И сразу мне стало ясно, что снег этот лёг окончательно и надолго и будет лежать до тех пор, пока виден на небе Орион. Значит - до самой весны.

СНЕГИ БЕЛЫ

Холодные уже наступили времена. Тёмные настали долгие ночи. Вечерами всё сидит Орехьевна у окна, вяжет варежки и напевает:

У меня пред окном

Распустилась сирень...

- Сирени теперь долго не дождаться, - сказал я. - Про сирень - не время петь. Зима на носу. Грачи последние улетают.

- Про сирень всегда время петь. И зимой, и летом.

Она отложила вязанье, глянула в потолок и вдруг запела:

- Снеги белы выпадали.

- Охотнички выезжали! - подхватил я.

Так мы пели и глядели в потолок - наверно, потому, что откуда-то оттуда, из высот запотолочных, ожидали мы снега.

А наутро, когда я проснулся, Орехьевна сказала:

- Накликали мы с тобой, зазвали, наманили...

Необыкновенно светло было в избе. Серебряный, снежный свет шёл из окон.

Я надел валенки, выскочил на улицу.

Первый снег этого года ровно и плотно лёг на землю. Всё покрыл: и крыши, и дорогу, и дальние лесные поляны.

Сосед наш, Ляксандрыч, вышел на улицу, и тоже в валенках.

- Вот теперь и считай, - сказал Ляксандрыч. - Через сорок дней ляжет настоящий снег, а это - первая пороша. Она скоро растает.

СОЛНЦЕ И СНЕГ

С утра багряное, днём лимонное, стало к вечеру зимнее солнце цвета ягоды морошки.

Но тепла морошка-ягода, а зимнее солнце - прохладно. Чуть скользят его лучи по деревьям и крышам домов, скользят-пролетают по снежным сугробам.

Ослабело зимнее солнце, никак не может согреть снег, растопить, привести поскорей весну. Быстро склоняется солнце за лес, уходит с небесного склона.

Солнце и снег вроде бы не такие уж большие друзья. Всю зиму старается солнце растопить снег, да ничего не выходит.

Как-то вечером шёл я по лесной дороге, смотрел, как сверкает снег под последними солнечными лучами, и вдруг понял, что солнце вовсе и не старается растопить снег. Оно ласкает снег утром багряными, днём лимонными, а вечером лучами цвета ягоды морошки.

Ласкает его, балует. Ладно уж, полежи, брат, полежи в лесах до весны.

ЧЕРНОЕЛЬНИК

Скрытые от глаз, в глубине леса прячутся чёрные ёлки.

Если случайный человек забредёт в черноельник, он и не заметит, куда попал. Вроде бы все ёлки зелёные, а они-то - черны.

Точно так получается и с берёзами. Люди давно привыкли, что берёзы белы, и не замечают, что среди них много розовых.

Глубокой зимою, в оттепель, наткнулся я на чёрные ёлки. Ветки их были завалены снегом, и я не сразу понял, что они черны. И вдруг увидел, как зияет под снежными шапками странная чернота.

Стало как-то не по себе.

Я и раньше слыхал про чёрные ёлки, но думал, это так - болтовня.

Огляделся.

Чёрных ёлок было немного. Они стояли поодаль друг от друга и всё-таки окружали меня кольцом. Тут стало совсем неприятно, что ёлки кольцом, а я - в середине.

\"Окружают, - подумал я. - Сейчас двинутся, и мне - конец\".

Но ёлки не двигались. И ничто не двигалось, не шевелилось в глубоком зимнем лесу.

Тронул я чёрную ветку, и тут же обрушилась на меня с макушки снежная лавина, завалила снегом, снег набился за воротник.

- Ладно, ладно, - сказал я. - Не буду я вас трогать, не буду.

В руке у меня остались три еловых иголочки. Они были чёрные как уголь, а пахло от них обычной зелёной смолой. Я спрятал их в спичечный коробок.

Присел на пенёк, посидел, посмотрел.

Лес был завален снегом, но здесь, в черноельнике, было особенно глухо и темно. Совсем мало дневного света проникало в эту глухомань, а ёлки вбирали в себя свет, прятали под ветки, прижимали к стволам.

- Ну вот, - сказал я Орехьевне, вернувшись домой. - Видел чёрные ёлки. Три еловых иголочки принёс.

- А Дедку-то видел?

- Какого Дедку?

- Ну как же. Там, в глубине леса, стоят кольцом чёрные ёлки, а посредине Чёрный Дедко сидит. Там прