт побери, это не волнует, меня ничего не волнует, я слишком занят тем, что трачу время на переживания и ожидания чудесной таблетки, которая сможет сделать так, чтобы я протянул до ста, зачем выбрасывать лучшие годы и планировать жизнь вперед?» — и Руби видела, что двое вышибал уже направлялись туда, пузатый танцор сбивает столик, на котором наставлены стаканы, и расстегивает пуговицы, приспускает джинсы на дюйм вниз — и вверх, на два дюйма вниз — и вверх, на три дюйма вниз, в конце концов джинсы повисают вокруг лодыжек, и он показывает шортики «Юнион Джек»,[20] он еще не закончил, хочет довести шоу до конца, не разочаровывать девчонок, но у него проблема с тем, чтобы стянуть джинсы через ботинки, он подпрыгивает на носке одной ноги и секунду покачивается, стол наклоняется, и он падает вперед, а его спутники не дают ему упасть, и он заканчивает шоу уже на полу, забирается на другой стол, и тут подходят вышибалы, Терри первым, на сцену, где ему и следует быть, это просто его работа, нет нужды паниковать, они просто веселятся, и вышибалы перемолвились словечком и пожали друг другу руки, все здесь друг друга знают, и все спокойно, и прекрасно, и чудесно, и она смотрит на этого парня, который двигается так легко, вы никогда не подумаете, что он носит в себе все эти кости, а еще тысячи миль нервных клеток, соединяющихся через галлоны воды, тебе нужно продолжать выпивать, ты же не хочешь обезвоживания, и она смотрит на бурлящую лаву в кружке Перки, подходят люди и говорят: «Привет», некоторых она знает, некоторых нет, их губы движутся беззвучно, и она танцует так, как она всегда танцует, чувствует себя такой счастливой, какой она всегда себя чувствует, прекрасная и мягкая музыка, без сюрпризов, ей просто нравится танцевать, не хочется думать, реальность ли то, что она видит, и чувствует, и слышит, ей нравилось это место, потому что здесь под музыку показывали картинки, кто-то через видеомагнитофон подключил канал с мультфильмами, поэтому она может танцевать вместе с Микки-Маусом[21] и Дональдом Даком, аплодировать, когда главный Кот увертывается от Офицера Кола, с Папаем на двери, который растягивает мышцы, а самое прекрасное, что она может обнять Пинки и Перки и радоваться, что они в другой команде и не были пойманы большим страшным волком, который пыхтит, и кряхтит, и сдувает их домик, и огни прыгают, придавая повседневным вещам необычный вид, когда ты работаешь с телами, есть два выхода, она видела, как некоторые из медсестер-студенток не могли этого вынести и бросали учебу, но она пошла дальше, для нее было самым большим чудом — прийти и смотреть, как работает тело, какое оно сложное, от мозга и сердца до ногтя на пальце, который, если его состричь, отрастает заново, и кровь течет и качается тем самым мускулом, который общепринято называть символом души, она любила это все, циники скажут, что это просто орган, часть механизма, который отработает свое и сломается, но для нее это было магией, частью которой являешься ты, твои чувства выражаются в том, как ты выглядишь и движешься, и она делала свою работу и шла домой, пила свой чай и снова выходила, может, она была эгоисткой, что так хорошо о себе думала, думала, что она изменяет мир к лучшему, но она действительно в это верила, не в том смысле, что она являлась важной особой, она ей не была, она была одним из этих маленьких людей, но это же хорошо — быть обычной, она не хотела быть знаменитой, это совсем другой мир, а она имела дело с тем, что было прямо под рукой, прямо сейчас и здесь, вот такой она была, частью своего генетического вида, смеха, отпечатков пальцев, Фреда Флинстоуна и Барни Раббла, усмехающихся, рука того человека, который ставил пластинки, поднялась, и клюв доисторической птицы лег на синюю кассету, Фред и Барни веселятся так же, как Пинки и Перки и Скуби Ду, она любила Флинстоунов, хотела бы жить в Бедроке, иметь детей, таких, как Бам и Голыш, говорить с Уилмой и Бетти и поднимать скалы с помощью динозавров, а не подъемными кранами, это был всего лишь город фантазий, Бедрок был там, где мужчины были мужественными, а женщины очаровательными, Фред и Барни спорили на экране так, как они всегда это делали, ты споришь только с теми, кого ты любишь, а потом этот спор прекращался, они мирились, они выходили на улицу, вечером, чтобы съесть гамбургер, не вылезая из авто, ночь проходит секундными вспышками, мультяшное время, и Руби не может поверить, она была в мультике и говорила до свидания персоналу клуба — вышибалам у двери — нежность, вбитая в твердую скалу, это будет длиться вечно — ветерок и громкоговорители — залезть в машину Фреда — в машину Деза — его рысаки никогда не устают — Дез умирал от голода — и теперь они все вместе, четверо — Фред, Барни, Уилма, Бетти — Дез, Дон, Руби, Пола — мультик прекращается, они едут по английским улицам, в конце концов паркуются и идут в забегаловку на круговом перекрестке, надо съесть что-нибудь, быстро покупают еду и возвращаются в машину, все голодные, умирают с голоду так же, как и Дез.

Руби и Пола ставят пластиковые тарелки на колени, рассыпают рис и фасоль, теперь ветерок успокаивает ее, близнецы на переднем сиденье вгрызаются в кебабы, Руби считает свои фасолины, красные и зеленые малышки, смятые в желе, когда она досчитывает до двадцати трех, она теряет след и начинает счет снова. Она вилкой разгребает рис по краям тарелки, вспоминая, как ее мама, миллион лет назад, сидела за столом и показывала ей, как надо правильно пользоваться ножом и вилкой, так, как подобает большой девочке, и когда ты был маленьким, ты скорее хотел вырасти, стать большим и взрослым, а потом, когда ты вырос и стал взрослым, ты снова хочешь стать маленьким.

Радио тихо ворковало, и Дон включил его громче, как раз передавали криминальные новости, возбужденный мужской голос сказал, что рейд был успешным. Трое находятся под стражей. Сотни таблеток конфискованы. Также был обнаружен крэк-кокаин. Как раз то время суток, когда пора ставить чайник и доставать печенье. Скоро они вернутся на станцию. Также лучше позвонить в скорую. Один из заключенных ранен в голову. Еще один голос вклинился и спросил, нужно ли ему лечь в госпиталь? Первый голос сказал — нет. Потрескивание в конце сообщения.

Дон снова стал щелкать, ища станцию, голос, говорящий на немецком, затем французский, под аккордеон, затем под ситар, рагга, гараж, звучащая как молитва арабская песня, в конце концов звук хора обрывается, а проповедник энергично читает свою проповедь о грехе, и возмездии, и о власти Господа, устрашающей, если ее узреть.

Он скоро прогневается на мир, и такой же урок, как в Содоме и Гоморре, будет преподан вновь, но гораздо в больших масштабах, лед растает и потом пожрет несчастных человечков, все четверо перестали слушать, потому что капли дождя застучали по крыше, они закрыли окна, и Руби представила этого маленького толстого мужичка в пропотевшем костюме, танцующего на приделе храма, на пике божественного откровения, ноги быстро движутся, а туловище остается на месте, прямо как более благочестивый Барни Раббл, вода стекает с его черепа, и он говорит об огне, и сере, и вечном проклятии, только повернувшись спиной к грехам своей плоти — только тогда можно наслаждаться Его наградой вечной жизни, потому что земля — это поле боя Добра и Зла, и демоны в темноте сидят и усмехаются, отдыхая в паузах между атаками на человечество, Бог сотворил Человека по своему образу и подобию и ждет, что тот выполнит его работу, и Руби отключается от этого и думает о Терри, охраняющем Жемчужные Врата, Святой Петр у бара продает таблетки, колеса, экстази, и она понимает, что такая проповедь может быть совсем другой, действительно порочной и темной, такое можно предположить, Дон читает ее мысли и переключает станцию, теперь из приемника раздается кантри и вестерн.

— Спасибо, — говорит она, и Дон точно знает, что она имеет в виду.

Когда они закончили с едой, Дез повез домой Полу, и Руби поехала к ней. Было три часа ночи, и Пола пошла посмотреть, как там дети, ее мама сидела с ее детьми, спала на кровати Полы. Она пришла вниз с одеялом и прошла на кухню взять банку колы, в полном молчании поделилась ей с Руби, затем пошла обратно. Руби выключила свет и прикрылась одеялом, лежала, а перед ней проносились и разворачивались мириады образов, мультики вертелись в голове, в конце концов она заснула.

Мистер Джеффрис был романтиком, но тем не менее достаточно здравомыслящим человеком, способным проникнуть в суть страданий. Конечно, не посредством личного опыта, а через глубокие духовные переживания. Он чувствовал, что его знание о страданиях было более чем истинным. Человек с достатком не будет бороться за пособие для менее успешных людишек, но он сам выбрал для себя этот путь. Служение обществу для него было важнее стремления к богатству.

Рабочий с фабрики или клерк вступает в профсоюз и борется за более высокую зарплату и сокращение часов работы, а работающие на себя убегают от налогов и обманывают систему. Не волнуясь о последствиях для общества. У профсоюзов привкус зависти. Политика зависти преследует курс национальных интересов. Он знал, что для большинства людей жизнь — это битва, но должны же быть и пожертвования. Это нормально для каждого человека — стараться улучшить свою жизнь. Он вполне понимал это, но победы этих людей незначительны, если сравнивать их с победами настоящих героев. Он желал, чтобы человечество перестало страдать, но оставался реалистом. Битва — это путь мира. Национальный отбор — базовый закон. Это избито, но, правда, жизнь несправедлива. Никакое количество революций не изменят этого факта. В мире всегда будут лидеры и всегда — благодарные ведомые. Без образованных людей, готовых к самопожертвованию, цивилизация рухнет.

Та же самая безнадежность и в самой жизни. Которая без исключений заканчивается смертью. Теперь он понимал, что именно смерть обусловила жизнь. Что было труднее принять, так это то, что человечество атаковали болезни. Конечно, не он один придерживался такого мнения, но чувствовал это более остро, чем большинство. Гниение тела и духа приводило его в депрессию. То, как люди тратят свою жизнь, слепо стремясь к Богу в рай, было постыдным. Лишь немногие задумываются о том, куда идут они и куда идут их спутники. Расходуют энергию на тривиальные вещи, а сама картина мира остается незамеченной.

Несмотря на то, что он рос и воспитывался христианином, и изучал Библию, и посещал в юности церковь, у него все равно оставались претензии к Богу, который позволил существовать таким болезням, как рак, позволил убивать маленьких детей. Создатель, который смотрит, как мужчины и женщины, которые вкалывают всю свою жизнь, гибнут от старческого слабоумия в свои преклонные годы. Никакого благоразумия и дальновидности. Их потомки поднимают мятежи. Пьют и принимают наркотики. Смеются, когда нет причин для веселья. Где здесь справедливость, если самоотверженный человек заканчивает свои дни на небесах вместе с эгоистичным животным, и оба они наслаждаются вечным благословением? Несправедливость — это самое горькое.

Он кликнул мышкой и просмотрел список несчастных случаев по скорой помощи в прошлом году. Кому-то требуется пристальное внимание, остальные могут подождать. Он вообразил приемную. Грубая комната с детским манежем и всевозможными старыми игрушками. Шипящий телевизор, выплевывающий в пустоту мыльные оперы. Красные пластиковые кресла и грязь, как на железнодорожной станции. Люди кидают сладкие обертки и окурки прямо на пол, слишком тупые, чтобы понять, что куча мусора не улучшит состояния ни больных, ни докторов. Что после этого нужно нанять кого-то, кто будет убирать этот беспорядок. Маленький пунктик. Может, он был педантом, но чувствовал, что все это показывает, насколько большинству людей недостает уважения. Он испытывал сильное разочарование, потому что в основе всего была нехватка людей, готовых к помощи и сотрудничеству. Его планы срывались только потому, что никто не хотел помогать.

Но ничего страшного. Он стал работать над списком. Пожилая женщина с проблемами дыхательных путей. Растяжение ноги. Автомобильная авария. Маленький мальчик, проглотивший отбеливатель. Пневмония. Сильная головная боль. Драка в пабе. Ожоги от вылитой на себя кастрюли с кипятком. Сердечный приступ. Все это мистер Джеффрис пометил перекрестными ссылками, указав время и причину поступления, создавая таким образом некий шаблон. Чтобы понять, чего можно избежать, а чего нельзя. На весь следующий час работы он полностью погрузился в это. Потом сохранил документ и откинулся назад в своем кресле, дав глазам отдохнуть от экрана. У него было хорошее настроение.

Мистер Джеффрис предпочитал работать по ночам, когда больница отдыхала, коридоры ее были пусты. Его офис располагался в центре, тем не менее в тихом месте. Был отдален от главных артерий. Вне офиса происходят совсем другие вещи. Трудно свободно передвигаться. Персонал вечно занят, и он не хотел мешаться под ногами. Чтобы быть в курсе происходящего, он проводил в больнице один день в неделю, но пришел к выводу, что его ночная работа дает самый лучший результат. Он был способен размышлять трезво, и его разговоры с персоналом не прошли даром. Теперь люди были заняты меньше, а отдыхали больше. Больше радовались ему, нежели выносили его присутствие. Его работа требовала сбора информации, сбора мнений из первых рук. Перед тем, как начинать действовать, он слушал. Ночные медсестры были преданны и мудры. Он уважал их наблюдательность. У них была трудная работа. Он видел, что они более чем счастливы поговорить с ним. Конечно, их работа заключалась не в этом. Они с радостью рассказывали об основных проблемах. Мистеру Джеффрису было приятно общаться с персоналом, и он надеялся, что это взаимно. Естественно, он никогда ни во что не вмешивался. Он смотрел. Слушал. Узнавал.

Когда он приступил к работе в больнице, первое, что он сделал, — выучил наизусть ее планировку. Несколько дней он запоминал план, а затем сел и пометил разные отделения, аудитории, лаборатории и склады на схеме. В таких делах нельзя спешить. Ему нужно было запомнить каждый коридор, сервант и туалет. Первый месяц ушел на изучения, открытия и размышления. Тогда же он знакомился с новыми товарищами и коллегами.

Он полностью ухватил суть проблемы. Те люди, которые посвящают свои жизни заботе о больных, неохотно готовы принимать аутсайдера, который, как они полагали, поставлен свыше для того, чтобы урезать финансирование. Но его работа заключалась не в этом, и он терпеливо объяснял, в чем именно суть его работы, убеждал персонал, что все идет ровно и гладко. Он постарался проявить себя как личность, а не как ставленник на данную должность. Личное общение сильно облегчило его работу. В конце этого месяца он чувствовал, что изучил больницу и принят коллегами. Он не был самодоволен, не останавливался на достигнутом, никогда не переставал учиться, все это время открывал для себя новые грани. Прямые пути. Связующие звенья. В своей работе он все изучал досконально.

Больничные звуки стали привычными. В отличие от той больницы это здание было новым, атмосфера совсем другой. Почти в молчании он двигался по тихим этажам. Любое эхо отзывалось мягче, чем в больницах старой постройки, старые здания строились по военному образцу. Но многие звуки были схожи. Человеческий элемент. Звуки страдания. Этот госпиталь был построен около двадцати лет назад по современному образцу. Основное правило архитекторов — обеспечить простоту доступа в любой конец здания. На результативность и эффективность было потрачено достаточно средств.

Снаружи госпиталь выглядел незаметно, кому-то покажется, что даже тягостно, и явно не выдерживал никакого сравнения с кирпичной конструкцией столетней давности в плане дизайна и архитектуры. Джеффрису нравились огромные старинные подъезды, но он понимал, что отталкиваться нужно от практической пользы. Деньги теперь важны, как никогда. Речь шла о здравоохранении. Больше не существует огромных палат с длинными рядами кроватей. К уединенности и индивидуальности пациентов нужно относиться с должным почтением, кровати стояли маленькими группами. Более интимная атмосфера облегчала работу.

Теперь он полностью был принят в коллектив. Один из команды, так сказать. Он не представлял никакой личной опасности и был на хорошем счету у ночных медсестер. Между ними существовала некая связь. Он был частью обстановки и знал всю эту рутину. Он знал, в какое время медсестра Хопкинс пьет вторую чашку кофе, знал даже тот факт, что она пьет его с молоком и тремя кусочками сахара. Крупная женщина около сорока, полная сил и великодушная. Пару раз он сам делал ей кофе. Она нашла это очаровательным. Также он знал, что медсестре МакКенна не хватало самоорганизации. Если он торопился, он мог пройти мимо, не потревожив ее, поскольку она любила читать дешевые любовные романы. На самом деле, находясь на работе, она не имела права читать, но пациенты спали, и поэтому это было неважно. Они шутили насчет этой любви к романам. Когда медсестра Даливал об этом узнала, ее реакция была негативной. Видимо, из-за разницы культур. Она была более сдержанна, но в конечном счете он и ее к себе расположил.

Прозвенело приветствие компьютера. Сладкие колокола Моцарта. За последний час он много сделал. Мистер Джеффрис выключил компьютер, встал, погасил свет и покинул офис. Ноги затекли, а спина болела. Голова вдруг стала тяжелой. Быстрая прогулка, и все это пройдет. Коридоры — застывшие и пустынные. Давление слегка отпустило. Мускулы потянулись, и голова начала проясняться. Он мог пройти милю, если бы захотел. Стоял ободряющий запах дезинфекции, жизненное оружие в продолжающейся войне против инфекции. И это война, которая никогда не прекратится. Как только находили лекарство против одной болезни, появлялась другая. В течение дня голоса больных не смолкают. Необходимости жизни требовали внимания. Еда принималась и вытеснялась, тела мылись, а раны лечились, постели менялись, а простыни стирались, рассматривались симптомы и ставились диагнозы. Проводились курсы лечения. Так много факторов надо было рассмотреть. Без всякого сомнения, его работа была напряженной, но он справлялся. Длинный список поправок, над которым он работал, начал уменьшаться. Каждый заслуживал отдыха.

Он абсолютно не был бумажным пройдохой. Не был привязанным к столу теоретиком. Воспетые время и движение требовали начинать работу издалека. Мистер Джеффрис не был чистюлей. О нет. Это было бы слишком легко и одинаково неприемлемо и глупо. Общение с людьми — вот что делало его работу такой замечательной. Он мог напрячь административные силы, если бы захотел, но он этого не делал. Он был более чем удовлетворен ходом дел. Прогресс налицо. Все работники больницы работали на одну благую цель, и даже неквалифицированный персонал заслуживал того, чтобы быть выслушанным. Носильщики, уборщики, добровольцы. Согласие было важнее всего. Добрая воля — половина успеха. В его власти было помогать им в делах, но без подчеркнутой внимательности. Его офис был маленьким, но удобным. Настолько, чтобы он мог уединиться. Местонахождение в центре делало легким доступ в любую часть больницы. Он работал с открытым забралом. Проблема была в том, что слишком много людей занимали ключевые позиции, были самодовольны и ни с кем не общались. Им хватало должности, зарплаты и престижа. Их решения были нечистоплотны. Он сам уже стал состоятельным человеком, и зарплата, которую он получал, не слишком влияла на качество его жизни. Должность и престиж получить легко. Только дураки жаждут титула. Объятий надменности. А его работа была призванием свыше.

Мистер Джеффрис прошелся по направлению к западному крылу больницы, развернулся влево, затем свернул к отделению Патологии и сделал петлю, которая заняла у него тридцать минут. Теперь его путешествие завершилось, мысли утихомирились. Он сменил направление как раз перед тем, как дойти до детского отделения, и неожиданно обнаружил, что смотрит глаза в глаза босому человеку, одетому в полосатую пижаму. Они стояли несколько секунд, уставившись друг на друга. Лицо мужчины было буквально обтянуто кожей вокруг черепа, а пижама напомнила Джеффрису узника концентрационных лагерей. Глаза казались очень большими из-за впалости, череп можно было рассмотреть в подробностях. Из-под мертвого пергамента кожи выступали кости. Этому несчастному было где-то между сорока и шестьюдесятью. Мистер Джеффрис не знал, что сказать этому ходячему скелету, просто плохо чувствовал себя от одного его вида. Человек был гротескным, от него плохо пахло, но его глаза нервировали Джеффриса больше всего. Его пронизывающий взгляд казался насмешкой над слабым гниющим телом. Ненатуральная улыбка разрезала лицо старика.

— Вы в порядке? — в конце концов спросил Джеффрис. — Похоже, вы заблудились.

Скелет не ответил. Глаза просканировали Джеффриса от головы до пяток. Это было долгое, злобное рассматривание.

— Бог видит все, что происходит здесь, — в конце концов сказал этот человек. — Он везде, смотрит и ждет.

Голос звучал мстительно, и мистер Джеффрис похолодел от его мощи. Рука скелета вытянулась вперед и схватила его за запястье. Человек был силен, и доктор странным образом испугался. В случае необходимости он легко мог бы дать отпор этому пациенту, но ненавидел насилие. Человек, очевидно, смутился, по всей вероятности, лечение обострило самые худшие черты его натуры.

— Не думайте, что вы можете дурачить меня. Я вижу все, что происходит в этом месте. Бог дал мне глаза. Я знаю, для чего вы здесь, чтобы ползать ночью и шпионить за женщинами, воровать их трусы и нюхать их в своем болоте. Вы грязная сука. Могу поспорить, что вы на них еще и дрочите, или вы идете до конца и пристаете к женщинам? Рубите их и топите в туалете? Во что вы играете? Что делаете?

Мистер Джеффрис был в замешательстве. Его ноги ослабли, и он не знал, что делать дальше. Этот человек дряхл, очевидно, слаб умом и вытаскивал свои глубинные страхи из гниющего мозга. Медсестра из его палаты давно уже должна была его выписать. Это неприемлемо. Мистеру Джеффрису было интересно узнать, в какой палате лежит этот человек, но едва он успел прочистить горло, чтобы заговорить, как заметил ужасную вспышку в глазах больного. Доктор не хотел стать причиной беспокойства. Он был мягким человеком, а этот пациент, очевидно, нет.

— Пойдемте. Вы не в себе. В какой палате вы лежите?

— Ооооооооооооооо, — отрубил человек. — Ла-ди-ла. Но я могу видеть вас насквозь. Веселый тон не производит на меня впечатления. Бог примет всех одинаково. Я его служащий, и я получил ваш номер. Вы вырываете кишки у бедных работающих девочек, а потом развешиваете их наизнанку по комнате. У вас есть опыт хирурга, и вы думаете, что можете использовать его так, как вам захочется, есть печень и пить кровь. Так вот, вы не можете, вы ебаный идиот. Я, черт возьми, прекращу все эти сраные изнасилования. Даже у шлюх есть семьи. Вы замаскированный Люцифер.

Мистер Джеффрис откинул руку мужчины. Он не чувствовал ничего, кроме отвращения. Чтобы его сравнили с убийцей. С демоном, который причиняет боль, в то время как вся его жизнь была подчинена облегчению этой боли. Его собственный отец был хирургом. Образцом благородного поведения. Джеффрис увидел медсестру в конце коридора, за спиной скелета. Человек был больше чудовищем, чем невинной жертвой, гнилостный запах его тела и давящая одежда, — все это топило здравый смысл.

— Эндрю!

Мистер Джеффрис увидел, что это была медсестра МакКенна. Человек обернулся на ее крик и смотрел, как она идет им навстречу. Она шла, понурив голову. Без сомнения, ей было стыдно за пациента, которому позволили скитаться без присмотра. Не упоминая о том, что Джеффрису было все известно о ее пристрастии к любовным романам.

— Подождите там, Эндрю.

Мистер Джеффрис хотел, чтобы она поторопилась. Коридор был очень длинным, и казалось, что медсестра еле плетется. Но ее шаги были все громче. Она не могла прийти быстро, а ему было жаль этого человека, который потерял чувство собственного достоинства и остался только разбухшей оболочкой. Ужасный способ окончить свои дни — разгуливая в изумленном умопомрачении. Странно, что люди с проблемами мышления поворачивают в сторону религиозного символизма. Видимо, это обусловлено, сознательно или подсознательно, церковью, школой или, может быть, телевидением. Но пусть так. Странно, что кто-то может принимать в таком возрасте свое воображение всерьез. Люцифер был удивительным созданием, но все же мифом. Неужели эти люди не понимают, что это всего лишь сказка? Джеффрис был рациональным человеком и не имел времени на суеверия. Он имел дело с проверенными фактами и точными числами.

— Пойдем, дорогой, — сказала МакКенна, когда добралась до них. — Пора в кроватку.

Она старательно избегала смотреть мистеру Джеффрису в глаза.

— Он сбежал, пока я отвечала на звонок.

Мистер Джеффрис улыбнулся. Кивнул. Продемонстрировал, что все о’кей. Он понимал, что не стоит обвинять медсестру в пристрастиях к романтическому чтиву. В других обстоятельствах она отлично работала. Немного, видимо, расслабилась, но сердце все еще такое же прекрасное. Неумение — это всего лишь человеческая слабость.

— Все в совершенном порядке.

— Лекарства плохо на него действуют, но он на самом деле чудесный человек, правда же, Эндрю?

Мистер Джеффрис улыбнулся и собрался уходить. Это была не самая счастливая случайная встреча. Казалось, запах, исходящий от этого человека, становится все более зловонным.

— Они хотят, чтоб я умер, да? Я знаю, они хотят, чтобы я умер.

— Мы здесь, чтобы помочь вам, — сказала медсестра МакКенна. — Мы просто хотим помочь вам. Пойдем, пойдемте обратно в палату. Я не могу тратить свое время на то, чтобы отлавливать вас тут и там по коридору. А как же другие пациенты?

Скелет повернулся и уставился на стену. Джеффрис изумился терпению медсестры. Она подбадривала его, как будто он был ребенком.

— Вы думаете, что я или другие медсестры хотят причинить вам вред? Вы так думаете?

— Нет. Но кое-кто хочет. Плохие люди не любят меня, потому что я могу видеть, что они делают. Они хотят изрезать меня на мелкие куски. Они меня ненавидят.

Медсестра МакКенна повернулась к мистеру Джеффрису.

— Он успокоится, когда я отведу его обратно в постель. Он в помешательстве. Пара дней, и он вернется в норму.

Хотел бы мистер Джеффрис знать, что такое в данном случае норма. Этот человек, без сомнения, катился в пропасть. Потом, позже, он проверит его данные, но прямо сейчас он хотел бы от него избавиться. Подкатывала тошнота. Он все еще улыбался, глядя на обнаженные ноги скелета. Ногти были сломаны или вросли внутрь. То, что оставалось на коже, было покрыто грязью. Под этой грязью должны быть все виды ссадин и бактерий. Кости даже больше проступали на ногах, чем на лице. Запах был отвратительным. Запах из его рта. Одежды. Тела.

— Поторапливайся, — сказала медсестра МакКенна скелету. — Горе ты мое. Все время меня не слушаешься.

Она улыбнулась мистеру Джеффрису. Хорошая работница. Основательна, но достаточно чувствительная к пахнущим, дряхлым людям, которые, если бы они жили в более натуральной среде или, к примеру, лет двадцать назад, то уже лежали бы в могиле, а не в больничной палате. Ученые работают изо всех сил, чтобы продлить жизнь, но, горько это сознавать, часто приносят в жертву разум пациентов. Эта медсестра хотела лгать и говорить своему больному, что все в порядке, хотя это, вполне очевидно, не было так. Она заботилась о том, чтобы облегчить страдания умирающего человека. Скелета. У нее была тяжелая работа, и Джеффрис уважал ее за это.

— Я голоден, сестра.

Она неодобрительно покачала головой. Маленький мальчик.

— Нужно подождать до завтрака, как и все.

Человек неожиданно двинулся к Джеффрису, выбрасывая вперед лицо.

— Вы хладнокровный убийца-ублюдок. Они поймают вас и повесят. Надеюсь, что вы сгорите в аду. В аду, где живет рогатый дьявол, где сонмы бешеных огней. Красные ящеры с раздвоенными хвостами. Черти и скотоложцы.

Мистер Джеффрис был шокирован этим выпадом, даже слегка обиделся. Это не есть красиво — чтобы тебя оскорбляли на глазах у медсестры. Но он оставался профессионалом. Его сочувствие вернулось.

— Простите. Он не имел этого в виду. Это лекарства.

Доктор смотрел, как скелет уходит вдоль по коридору вместе с ворчащей на него медсестрой. Она была несколько выше, но не полной. Даже когда он исчез из виду, его запах все еще стоял в воздухе. Органы гниют внутри тела, мозг также разлагается. Это было так печально. Он размышлял об этом в течение нескольких минут.

В конце концов мистер Джеффрис продолжил свою прогулку. Теперь он понимал, что страхи, которые испытывал больной, были просто следствием шока глубин подсознания, в которых он блуждал. Конечно, он много раз до этого наблюдал этот тип дезориентации, но таким образом его никогда не оскорбляли. Он засмеялся. Мистер Джеффрис был не настолько толстокожим, как сам про себя думал. Работа в больнице закаляет человека, показывает ему самые жесткие реалии жизни, но этот инцидент напомнил ему о собственной уязвимости. Удивительное всегда где-то рядом.

Он пошел быстрым шагом и скоро добрался до офиса. Закрыл дверь и поставил чайник. Приготовил себе чашечку чаю и уселся за работу На мгновение задумался, были ли конкретные случаи того, что мужчины воровали женское белье, чтобы на него мастурбировать? Нюхали ли они материал? Он был романтиком и надеялся, что все это только лунатический бред. Все это кажется невероятным, но в городе никогда нельзя утверждать, что такого не бывает. Этот город — не самое культурное место в мире, и, видимо, такая извращенность встречается часто. Не хотелось думать о таких вещах, и он погрузился в рабочие дела.

Руби не проснулась, когда Пола кормила девочек завтраком, ворча на них, чтобы те поторапливались, одевались, чистили зубы, затягивали шнурки, и провожала их до школы. Руби не шевелилась, пока с ее лица не сорвали одеяло, и солнце брызнуло ей в глаза, а парой секунд позже сочный запах кофе донесся до ее носа, и она встала, чтобы посмотреть на Полу, стоящую на коленях у кушетки и держащую на вытянутой руке чашку с кофе с бешеным зеленым драконом, выпускающим из пасти красное пламя прямо на нее, пар от кофе понесся вперед, когда Пола подвинула чашку, дым в огне, а хитрость была в том, что этот грифон был трехмерным и выглядел, как голограмма, как будто он был живым или вроде того, удивление длилось пару секунд, затем прошло.

Она быстро села, увидев гримасу страдания на лице Полы, чашка обжигала ей руку, ручка была отколота, и она держала чашку за середину. Для этого нужно иметь толстую кожу, мама Руби была такой, могла взять что угодно, никогда не казалось, что ей горячо, и Руби протянула руку и успела схватить кофе до того, как он капнул на ковер, еще один цвет добавился бы к еде и грязи, грязные ботинки, которые девочки забывают снять, когда приходят, неважно, сколько раз им об этом говорили, Руби почти что проливает эту превосходную, черную, как смола, жидкость на диван, тоже неожиданно обжигается, наклоняется и ставит чашку на пол, кровь приливает к голове, когда она встает, вздрагивает, чувствуя слабость в шее. Она спала на кушетке в углу, а теперь стоит и разминает пальцы, чтобы они остыли.

Кровь течет в одном направлении, и она представляет, что по ее спине в другом направлении течет антифриз, прямо по спине и вниз, туда, куда во сне ей впилась деревяшка. Она ворочалась всю ночь, вертелась и крутилась, пытаясь устроиться поудобней. Диван был старый, но именно мама Полы отдала ей его, она такая счастливая, ее мама всегда рядом, Ирен много делает для своих детей.

— Ты выглядишь так же, как я себя чувствую, — сказала Пола, отошла и села на краешек кресла напротив. Совсем на край.

— Ага. — Руби улыбнулась, потирая глаза, чтобы прогнать сон. — Моя голова меня доконает, похоже, мне надо промыть кровь.

— А ты это делала — чистку крови? — спросила Пола, смеясь.

— Но не для того, чтобы снять похмелье. Крепкий кофе.

— Так и есть, я купила по специальному предложению, такой аромат, когда размалываешь зерна. Знаешь что — я ушла и забыла эти банки, которые вчера купила. Я оставила их у Деза в машине.

— Когда он их найдет, он завезет.

— Хорошая была ночь, особенно как мы вошли туда, прямо в начало очереди, очень важные гости вышибал. Не думаю, что всех, кто там стоял и ждал, это порадовало.

— Это было несправедливо, ага. Я об этом тогда не задумалась.

— Ну и что, я не против чуточку побыть привилегированно обслуженной. Ты помнишь, как мы гуляли с кузеном Джерри, Гари? Когда он взял нас с собой в «Медовый Чайник» как своих гостей, на мой день рожденья?

Руби все это прекрасно помнила. Гари был мошенником, у него была доля в одном ночном клубе за городом, в большом пошлом заведении рядом с резервуаром. Внутри все было шикарным, почему-то даже вышибалы казались одетыми лучше, чем везде, но расположение клуба было отвратительным, и музыка дерьмовая, джаз-фанк в худшем его варианте и говенное диско. С подачи Гари их обслуживали как королей, и пока это было в новинку, Руби веселилась, сидела на подиуме с бесплатной выпивкой, которую всю ночь приносили официантки, все бесплатно, по желанию готовые поставки наркотиков, но они не были теми женщинами, которые смотрят в зубы дареного коня, она, Пола и Доун, закончив работу — и до конца ночи, и Гари постарался, проверил, что они добрались домой, даже когда Доун, вроде бы в шутку, предложила сделать ему минет в благодарность за такую ночь. Он просто посмеялся, и погладил ее по голове, и сказал, чтобы они по этому поводу не переживали, как уважаемый бизнесмен он имеет легкий доступ к любому оральному сексу, который он закажет, спасибо большое, и это была та вещь, которая не совмещалась с Гари, его манерами, ему было трудно ввести в свой лексикон слова, которые он прочитал в словаре, самоучка и жулик с бриллиантами на воротнике, совсем другие предпочтения в одежде, которых она просто не понимала.

— Тебе было плохо, когда мы сели в машину, помнишь?

Руби кивнула и застонала от того, что тупая боль сдавила голову, отголоски прошлой ночи, она так не хотела, зубы в какой-то дряни, потому что, когда ночью она добралась сюда, она их не почистила, и зубную щетку она не захватила с собой, забыла, обычно она засовывает ее в свою сумку, или, если не берет сумку, то кладет ее в карман, а если нет кармана, она запихивает ее в лифчик, помнит, как-то раз она танцевала, уже хорошенько разгорячившись, и ее зубная щетка упала, закрутившись, между сотнями танцующих ног, и она ползала кругом, пытаясь ее отыскать, розовая щетка, которую она позавчера купила, и в итоге она ее схватила, а когда они возвратились к бару, Доун ее вытащила и размешала ей свой напиток, давясь от смеха, медленный коктейль, а они пили только водку, и на следующий день, когда она проснулась, ее розовая зубная щетка была вся в грязи, а самое ужасное было то, что этой щеткой она все-таки вычистила зубы, когда приехала домой к Доун, и от этой мысли ее чуть не вырвало, так что она стала думать о другом, представила их всех, сидящих на заднем сиденье в машине Деза прошлой ночью, они едят, с этим проповедником по радио, библейский голос прямо из Дикси мучает микрофоны и восхваляет Бога, стараясь, как может, вызвать в воображении дьявола, который раскладывает по тарелкам общественное здоровье, предостерегает, вечное проклятие и истязающие огни сомнительного ночного клуба, прямо рядом с центром Земли, глубоко внизу, где стены горячи как уголь, скалы дают отблески за крутящимся столом, когда этот хитрый маленький чудак накручивает воск, и у него воняет рог, два рога, которые стукаются друг об друга у него на голове, радиоволны на поверхности ловятся фундаменталистом, у которого нет чувства юмора.

Солнце вокруг и всюду, и из-за этого мысль об аде не производит должного впечатления, просто шутка о том, что Гари — звездный гангстер, Пола пьет из кружки с Покемоном, она тоже знает все эти названия, бойцов из мифологии компьютерного мира. Руби трет глаза и пьет кофе. Он крепкий и густой, как раз то, что ей надо. Она положила ногу на ногу, и ноги затекли, она и Пола сидят долгое время молча, наслаждаясь кофе.

— Девочкам надо было встать сегодня утром, — в конце концов произносит Пола. — Мне было плохо, когда я встала, но я сделала им завтрак и вовремя отвела их в школу, как хорошая мама. Моя мама рано ушла, и мне нужно было все это сделать.

Она рассмеялась и опустошила свою кружку.

— Я опять пойду залезу в постель, Руби. Ты ведь не против? С тобой все будет в порядке? Сделай себе тосты, если хочешь, хлеб на столе, джем в холодильнике, кукурузные хлопья в шкафу.

— Не беспокойся насчет меня.

Пола пошла обратно, к себе наверх, а Руби отправилась на кухню, сделала себе четыре тостика, потому что она была прожорливой коровенкой, намазала их медом, который она отыскала в холодильнике, рядом с джемом, а затем вышла в сад. Был прекрасный день, и она почувствовала себя лучше, слабость более или менее прошла. Снаружи, за дверью, стоял садовый шезлонг, и она поставила его, откинулась назад и ела свои тосты на солнце, долгие капли меда стекали на тарелку, она медленно прожевывала их и наслаждалась вкусом.

Ворона села на крышу дома, который находился за домом Полы, такая большая, что было понятно — это не ворон, когти вцепились в материал, когда она уселась на надувной детский бассейн внизу, пластик провис и медленно начал выпускать воздух, длинные пластиковые трубы, наполненные чьим-то дыханием, и она много раз это делала — надувала шарики, а после этого у нее побаливали челюсти. За домом напротив была клетка для кроликов, вне поля зрения вороны, солома рассыпана прямо по траве, которую надо бы давно уже подстричь, не сравнить с соседним домом, где трава была скошена прямо до земли, и она могла видеть все дома и сады с того места, где она сидела, и еще заборы, сделанные из проволоки. Пола могла бы много чего натворить в этом садике, если бы захотела, но она не любила возиться с землей, однажды попробовала посадить растение карри, которое ей дала мама, а потом забыла его полить.

Руби долго наблюдала за вороной, ее тело такое сильное и красивое, маслянистые перья сияют на свету, как будто вода, стекающая с утки — такое было впечатление, за исключением того, что ворона была более грубой птицей. Руби любила кормить уток вместе с мамой, в парке, селезни — красивые мальчики, черствый хлеб разбросан по воде и швыряется в этих простофиль, иногда прилетает стая чаек, и мама говорит, что на море надвигается шторм, утки крякают, когда хлеб промокает и раздувается в два раза больше.

Закончив в тостами, Руби резко поднялась и пошла внутрь за сумочкой, затем села снова в шезлонг и скатала отличный толстый комок, ворона повернула голову влево и вправо, может, рядом был хищник, она не знала, какой вид птиц охотится за воронами, во всяком случае, их здесь нет, нет ни орлов, ни ястребов, кружащих в небе, она знала, что говорят про ворон, говорят, что у них омерзительный характер и что они бьют клювом в головы других птиц, воруют яйца и обезглавливают цыплят. Они прячутся в засаде в вересковых кустах, открытый пейзаж, если только ты находишься снаружи и следишь за ними, ожидая самого худшего, то же самое, как в городе или мегаполисе, в любом месте, на самом деле, это все происходит внутри самого наблюдателя. Руби все это хорошо знала. Это способ видеть вещи. А здесь не было вересковых кустов, но, может, когда-то они и были, лет сто назад, ты не можешь этого знать, поколения ворон, слишком тупые, чтобы переселиться, приспосабливаются к тому, что все со временем меняется, лазают по мусорным ящикам и клюют еду. Лисам тоже здесь нравилось, она их видела, ей не хотелось думать о долбанных дьявольских птицах, вместо этого она с обожанием смотрела на форму и цвет вороны, на золотой мех лисы.

Руби прикурила сигарету и втянула в себя дым, еще дальше откидываясь в кресле, подставив лицо солнцу, как раз под нужным углом, и оно согревало ее руки и ноги. Она расслабилась, последствия прошлой ночи исчезли, кофе тает своими частичками у нее на зубах, Пола купила хороший кофе, он был дорогой, но хороший, стоил какого-то лишнего фунта, и тосты заморили червячка в животе, все начинало закипать, тонкие облака, сладкий воздух, ворона кидается сама на себя, размахивает крыльями с ленивой развязностью, хлопает и скрежещет, летя над домами туда, где стоят многоэтажки с их голубенькими оградками и белыми деревянными панелями, за крышами скрывается из виду.

Птица была сильной, и медленной, и в движении, а Руби никуда не направлялась. Она развалилась и вытянула ноги, теперь легко могла бы просидеть здесь еще лет десять. Она ударила ногой о траву, представляя внизу землю, веки ее прикрылись, и она полетела без сна по длинным туннелям, кишащим червяками и кротами, под землю по направлению к ночному клубу дьявола с его вурцитовым музыкальным автоматом и упадническими звуками, счастливые песни, которые по каким-то причинам назвали злом, стены этой пещеры движутся и угли сверкают на электрической плите, как ремикс тех мыслей, которые приходили ей в голову до этого, Руби отворачивает лицо в сторону, наслаждается теплом, счастлива, что ей не надо сегодня идти на работу, видит очаги в крематории, который построен глубоко под больницей, ампутированные руки и ноги, и это уводит ее от света, пластиковые куклы с витрины магазина, и она снова карабкается по ступенькам, ей не нравится сидеть на сцене с мужчиной, который рассказывает бесподобные небылицы, куски булыжников и поломанные доски валяются на земле, клей и штукатурка стянуты воедино золотой проволокой, сад идет под наклоном там, где раньше побывали бульдозеры, ассоциация владельцев домов заинтересована в быстром получении денег, именно мама Полы купила дерн через шесть месяцев после того, как въехала, на гравии гвозди длиной в шесть дюймов, один из ее внуков проколол таким гвоздем ногу, Руби одним прыжком через годы оказывается на детской площадке, которая существовала миллион лет назад, погружает голову в фонтан, чтобы набрать полный рот воды, — жаркие летние дни, лучшие в ее жизни дни.

Какое-то время все было бесцветным, никаких забот о мире, только крики в школе во время игр, это годы и годы от той школы, в которую ушли дети Полы, за несколько домов отсюда, площадка на другой стороне за деревянным забором. Она слышала возгласы, и смех мальчиков и девочек, и удары мяча об доски. Еще два дня, и у них начнутся летние каникулы. Пола ждала этого, ждала, когда ее дети окажутся дома, но в то же время боялась той энергии, которую они готовы выплеснуть на нее, она смеялась, когда говорила это Руби прошлой ночью, попивая свое легкое пиво, а в глазах стояли мысли о детях, семейные ценности сильны, как и всегда, звук возгласа, еще один удар о забор, Руби уплывает прочь, футбольный мяч перелетает и прыгает в нескольких футах перед ней.

Она смотрит в сторону школы и видит, что появляется маленькая белая головка, восьмилетние пальчики держатся за деревяшку, лицо-дыня с короткими волосами и широкой усмешкой, у него под подушкой лежит монетка в один фунт, и Руби встает и ловит мячик, подбрасывает его и пытается отбить обратно, промахивается, мальчишка смеется, и теперь его голова умножается, еще три такие же выскакивают, ухмыляются, один из мальчишек восхищенно присвистывает, Руби за секунду хватает мяч и закидывает его обратно через забор. Она горда этой подачей, если честно, она могла закинуть его куда угодно. Она кивает.

— Спасибо! — кричат они.

Головы падают вниз, исчезают из поля зрения.

— У тебя сексуальные сиськи.

— Озабоченный малыш, озабоченный.

— Ебарь-террорист.

Она смеется над маленькими мальчишками и этими словами, значения которых они не знают, еще один удар мяча о забор, убегают, говорят о свободном времени, ей хотелось пить, и она отправилась на минутку в дом, за стаканом воды, когда собралась с силами, потом услышала звонок, крики удалились и затихли, за забором молчание, и снова наступило умиротворение, только звуки мотора достигали ее слуха, а затем радио где-то там, и она снова услышала звонок, но только этот звук был как телефон, она услышала щелчок и голос мамы Полы на автоответчике, спрашивающий, где она, пошла ли она в магазин или нет, может быть, она развешивает белье в саду, голос стал громче, донесся до сада, до головы Руби, там он превратился в голос ее собственной мамы, женщина растит ребенка, она думает об ответственности, которую несет этот факт, у Руби ничего такого не было, она была свободная, ничего, что ей приходится работать и зарабатывать столько, чтобы платить за съем, покупать еду, с этим все нормально, она может заплатить за свои развлечения, так что она не из тех женщин, которые смотрят на мужчин, как будто это ходячие кошельки, а такой тип женщин существует, она просто не из них, в ее понимании равенство значит равенство.

Ситуация Полы была другой, чем у Руби, она это понимала, это трудно, но по крайней мере у нее есть мама, которая ей помогает, а еще и папа, Руби летит над желтой травой и через прошедшие годы представляет свою собственную маму, которая складывает ее кукольную одежду, рубашки, и платья, и джинсы, и носки, и нижнее белье, и бантики, и все остальное. Одежда мамы и папы оседает под весом воды, Руби — маленькая девочка, наблюдает за мамой, держит ее крючки, пытается увидеть, как испаряется вода. Мама рассказала ей, как она тает при жаре, прямо там, перед ее глазами, но ты только видишь немножко пара, температура поднимается, жаркий день, а потом легкий бриз продувает одежду и дарит ей неповторимый запах. Она хотела бы вдохнуть запах одежды своей мамы вот прямо сейчас, прижать джемпер к носу и всасывать тепло женщины, и там еще были яркие пластиковые крючки и деревянные тоже, и они выпадали из щели в пластмассовой сумке и втаптывались в землю, погружались все глубже и глубже, пока в один прекрасный день не стали экспонатами в музее, произведением искусства, новым хитроумным изобретением, чем-то из прошлых лет.

Теперь кто-то живет в их доме. Он был такой же, как и этот, более или менее похож, но Руби не хотела возвращаться туда со своими воспоминаниями, она хотела оставаться счастливой.

— Да, хорошо, мам.

В доме послышался голос Полы, она говорила громко, громче, чем обычно, дверь была закрыта, чтобы соблюсти интимность, с одним из таких телефонов можно гулять, нажимать клавиши и пытаться найти частоту, ультрасовременные штучки, которые не фурычат, а Руби беспокоили ее собственные дела.

— Вот ты где, — сказала Пола, через десять минут выйдя из дома, протягивая холодный напиток, апельсиновый сквош с изогнутой соломинкой. — Мама позвонила и разбудила меня. Хорошо, что она это сделала, а то бы я и дальше спала. А ты не хочешь чахнуть внутри, когда такая погода.

— Тебе повезло, что рядом кто-то есть и так о тебе заботится.

— Думаю, да.

— Думаешь — ты просто этого не знаешь.

— Нет, я знаю, конечно, я это знаю, я бы то же самое для моих детей сделала. Люди выручают друг друга, ведь правда?

Пола сидела на траве, и муравей укусил ее за ногу. Она вскочила и посмотрела на землю.

— Он меня укусил. Посмотри.

Кожа стала распухать. Руби улыбнулась.

— Все будет в порядке.

Пола ушла и принесла пластмассовое кресло, уселась на него, подтянув под себя ноги. Она выглядела лучше, и Руби было жаль ее, Джерри сбежал с секретаршей со своей работы, девчонкой, которая носила чулки и короткую юбку и свела его с ума. Пола ходила к ней, исцарапала ей лицо и хотела выцарапать глаза. Она обвиняла себя в том, что ей долгое время не хотелось секса после того, как она родила второго ребенка, принимала вещи такими, как они есть, думая, что нет никакой разницы, если она, неухоженная, ходит и играет с детьми среди таких же мамочек и папочек. Иногда она обвиняла эту девушку с работы. Руби никогда ее не видела, но ей рассказали, что за сволочь и расчетливая скотина она была, и она только кивала. Обвинять надо было на самом деле Джерри, но она ничего не могла сделать, только оставаться преданной своей подруге.

— Подлый мелкий ублюдок, подобрался в траве и вот так и укусил меня, а потом уходит и теряется. Делает гадость и не признается.

Пола смеялась, а Руби начала чесать кожу, Пола выглядела нервной.

— Вот там, в том доме, живет драгдилер, — сказала она, смеясь, — а вот в том — полицейский, омерзительная работа, он покупает эту дрянь у другого парня, но он, видимо, если его схватят, назовет меня. Они, вероятно, забирают детей и запирают их дома.

Руби почувствовала себя виноватой и перестала чесать кожу.

— Извини, но приходится думать на такие темы, когда у тебя дети. Его машина там, значит, он дома.

Пола пошла в дом и через пять минут вернулась с подносом с едой, Микки-Маус нарисован на пластике, Гуфи улыбается от уха до уха, и вся диснеевская сказка прошлой ночи оживает. Она ставит поднос на землю, щелчком откидывает муравья и поднимает поднос на кресло, в котором она сидела, на тарелке груда сэндвичей с сыром, холодные мини-рулеты из холодильника, она протянула руку и взяла один. Их нужно быстро съесть, а то растают на солнце. Пола снова пошла в дом и вышла с одеялом в руках, уже в купальнике, с двумя банками сидра. Пола прошла, и занавеска на окне полицейского пошатнулась.

— Видимо, у него сейчас сеанс мастурбации, смотрит на нас в бинокль, — рассмеялась она.

Руби надеялась, что это не так, почему-то так не думала, и это была обычная нормальная жизнь, сидеть на пикничке в свой выходной день. Неважно, что она вспотела и не почистила утром зубы. Они были обычными неряхами. Руби вытерла сухой пот, оставшийся от танцев, и от сна, и солнечной ванны, ее руки покраснели. Солнце стояло высоко в небе, а они пили свой сидр и ели свои сэндвичи, джем в губке шоколадных рулетов, Руби и Пола и один из самых прекрасных дней.

Солнце стояло высоко в небе, когда мистер Джеффрис очнулся от дремоты. Он оставался в больнице до пяти утра, где-то в шесть устало забрался в кровать. Такси ждало его, когда он проходил через двери больницы, улицы оставались без движения, и он доехал до отеля за пятнадцать минут. Скинхед оказался дружелюбным парнем, полным сочувствия, он понял, насколько устал его пассажир. Их связывали общие узы тружеников в ночную смену. Джеффрис вполне уверенно попросил его переключить радио с едва слышимого кантри и вестерна на волну с каким-нибудь мягким джазом. Скинхед сделал это с дружеской улыбкой. Если он слушал станцию, по которой крутят хилли-билли, то Джеффрис этого никогда не делал, но судя по всему, водитель и не намеревался его нервировать, просто вообще забыл о включенном радио.

Кружиться по пустым улицам под мягкий саксофон — это была награда за тяжелую ночную работу. Чтобы успокоиться после такой долгой и интенсивной вспышки активности, требуется время, и успокаивала его как раз дорога. Когда они приехали, он дал водителю щедрых чаевых, забрал ключ от своего номера у человека за стойкой регистрации. Лифт был на первом этаже, и его в мгновение унесло наверх. Глядя в зеркало, расположенное напротив двери, Мистер Джеффрис изучал свое лицо. Зеркало было сверкающим и чистым. Его отражение множилось в дальних зеркалах на другой стороне лифта. Как будто лифт был полон его копий. Как будто он был успешно клонирован. Джеффрис рассмеялся, но лицо его было слишком усталым. Двери открылись, и он пошел к своему номеру, мягкими коврами устланы даже прихожие. По возвращении в номер он почувствовал голод и тут же заказал клуб-сэндвич и две бутылки холодного американского пива в ведерке со льдом. Человек, который незамедлительно принес заказ, был очень вежлив, и Джеффрис дал ему чаевых.

Оставшись один на один со своими мыслями, мистер Джеффрис откупорил первую бутылку пива, воспользовавшись открывалкой, которая была в номере, и с жадностью отхлебнул. Он многое сделал, и ему нужно было время на то, чтобы развеяться, а потом уже прийти в себя. Он не был большим любителем пива, но ему нравилась именно эта марка, такое пиво специально привозили для американцев, которые останавливались в отеле. В этом пиве был небольшой процент алкоголя, и оно очень освежало. Мистер Джеффрис допил бутылку и откусил свой сэндвич. Вкус был превосходный. Пришло время отдохнуть. В отеле все отвечало самым высоким требованиям, клуб-сэндвич был приготовлен с любовью и красиво сервирован. Он любил, когда с сэндвича снимали корки, и это было сделано с абсолютной аккуратностью. Он сидел и наслаждался сэндвичем, гармонией формы и содержания. Он смаковал его вкус между глотками из второй бутылки пива. Когда закончил с едой, то смел крошки в маленькую кучку. И тоже их съел. Внимательно рассмотрел поднос. Опустошил вторую бутылку. Посмотрел на часы и обнаружил, что до шести утра осталось три минуты. Подождал. Когда часы начали бить шесть, растянулся на кровати и положил голову на подушку.

Сейчас, проснувшись восемью часами позже, поначалу он чувствовал слабость, но, вспомнив объем работы, которую закончил этой ночью, приободрился. Ничего нет лучше трудного задания, которое выполнено, и на следующий день это приводит человека в бодрое состояние духа. Так же и любое дело в этой жизни, и он совсем не хотел заниматься самовосхвалением. Вовсе нет. Это похоже на отряд десантников, который отправили с трудновыполнимой миссией. Успешно решенная задача приносит долгожданный покой. Тогда нервы были на пределе. А теперь чувство удовлетворения было безмерным. Естественно, он скорее человек мира, чем войны, и даже временами слишком чувственный человек. Эта встреча с бредящим лунатиком в коридоре больницы задела его, но проделанная большая работа все уравновесила, и к тому же его связывали хорошие отношения со всеми, от медсестер в больнице до персонала отеля и терпимого к джазу водителя такси, и он почувствовал, что наконец отдохнул и пришел в себя. Нормальное течение жизни возобновилось.

Он выскочил из кровати и прошел в ванную комнату. Там он помочился, опорожнил кишечник, помыл руки, почистил зубы и затем принял душ. Он вытерся, надел плавки. Сделал перед зеркалом несколько упражнений на растягивание, работая над различными группами мышц рук и ног. Медленно повращал головой, восстанавливая кровообращение в шее. Разложил свои принадлежности и вынул из видеомагнитофона кассету, положил ее в свою коллекцию документальных фильмов. У него было несколько часов стоящих просмотра видеозаписей, но он не торопился отсмотреть программы. Это имело отношение к его работе и не было срочным, хотя он никогда не оставлял без просмотра более шести часов метража видеопленки. Он всегда хотел быть в курсе происходящего, предпочитал ценные для общества документальные фильмы блокбастерам и мыльным операм. Эта образовательная программа в будущем поможет ему понять этот мир. Он хотел узнать обо всем, о чем возможно было узнать, и наблюдать, как все меняется и какое место занимает в обществе.

Он оделся и собрал спортивную сумку, повесил ярлычок на дверь, который возвещал о просьбе немедленно убрать комнату, и большими шагами направился к лифту. Лифт прибыл через секунду, и он нажал кнопку первого этажа. Обошел вокруг стоек администрации, приветливо кивнул девушкам, которые были заняты толпой нагрянувших из Японии туристов, прошел через холл, ведущий в спортивный центр, к бассейну и тренажерному залу. Были свободны два корта для сквоша, но хотя ему и нравился этот вид спорта, у него не было постоянного партнера. Иногда он играл на корте один. Иной раз, завязав разговор с кем-то из гостей и найдя тему для дискуссии, договаривался о совместном матче. Это был забавный вид спорта, правда, не слишком полезный для его колен, но, тем не менее, практически безвредный. Оборудование в отеле было действительно первоклассное, и он плавал в бассейне, занимался на весовых тренажерах и посещал сауну.

Когда мистер Джеффрис забирал свое полотенце, мужчина за столиком ответил на его улыбку. Мистер Джеффрис прошел в раздевалку, которая находилась рядом с бассейном. В огромных окнах сияло солнце. Он прошел в бассейн и погрузил свое тело в воду. Надел и подправил очки. Поплыл. Скоро забылся в перманентном движении своих рывков, разрабатывая сердце и легкие. Он плыл кролем, который, как он полагал, лучше подходил к его метаболизму, чем более свободный брасс. Он хорошо двигался в воде, всегда занимался плаванием, даже выступал на праздниках своей школы. Тренировался по полчаса в день. Не больше. Плавание было спортивной нагрузкой, которая очень хороша для его здоровья. Многие профессионалы знают, что сидячий образ жизни требует определенных усилий, чтобы оставаться в форме. Мозг всегда упражняется, вынужден достигать все больших и больших результатов, а тело нет. Этого не замечают, к несчастью для людей. Без определенных физических нагрузок Джеффрис, и он это точно знал, не смог бы достигнуть максимума работоспособности. Его острый ум заснул бы летаргическим сном и забылся болезнью. Он мог бы допустить нежелательные ошибки. Скомпрометировать свой профессионализм.

Он мельком подумал об общественном бассейне и тех милых ныряльщиках-бомбардировщиках, которых он встретил в свой первый и последний визит туда. Он почти что рассмеялся и заглотнул воды. Снова восстановил ритм. Что его удивило больше всего — так это то, что кожа этих мальчишек была безжизненно белой. Как будто из них высосали кровь и цвет. Как будто никогда в жизни они не загорали. Он знал, что как только солнце начинает греть, люди сбрасывают майки и обжигают себя лучами, не зная, что применение солнцезащитного и увлажняющего кремов весьма существенно. Не только для того, чтобы загар оставался дольше, но и для сохранения здоровья кожи. С этой озоновой дырой риск возрастал в десятки раз. Ныряльщики-бомбардировщики стали бы красными, а затем содрали бы с себя кожу и обнажили белизну своих костей. Он видел, что их белые, рыжие и черные волосы сбриты наголо. Беззубые ухмылки и тонкие ребра. Пытаясь казаться крутыми перед своими приятелями, они громко шутили и выпендривались на мостике. Пока спасатели не внушили им, чтобы те вели себя подобающе.

Толстые мальчишки, разгуливающие безо всякого стыда по бассейну. Жиры огромных мужчин покачивались на свету. То же самое и у женщин. Складки жира приводили его в ужас. Более худые женщины, видимо, страдали анорексией. Здесь вопрос образования и самодисциплины. Конечно, он смотрел на это с профессиональной точки зрения. Тип людей, которые никогда не смогут оставить работу в офисе. Сердце — это мускул, который должен работать для своей же поддержки. Скажем так. Существует работа, которая должна выполняться. Надо относится к ней ответственно и уважительно.

Посещение местного бассейна было само по себе большим переживанием. Мистер Джеффрис должен был признать, что вышел оттуда в шоке. У него не было проблем в общении с людьми, но спортивные центры в основном посещали этакие мачо. Если Британия планирует влиться в более культурные слои общества Европейского континента, такое поведение молодежи подлежит коррекции. В комнате, где занимались штангисты, играла громкая музыка, а мужчины поднимали ненормально тяжелые штанги и свистели вслед любой несчастной женщине, которая появлялась в поле их зрения. Эти мужчины демонстрировали свои мускулы и татуировки перед длинным открытым окном, выходящим в бассейн. В котором вода выплескивалась на черепицу и крики детей и подростков вибрировали под ярко освещенным потолком. Люди носились без всякой мысли о своей собственной безопасности. Или безопасности других. Из парадной части здания доносился сочный запах жарящейся еды. В раздевалках были переломаны замки, а относительно новые стены расписаны граффити. Молодые толкали друг друга и матерились, их выражения были грубы, часто упоминались сексуальные отношения. Царил хаос. Мистер Джеффрис покинул это место с больной головой. Оно сильно отличалось от спокойствия отеля. Там его не беспокоили. Его физическое здоровье и умственное благополучие поддерживались постоянным отсутствием ныряльщиков-бомбардировщиков.

Когда время плавания закончилось, он принял душ и растер тело. Вымыл голову с антихлориновым шампунем. По крайней мере, он спокойно переносил этот запах. В бассейне больше никого не было, и хотя хлорин не дал бы распространиться инфекции, он сильно сомневался, что люди, создавшие этот отель, позволили бы себе мочиться в бассейн. В запахе чистящих химикатов было нечто, вселяющее уверенность, будь это хлорин, отбеливатель или другие средства, которые использовали в больнице. Он приходил в ужас от мысли, что эти ныряльщики-бомбардировщики добавляли в воду, в которой купались, не говоря уж о грязи и заболеваниях, которые скапливались в самих спортивных центрах. Мистер Джеффрис оставался под душем около десяти минут. Гель для душа подходил его коже, а вода была горячей. Он смывал все грехи, которые мог непредумышленно совершить. Тут же посмеялся над этой мыслью. Представил Понтия Пилата, моющегося после очистительного плавания. Вытерся и быстро оделся.

Мистер Джеффрис записался на массаж и пришел в кабинет минутой раньше. Женщина, которая заведовала этим отделением, была очаровательной, но с грубым акцентом, от которого она пыталась избавиться, но, видимо, безуспешно. Она была очень неформальна в общении, но он не находил такой стиль обидным. Отель предлагал широкий спектр услуг и для мужчин, и для женщин. С одной стороны был салон красоты, и он отметил про себя пухлую женщину, которая пришла на маникюр. Его массажистка слегка опоздала, но из-за этого не стоило раздражаться и суетиться. Она была дружелюбной молодой женщиной из южной Испании, дочерью довольно известного художника, который переехал в Лондон и устроился фри-лансером. Мистер Джеффрис уселся и не нашел ничего стоящего, чтобы почитать. Женщина за столом предложила чашечку кофе, но он отказался. Улыбнулся, показывая, что не ее вина, что массажистка опаздывает. Он ждал. Сверил время с часами на стене. Затем свои часы. Отсчитывал каждую минуту. Он ненавидел, когда люди не были пунктуальны. Но себя контролировал. Через девять минут после того, как его сеанс массажа должен был начаться, эта женщина появилась, задыхаясь. Всего лишь пробка на дороге. Он улыбнулся и сказал ей, чтобы она не переживала.

Мистер Джеффрис прошел в комнату и снял свои боксерские шорты. Улегся лицом вниз на стол, его лицо высовывалось через специальную дырку, и он смотрел прямо на ковер внизу. Он заметил длинный локон светлых волос. Кто-бы ни пылесосил эту комнату, этот локон они забыли убрать, впрочем, массажный стол сегодня уже использовался. Видимо, это самое подходящее объяснение. Он подумал о мертвых клетках, которые отделялись от любого, кто был здесь до него. Эти волосы принадлежали женщине. Она должна быть чистой и здоровой. В другом случае она бы не останавливалась в этом отеле. Джеффрис хотел бы знать, из какой страны приехала эта женщина. Цель ее визита. Видимо, скандинавка. Фотожурналист элитного модного журнала? Или американка. Жена богатого финансиста? Или даже из Бразилии. Жена отдыхающего политика? Все это было гипотезой, и он прогнал из мыслей мягкий образ холеной, обнаженной блондинки, обеспокоенный тем, что его пенис может возбудиться. Конечно, мужчины из низших слоев могут пойти в салон массажа, чтобы получить услуги сексуального плана, но для себя он находил эту идею неприемлемой, не упоминая уже о непочтительности к своей собственной массажистке и ее многолетнему опыту. Печально, что так много вещей в обществе было опошлено кучкой эгоистов. Он свесил руки и покорился профессиональным пальцам испанки. Она была превосходной массажисткой.

Они общо поговорили несколько минут в начале сеанса и несколько минут в конце каждой сессии. В первый раз они разговаривали долго, но чем лучше чувствовали себя в компании друг друга, тем меньше им надо было слов. Теперь основное время каждой сессии проходило в расслабленном молчании. Она была профессионалом, который не позволит себе болтать о несущественных вещах. Она понимала реальные преимущества хорошего массажа. Теперь мистер Джеффрис мог ненадолго отключиться от мира. В бассейне происходило нечто иное, ему нужно было работать, чтобы забыться в движении, отогнать блуждающие мысли. При хорошем массаже ему не надо было делать ничего. Это спокойствие на массажном столе разительно отличалось от лихорадочного рабочего расписания, невыносимо давящей ответственности. Так много надо было сделать, так много взвесить. Жизни человеческих существ были у него в руках. Массажистка работала над его мускулами, а в конце повертела и потянула его конечности. Она побрызгала маслом, втерла его в кожу. В конце получасового сеанса мистер Джеффрис окончательно расслабился. Оделся, заплатил и оставил ей чаевые.

Он вернулся в свой номер и быстро переоделся, снова вызвал лифт, нажал кнопку первого этажа, проследовал в кафетерий отеля. Заказал капуччино. Официант поставил его заказ с почтительным уважением, и теперь мистер Джеффрис сидел и смаковал вкус кофе. Действительно превосходно. Он оглянулся и оценивающе оглядел столики. Мужчины и женщины сидели парами и по одному. Спокойная, тихая атмосфера. Приятный аромат перемолотых зерен кофе. Кресло, в котором он сидел, было сплетено из прутьев, а столик сконструирован по модному дизайну из отделанного железа и стекла. В этой особенной итальянской атмосфере чувствовался с умом добавленный оттенок Японии. Японские мотивы в орнаменте и свете ламп. Очень изысканно и впечатляюще.

Выпив кофе, мистер Джеффрис прошел через соседнюю дверь в ресторан. Было еще достаточно рано для ужина, но он не мог выбиваться из рабочего ритма, сегодня вечером ему нужно было возвращаться в больницу. Он попросил место рядом с окном и уселся изучать меню. Захотелось лобстеров. Он заказал лобстер с томатами, высушенными на брусчатке под солнцем. Бутылка «Перье» утолит его жажду. В ресторане сидели люди, но тем не менее было тихо. Он услышал отдаленную органную музыку и посмотрел в сторону музыкального бара, не удивился, увидев, что рояль стоит закрытым. Видел людей, сидящих в баре, но пианист пока что не приступал к работе. Принесли томаты, и он уселся, чтобы принять заслуженную пищу.

Мистер Джеффрис вовремя вернулся в свой номер, бодрый и собранный до предела. Его дыхание было ровным, а мускулы в тонусе. Он отправился в ванную и последовательно счистил с зубов вкус лобстера. Прекрасно приготовленного лобстера. Отличная еда в отличном отеле. Отличная жизнь, которой он наслаждался. Все-таки он был очень удачливым. Мистер Джеффрис разделся и вытянулся на кровати. Поставил будильник на четыре часа.

Стив был семейным человеком, все, что он имел, он заработал тяжким трудом… начиная с машины, которую он водил для того, чтобы заработать на жизнь, заканчивая домом, в котором он жил со своей женой и маленькой дочкой… и для Стива его дом был настоящим дворцом… его жена королевой… его дочь принцессой… они были единственным, что имело значение… дом — это то место, где его семья в безопасности… и в тепле… и счастлива… и это давало ему уверенность, когда он работал ночами…

водил машину… подвозил пьяных… которые не хотели платить… или нарывались на драку… на всякий случай он брал с собой дубинку… после того, как однажды ночью его ограбили и избили… когда он в первый раз сел за руль такси-малолитражки… он не хотел, чтобы его снова поймали… но все в порядке… он сможет постоять за себя… он не дурак… у него много друзей… ласковый великан… а что бросается с первого взгляда в глаза — насколько он был довольным… и все, чего он хотел от жизни, так это жениться на Кэрол и жить счастливо до конца своих дней… это было его единственной целью… ничего другого не нужно… они встречались с пятнадцати лет… а он все еще трепетал, когда делал предложение… через шесть лет… боялся, что она скажет нет… выглядел нервным, но не подумайте, что он думал о чем-то пошлом… и он отвел Кэрол в кино… на следующий день, в пабе, попросил ее выйти за него замуж… кольцо стоило больше, чем он мог себе позволить… но он не беспокоился насчет долга… Кэрол стоила каждого пенни… и он завернул это кольцо и сунул в пакет, когда она протянула ему сухарики… затем сел и ждал, пока она его найдет… она пила медленные напитки… все заканчивалось тем, что пока она пила свой коктейль, он успевал выпить две пинты пива… а она все медлила со своим коктейлем… и то же самое с сухариками… вытаскивала их один за одним… она была леди… невозможно представить ее жадно пожирающей эту еду… или чавкающей с открытым ртом… и когда она нашла кольцо, он наклонился вперед… подождал, пока она его разглядит… затем спросил ее… и мечта стала реальностью, когда она сказала да… Кэрол любила рассказывать сказки… и Стив выглядел пораженным… и в то же время обрадованным… кольцо и сухарики… это было так романтично… и каким было его лицо… она никогда не забудет его лицо, когда она сказала да… она выйдет за него замуж… и он всегда будет относиться к ней с обожанием… ничто этого не остановит… для нее он придерживал дверь открытой… слушал каждую мелочь, которую она говорила… чувствовал то, что чувствует она… и в первый раз они пошли в тот же самый кинотеатр… так что было здорово, что он сделал предложение в том же самом месте… шестью годами позже… в тот день… он просто выходил с ней погулять… и это работало в пользу обоих… она любила Стива, как никого больше, он был для нее всем… ее жизнью… это был один из тех браков, которые заключаются на небесах… настоящая любовь… они никогда не спорили… были значимы друг для друга… это было прекрасно… и Стив стал еще более счастлив, когда она почувствовала, что беременна… он не верил, что с ним это случилось… потом он готовился стать папой… клал руки ей на живот и надолго так оставлял, и они перебирали все имена… маленькие ножки пинались изнутри… вертелись и крутились… он говорил, что крошка хочет поторопиться и скорее родиться… и его руки были большими, так что он все чувствовал… и как их жизнь стала даже лучше, чем раньше… пока воды не накопились и Кэрол не попала в больницу… сложности во время родов, которые могли убить их обоих… Кэрол нужно было переливание крови, и все это время Стив провел в больнице… в ожидании… ходил домой только для того, чтобы помыться и поспать… перестал ходить на работу… а если он не работал, то ему не платили… им нужны были деньги на ребенка, но он не хотел быть вдали от Кэрол на случай, если что-то случится… и он был испуган… однажды ночью разминал ноги… гуляя по коридору… прошел мимо часовни-пристройки… зашел внутрь и сел… начал молиться… вот так это случилось… он даже об этом не думал… он был там один… наклонился вперед в своем кресле… посмотрел на кровавые шипы, впивающиеся в пластмассовую голову Иисуса… красные реки текут из-под спутанных волос… а ниже белая чистая кожа… пластмасса выглядела больше похожей на фарфор… хрупкий… на то, что ты можешь найти в старом магазине… потерянная фамильная драгоценность… освещенная лучом… страшный отблеск на грудной клетке… а Стив никогда не ходил в церковь… он не помнил, чтобы когда-нибудь молился… но вспомнил все из уроков Закона Божьего в школе… женщина, выросшая из ребра… сад Эдема и запретный плод… и он подумал о ворах, которые были рядом с Иисусом… солдаты переломали им ноги, и их вес держится за счет сердца и легких… медленная пытка, приносящая удовлетворение садистам… он не понимал, почему люди могли быть такими злыми… их ненависть и извращенность были за пределами его понимания… и Иисус звал Бога, а его веру проверяли… он хотел знать, почему его покинули… Иисус не осуждал проституток и преступников… он любил каждого… видел хорошее во всем… в конце концов… они все созданы Богом… как мог Бог дать своему ребенку умереть и не вдохнуть воздуха… Иисус налагал свои руки на хромых, и они начинали ходить… а слепые прозревали… он показал все чудеса… он не отворачивался от прокаженных… он ворвался в синагогу и перевернул их столы… чтобы вход оставался свободным… легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богачу пройти в царство Божье… все это он прекрасно помнил… надо об этом подумать… и все это вернулось к Стиву, когда он сидел в молельне… Иисус собирался взяться за эту систему… большие в годы перемен… сначала отправить людей… теперь они заперли его в сумасшедшем доме… сказали, что он был безумцем… Иисус кричит в ночи, ждет Бога-отца, который о нем позаботится… чтобы попасть на небеса, надо этого ожидать… Стив многое об этом знал… и Иисус спасся… был вознагражден… он был прав, а его лицемеры и судьи были неправы… просто вот оно так… и по этой причине они построили церкви… приделы, в которые можно прийти погреться… царила ободряющая атмосфера, и Стив стал уверенней думать о Кэрол и малышке… и он неистово молился… целый час… и был счастлив, что никого рядом не было… а в любом случае насрать на это… его не волновало, что кто-то его мог видеть… не здесь… здесь было так же, как если бы он был дома… он начинал отдыхать, как только закрывал входную дверь… рассказывать Кэрол всякие вещи… о своих страхах… и это было немножко похоже на молитву… за исключением того, что он ни о чем не прост… и есть несколько вещей, про которые ты не можешь говорить… нужно оставаться сильным… говорят, что все эти молитвы слышат… он действительно верил, что Бог сделал ему подарок… с его женой и дочерью было все в порядке… и даже после рождения свой дочери он остался сильным, и здоровым, и не превратился в церковного молельщика… ничего подобного… но он был из того типа людей, которые никогда не забывают о своих друзьях и семьях… всегда помнят доброту… честно-честно… об был труженик… гордый своими достижениями… домом и семьей… так что он не забывал… он никогда не будет груб с религиозными людьми, которые приходят и стучатся в дверь, пытаясь спасти его… он уважал их верования… и теперь он был не только муж, но и отец… он взял на себя эту роль так серьезно, что его приятели над ним посмеивались… но его это не волновало… это все было добродушным… а дело в том, что он мог позаботиться о себе… никто не мог сбить его с толку… а если Стив был счастлив, он этого не скрывал… у него была дочь… беззащитная маленькая девочка, которая полагается на него на все сто процентов… это большая ответственность, но он в состоянии с этим справиться… он знал, что некоторые люди слабы, но он сильный… жалел их за эти слабости, но контролировал свои собственные… стал столько работать, сколько никогда раньше не работал… все часы ездил… он действительно поклонялся своей дочери… был с ней мягким и играл в любую игру, в которую она хотела играть… брал ее с собой на прогулки и в паб… сажал к себе на плечи… слушал все, что она говорила… когда она уже научилась говорить… точно так же, как он слушал ее мать… и он переживал за нее… они поклялись, что если их дочь умрет, то они оба покончат с собой… вместе… но для начала надо убедиться, что в мире существуют небеса… каким-то образом они должны это узнать… а если небес нет, то они проживут вместе до конца своих дней… невозможно было представить свою жизнь друг без друга… и они прогнали страх… на какое-то время… и Стив хотел, чтобы у его дочери было все… это было, как будто у него появилась миссия… они хотели иметь много детей… пятерых или шестерых… мальчиков и девочек… кошек и собак… чем больше детей, тем больше радости… но после первого ребенка это было невозможно… Кэрол не могла больше родить ни одного ребенка… к стыду своему, они родили только одну свою особенную маленькую девочку… в пять или шесть раз более особенную… один ребенок в миллион раз лучше, чем ни одного… и они вылили всю свою любовь на нее… никогда не оставляли ее без любви… и кто-то мог смотреть на Стива извне и видеть его татуировки и бритую голову… может быть, клеймить его… по он был хорошим человеком… одним из лучших… и пока она не пошла в школу, он часто брал ее с собой на качели и каток в течение дня… делал большую часть своей работы ночью, чтобы видеть ее, когда она не спала… смотрел, как она растет… он сажал ее на карусель и кружил столько, сколько она хотела… а потом, когда ей надоедало, он ловил рукой карусель и останавливал… как будто каждая секунда отсчитывалась… и он будет помнить, что сказала его жена, когда он взял ее погулять… не делать так, чтобы она каталась до головокружения, а то она заболеет… как в тот раз… он купил для нее очень много сладостей… он не должен ее избаловать… и он хотел с ней быть каждую секунду… подниматься по лесенке на горку, пока она не повисала на ней… следить за старшими детьми… которые толкаются и пихаются, не контролируя собственной силы… нужно следить за качелями… ребенок легко может выбежать перед ними, и его ударит… Кэрол нервничала, когда он с ней уходил… ты должен смотреть за ней, Стив… не упускай ее из виду… в одну секунду оборотень схватит ее и утащит прочь… будет издеваться над ней, а потом выбросит ее на свалку рядом с обочиной… он выбросит ее с обрыва, и она будет плавать в море, и ее никогда не найдут… он порежет ее на кусочки и выбросит в мусорные корзины… у него менялось лицо, когда он представлял, что происходит что-то ужасное… если бы он поймал кого-то, кто попытается ее схватить, он его убьет… ебаный дебил… не перед ней, Стив… ты ее напугаешь… она знает, что нельзя никуда ходить с незнакомцами… но я это сделаю… я убью его на хуй… грязная ебаная педофильская мразь… плюс те, которые не забавляются с детьми, а просто их убивают… мужчины, которые гуляют и насилуют женщин… насилуют других мужчин… ублюдки, которые нападают на стариков… вламываются и избивают стариков в их собственных домах… крадут их пенсию… животные — извращенцы и раненые люди, которые не могут позвать на помощь… ты знаешь… любой, кто не может сам себя защитить… я ненавижу, мать твою, это все, Кэрол… я это ненавижу… я от этого охуеваю… и она соглашалась и успокаивала его, и ужас уходил, и снова все было в порядке… прости, любимая… это просто меня бесит… что не в порядке с этими людьми?., и Стив был семейным человеком… выпить с приятелями один или два раза в неделю… он ходил на работу и оплачивал счета… делал обычные дела… но его семья — это то, что сделало из него того человека, которым он был… его жена, и его дочь, и все остальные… их родители… братья и сестры… кузены… племянницы… племянники… соседи… он никогда не хотел заниматься чем-то другим… он действительно был самодостаточным… я не вру… он никого не трогал и не ожидал, что его кто-то будет задевать… Стив был счастливым человеком… вот так просто.

Руби остервенело отмывала один из своих ботинок, когда Салли наклонилась и сообщила ей о Роне Доузе. Сначала она не поняла этих слов, кивнула и продолжала тереть ботинок. Двадцать пять фунтов, и она их в первый раз одела, а пациент испачкал, Папа разбрызгал кожуру от морковки и фасоли. Она не могла в это поверить. Она только две минуты как на работе. Папа был плох, и она знала, что рвота — это очень больно, потому что у него в животе эти острые боли, и операция по исследованию брюшной полости в таком возрасте опасна. Она не могла на него сердиться, да плюс еще один из его сыновей вчера вечером заплатил за ее ужин, вспомнил ее по своим посещениям в больнице. Она хотела заплатить, не любила быть обязанной людям, но закончилось все бесплатным кебабом и маленьким ореховым кексом, политым медом. Папа очень старался, но не всегда мог успеть в туалет. Это не его вина. Нетвердо стоящий на ногах, он нуждался в руке, на которую можно опереться, и когда он исчез за дверцей туалета, она знала, что ему безумно стыдно. Она уговаривала его не переживать, она все это уже видела. Сколько раз за день она все это говорила? Она оставила Папу с его проблемами наедине, пошла к раковине, схватила полотенце и бутылку дезинфицирующего средства.

Но она все равно напевала, топала по жизни с мелодией в голове и весной в шагах, пораженная идеей, что весь мир — это звук, вибрация прямо в ее мозгу, мозжечок как струна, ди-джей Хромо говорил ей это прошлой ночью, а она улеглась в кровать и выключила свет, растянулась, открыла окно и включила радио, Хромо говорил, что ничего нет постоянного, просто иногда выдается случай увидеть правду.



Знала ли она о том, и сигнал был настолько ясным, что казалось, он сидит в углу ее комнаты, знала ли она, что однажды ученые доказали, что слепые атомы, из которых состоит сама жизнь, считались постоянно твердыми частицами, до тех пор, пока ученые наконец не заглянули внутрь и не обнаружили, что каждый из этих атомов состоит из вибрирующей энергии, и сидя в своем тайном уголке, он выразительно рассказывал о преимуществах относительной атомной массы, которая не отдает свой ареал, что последняя вылазка стоила спутника, и на чем он заострял внимание — на том, что было вокруг Руби, и все это не было таким, каким казалось, это вибрировало быстрее и быстрее, и это была музыка, волна, звук, который сотворил мир, как тот ящик с рисунками с червоточинами прямо перед ее глазами, и она могла видеть за формами, знала, что все это раскалывается на маленькие частички, так много, несметное количество возможностей, и ты никогда не сможешь их сосчитать, и это уже было внутри нее, понимание жизни Джонни Хромозона, это пришло из работы в госпитале, и не было конца этой работе, в трудные минуты — словно на конвейере, который никогда не выключается, вирусы, которых ты даже не видишь, лишают сил могучих людей, любители подраться, которые у них лежали, были убиты микробами, двадцать пять лет — и все накачанные мускулы не могут его спасти, не было счастливого финала, но если рассматривать вещи в частном порядке, то был, большинство пациентов выздоравливало, так что когда Хромо сказал, что мир вокруг них был дыханием вовнутрь и наружу, и этим достигаются разные цели, она поняла, могла видеть, что это правда, смотрела, как движутся стены, волны идут прямо к Поле, прошлой ночью, когда она стояла с бутылкой, торчащей изо рта, и терла зубы об стекло, пена стекала по шее, мокрые полотенца наконец вытерли блевотину больного с ее ботинка, после пяти минут оттирания, спустилась Доун и побрызгала ее ботинки духами. Руби держала ботинок перед носом, рвотой не пахло, и она снова пошла в туалет и постучалась к Папе.

— Там у вас все в порядке?

Раздался приглушенный звук, и она отступила назад. Она не могла думать о Роне, мистере Доузе, прямо сейчас, все что угодно, кроме этого, сконцентрировалась на ди-джее Хромо, будто и сейчас она могла его слышать, раз ничего не было постоянным, то ничего не имело значения, нереальное, ничто из этого не было реальным, слезы были не нужны, и не нужны машущие крыльями бабочки в ее животе, и не нужно было сдерживать тошноту.

Дверь открылась, и Папа стоял, держался за раму, глядя на пол. Она помогла ему дойти обратно до постели. Он стоял, понурив голову, опустив глаза от стыда, она хотела бы, чтобы он посмотрел, как все вокруг них движется, эти протоны снуют туда и обратно, и она хотела бы, чтобы он понял, что запахи и цвета не были такими, какими казались, это была только морковь и фасоль, не надо об этом переживать, это еда, дающая энергию, и она почти рассмеялась, думая об этом, и уложила его обратно в постель. Он взял свои четки и стал их перебирать, постоянные щелчки печалей Папы.

— Спасибо, сестра, — сказал он.

Теперь работа была сделана, и она подумала о Роне. Торопливо выходя из палаты, она услышала, как Салли говорила, что ему было восемьдесят четыре года и это отличный возраст, а Руби заплакала невидимыми слезами. Была тишина. Просто ее дыхание, тяжелое, как перепуганный старик сзади в кислородной маске, задыхающийся. Никто не умирает от старости, на самом деле нет. Руби знала, что имела в виду Салли, он мог жить дольше, чем другие люди, ну и что с этого? Просто никто не думал, что его время пришло. Насчет таких вещей испытываешь некоторое предчувствие.

Рон был таким бодрым, таким интересным человеком, он сделал в жизни больше, чем любой другой человек из всех тех, кого она когда-либо встречала, география и история слились в одно, прыжок в другое измерение, которое было более странным, чем жизнь в Хромозоне, и когда Рон стал ходить, Руби сидела в комнате с телевизором с ним и пила чай, это было почти что трансом, тем же самым, как и проснуться под песню «On the Parish». Он тоже слушал, заинтересованный в каждом человеке и каждой вещи. Ей так это в нем нравилось. Вот так она чувствовала. Когда ты стар, воспоминания гораздо более важны, чем куча денег. Это были его слова, и они затронули струны ее души. Она знала, что он подразумевал. Это было очень личным, и за это она его любила, встретила его только три недели назад, а чувствовала, будто знала его всю жизнь. Нужно крепко держаться за воспоминания. Самое ужасное, когда ты обнаруживаешь, что столько лет ты впахивал, а потом их украли, и ты заканчиваешь свои дни усталым и без награды. Она думала о своей маме и чувствовала, как холодные мурашки бегут по телу, ее кожа была почти ледяной, хотя в больнице жарко, вентиляторы лязгали в палатах, мимо которых она шла.

Руби нырнула в один из туалетов в коридоре, для посетителей и прохожих, заперлась изнутри, в кабинке, и залилась слезами, смывая всю свою показную строгость. Она всхлипывала, пытаясь успокоиться. Как будто умер ее родной дедушка. Так тоскливо. Рон был счастлив, бодрее многих людей его возраста, и он был достаточно здоров, был почти что готов выписаться и отправиться домой. Она никогда не видела его дома, но знала, как он проводил время. Не похоже, чтобы он кому-то мешал, был один, покинут.

Она просидела там добрых десять минут, вытерла лицо бумагой и пришла в себя, вышла обратно в коридор. Салли ждала ее там.

— Я видела, как ты туда пошла, — сказала она. — С тобой все в порядке?

— Думаю, да. Это правда глупо. Я едва его знала. Это просто… я не знаю…

— Маурин сказала, что тебе надо пойти выпить чашку чаю. Она знает, как ты его любила, сидела с ним у телевизора во время перерывов. Как будто он был твоим дедушкой. Он прожил долгую жизнь. Тебе стоит об этом помнить.

— Я знаю, но это все несправедливо. Я знаю, что он был старым, но такое чувство… меня не волнует, кто что скажет. От чего он умер?

Проходя под аркой Дизимаула к стадиону Вильдивара и внутренним строениям Замка за ним, Престимион тихо спросил у Навигорна:

— А где леди Вараиль? Как она жила в мое отсутствие? И почему не вышла к воротам встретить меня?

— Она вполне здорова, милорд. Что касается того, что она не вышла к воротам сегодня, то пусть она сама вам объяснит причины. Могу лишь сказать, что она получила приглашение, но предпочла не явиться.

— Предпочла не явиться? Что это значит, Навигорн?

Но Навигорн лишь снова повторил, что леди Вараиль придется самой все объяснить.

К великому неудовольствию Престимиона, выслушать ее объяснение немедленно было невозможно.

Следовало выполнить ритуалы в честь возвращения короналя в Замок после долгого отсутствия, а затем ему придется пройти в кабинет, чтобы ознакомиться с самыми неотложными из накопившихся государственных дел, а после этого он должен сам отчитаться перед советом. И лишь тогда он освободится и сможет заняться личными делами.

Он поспешно выполнил все ритуалы возвращения, настолько небрежно и поверхностно, что даже Сирифорн казался слегка шокированным. С государственными бумагами — кратким изложением груды отчетов из всех районов планеты — не так легко было разделаться, но Престимион сэкономил время тем, что уделил внимание главным образом кратким обзорам, подготовленным чиновниками понтифекса: предполагалось, что их профильтровали до того, как направить в Замок. То, что он в них прочел, приводило в отчаяние: рассказы о росте эпидемии безумия во всех провинциях, о шайках свихнувшихся святых, бродящих по планете, а также о множестве безумных грешников, о мятежах и других общественных беспорядках, пожарах, преступлениях, о кошмарном, все разрастающемся хаосе. Все обстояло именно так, как он сказал тогда, в порыве откровенности, префекту Камени Потеве. Мало-помалу весь мир сходит с ума.

О Дантирии Самбайле ничего не было слышно. Акбалик вернулся из Ни-мойи и находился в западном порту Алаизор, ожидая нового задания. Деккерет, очевидно, все еще оставался в Сувраэле. Никакого сообщения не пришло пока от Абриганта из его экспедиции в Скаккенуар. С Острова Сна пришло послание от принцессы Териссы, предлагающей ему найти возможность посетить ее, как только позволят обязанности. Это, несомненно, было бы подобающим поступком, согласился Престимион. Он так давно не видел ее. Но пока с поездкой на Остров придется подождать.

После этого началось заседание совета, которое продолжалось примерно час. Отчет Навигорна касался тех событий, о которых Престимион уже прочел в бумагах на своем столе. Когда он закончил, другие члены совета выразили свою озабоченность ростом случаев помешательства на планете, а Гиялорис предложил вызвать в Замок высших магов Триггойна на консультацию, чтобы найти средство борьбы с бедствием. Несмотря на слабые возражения Престимиона, это предложение было принято подавляющим большинством голосов.

— Я надеялся уменьшить влияние суеверий на планете, а не передать управление чародеям, — сказал Престимион. Но даже он признал пользу должным образом направляемой магии. И еще он слишком хорошо знал, насколько эффективны заклинания таких магов, как Гоминик Халвор и его сын Хезмон Горе. Высказав свои возражения, он быстро взял их обратно и дал согласие принять предложение Гиялориса.

И на этом объявил совещание законченным, сославшись на усталость с дороги, и удалился в свои апартаменты.

— Пошлите узнать у леди Вараиль, — приказал он мажордому Нилгиру Сумананду, — не согласится ли она поужинать сегодня вечером с короналем.

Она была такой же прекрасной, какой он ее помнил, и даже еще прекраснее. Но она изменилась. Что-то новое появилось в выражении ее глаз и линии подбородка, и она теперь плотно сжимала губы, этой ее привычки Престимион не помнил.

Конечно, она была всего лишь девочка, когда он с ней познакомился во время своего небольшого маскарада в Сти. Теперь ей было уже за двадцать, возможно, произошло лишь то, что последние признаки детства исчезли с ее лица, когда она стала совсем взрослой. Но нет… нет, здесь дело не только в этом.

Возможно, она всего лишь нервничает, решил Престимион. Она ведь из простых людей, а он — корональ; и она женщина, а он — мужчина; они остались наедине в личных апартаментах короналя. Они едва знакомы, и все же во время последней встречи много месяцев назад между ними возникло некоторое взаимопонимание — то, что никто из них не хотел выразить словами, но что явно подразумевало их будущее единение. В течение этих месяцев у них обоих было много времени, чтобы обдумать те несколько слов, которыми они обменялись в зале после приема у короналя, где награждали ее отца.

Чтобы заставить ее почувствовать себя свободнее, он выбрал легкомысленный, как он надеялся, тон.

— Я вам говорил в нашу прошлую встречу, что мы поужинаем вместе, как только я вернусь из поездки в Лабиринт. Но, наверное, забыл прибавить, что до возвращения в Замок мне предстоит путешествие на юг до самого Сиппульгара.

— Действительно, милорд, по мере того как шли недели, я начала удивляться. Но потом милорд Навигорн сообщил мне, что вы отправились дальше и, возможно, вернетесь только через много месяцев. Он сказал, что дело чрезвычайной важности заставило вас отправиться в отдаленную часть континента.

— Навигорн сообщил вам, как далеко я уехал и почему?

Она казалась изумленной.

— О нет! Да я и не спрашивала. Мне не пристало вмешиваться в дела государства. Я ведь всего лишь рядовая гражданка, милорд.

— Да, это так. Но теперь вы еще и придворная дама.

Придворные дамы каким-то образом узнают многие вещи, о которых простые граждане и мечтать не смеют.

Это было задумано как шутка, пусть и не совсем удачная; но она не приняла эту шутку. Что-то определенно не так, подумал он. Следовало ожидать некоторой напряженности во время подобной встречи, он и сам ее ощущал. Но во время всех их прежних встреч его в ней поразило именно исключительное самообладание, полное владение собой, не соответствующее ее молодому возрасту. По ее виду можно было сказать, что она способна справиться с любой ситуацией, какой бы она ни была щекотливой. Серьезная женщина, без улыбки стоящая перед ним сейчас, выглядела напряженной и смущенной, настороженной в движениях, явно взвешивающей каждое произнесенное слово.

— Тем не менее, — сказала она, — я понимала, что мне не подобает спрашивать о причине вашего путешествия. Могу я спросить, успешной ли была поездка, милорд?

— И да и нет. Встреча с понтифексом прошла хорошо. После этого я посетил странные и интересные места, познакомился с людьми, которые там правят. Эта часть тоже была удачной. Но у меня была еще одна цель, найти одного непоседливого лорда, действия которого угрожают стабильности государства. Вы знаете, кого я имею в виду, Вараиль? Нет. Хорошо, в конце концов, узнаете. Во всяком случае, я не смог его найти. Он, кажется, ускользнул из моих сетей.

— Ох, милорд, мне очень жаль.

— Мне тоже.

Теперь Престимион заметил впервые, как просто и скромно она одета: в официальное платье, подобающее для визита к короналю, но мрачного коричневого оттенка, который не шел к яркому румянцу на ее лице, а единственным украшением на ней был тонкий серебряный браслет. И она стянула свои чудесные волосы сзади в узел, что совсем ей не шло.

Долгожданное воссоединение не обещало ничего хорошего. Немного еды и вина, подумал он, возможно, это поможет расслабиться. Он вызвал Нилгира Сумананда.

У того уже все было готово в гостиной, пиршество поистине королевское. Но Вараиль едва притронулась к еде и лишь иногда подносила к губам бокал вина.

Наконец, когда беседа в третий или четвертый раз прервалась, Престимион сказал:

— У вас какая-то проблема Вараиль. В чем дело? Вы находитесь за шесть тысяч миль отсюда.

— Неужели, милорд? Конечно, вы очень добры, что пригласили меня поужинать с вами, и я не хочу показаться…

— Называйте меня Престимионом.

— О, милорд, как я могу?

— Легко. Это мое имя. Возможно, длинновато, но произносить его не трудно. Пре-сти-ми-он. Попробуйте.

Казалось, она сейчас заплачет.

— Это не правильно, милорд. Вы — корональ, а я никто; и в любом случае, мы едва знакомы. Называть вас по имени…

— Ну, неважно. — Он начал ощущать некоторое раздражение, но не понимал, в чем его причина: в ее мрачности и отчуждении или в его неумении вести беседу. Он произнес с некоторой резкостью:

— Минуту назад я попросил вас сказать мне, в чем проблема. Вы уклонились от ответа. Вы меня боитесь? Или считаете, что вам не пристало находиться здесь наедине со мной? Клянусь Божеством, Вараиль, вы ведь не влюбились в кого-то другого, пока меня не было, а? — Но он видел по ее лицу, что дело не в этом. — Скажите мне Вы как-то изменились в мое отсутствие. Что случилось?

Она на мгновение заколебалась.

— Мой отец, — произнесла она голосом настолько тихим, что он едва разобрал ее слова.

— Ваш отец? Что с вашим отцом?

Вараиль отвела глаза; десятки самых диких предположений одновременно пронеслись в голове Престимиона. Неужели Симбилон Кайф серьезно болен?

Умер? Обанкротился за одну ночь из-за катастрофического провала одной из его сомнительных спекуляций? Предупредил Вараиль, что она должна сурово отвергать любые поползновения молодого лорда короналя соблазнить ее?

— Он сошел с ума, милорд. Эта чума — безумие, которое охватило всю планету…

— Нет! Только не он!

— Это произошло очень быстро. Он находился в Сти, когда это случилось, а я, конечно, в Замке. Еще накануне он чувствовал себя прекрасно, как мне рассказывали, заключал сделки, встречался со своими агентами и посредниками, готовил захват какой-то компании, то есть занимался обычными делами. А на следующий день все изменилось. Вы помните его волосы и как он ими гордился? Ну, его старший клерк, Прокел Икабарин, всегда первым является в его кабинет каждое утро На этот раз, когда Прокел Икабарин вошел, он увидел, что отец стоит на коленях у письменного стола и стрижет свои волосы. «Помоги мне, Прокел Икабарин», — сказал он и протянул ему ножницы.

К тому времени он уже остриг большую часть волос, Услышанное позабавило Престимиона. Он отвернулся, чтобы скрыть от Вараиль улыбку. Дурацкая, экстравагантная башня из седых волос Симбилона Киафа острижена до короткой щетины? Самый восхитительный вид безумия, который мог его поразить.

Но это было еще не все. И не самое худшее.

— Когда он покончил с волосами, — рассказывала Вараиль, — он объявил, что его жизнь была греховной, потраченной впустую, что он раскаялся в своем стяжательстве, что должен сейчас же раздать свое состояние бедным и проводить жизнь в медитации и молитвах. После чего попросил Прокела Икабарина послать за несколькими ближайшими советниками и начал распределять свое имущество по всем благотворительным организациям, какие только мог вспомнить. Он раздал по крайней мере половину своего состояния за десять минут. Потом надел лохмотья нищего и пошел по городу просить подаяние.

— Мне трудно в это поверить, Вараиль.

— Вы думаете, мне легко, милорд? Я знаю, каким человеком был мой отец. Я никогда не питала на его счет никаких иллюзий; но не мне читать ему нотации насчет его образа действий, да я и сама не из тех, кто поворачивается спиной к богатству, как бы я ни относилась к его приемам в бизнесе. Но когда ко мне пришли сюда, в Замок, — как вы понимаете, милорд, я все время продолжала жить здесь в ваше отсутствие, — когда они пришли и сказали, что мой отец бродит по Сти в разорванной и грязной одежде, выпрашивая медные монетки на еду… Сначала я решила, что это, конечно, чья-то злая шутка. А потом… потом пришли другие сообщения, и я поехала в Сти, чтобы увидеть все собственными глазами.

— Он все отдал? И дом тоже?

— Он не вспомнил о доме. И хорошо, а то что бы стало со всеми нашими слугами — их бы выгнали на улицу. Неужели он ожидал, что они тоже станут просить милостыню? Нет, ему не удалось отдать все. Его разум был слишком затуманен, чтобы справиться с этим.

Пропали тысячи реалов, возможно, миллионы, но еще много осталось. Он все еще контролирует десятки компаний, банки, огромные поместья в семи или восьми провинциях. Но теперь он абсолютно недееспособен.

Мне пришлось назначить управляющего, который распоряжался бы всем его имуществом, сама я, как вы понимаете, не смогла бы этим заниматься. И он совершенно безумен. Ох, Престимион, Престимион, я видела все недостатки моего отца, его тщеславие, его жадность к деньгам, его хладнокровную жестокость по отношению к любому, кто стоял между ним и тем, чего он желал, но все же… все же он — мой отец, Престимион. Я люблю его. И то, что с ним произошло, ужасно.

От Престимиона не ускользнуло, что она начала называть его по имени.

— Где он сейчас?

— В Замке. Я попросила лорда Навигорна привезти его сюда, потому что, останься он в Сти, кто-нибудь обязательно причинил бы ему вред на улице. Его держат под охраной в одном из помещений дальнего крыла. Я навещаю его каждый день, но он почти не узнает меня теперь. Не думаю, что он помнит, кто он такой.

И кем был прежде.

— Отведите меня к нему завтра.

— Вы действительно считаете, что должны навестить…

— Да, — ответил он. — Считаю. Он — ваш отец. А вы…

Заканчивать предложение не было необходимости.

Преграды, которые она воздвигла между ними, исчезли. Теперь она смотрела на него с совершенно другим выражением.

Настал момент, подумал Престимион, окончательно внести ясность в их отношения.

— Когда я пригласил вас сюда сегодня, — сказал он — то хотел произнести нечто вроде речи о том, как нам важно проводить больше времени вместе, узнать друг друга лучше, и так далее, и тому подобное. Я не стану произносить эту речь. У меня было полно времени в течение всех этих месяцев блуждания по таким местам, как Кетерон, Арвианда и Сиппульгар, чтобы вас узнать.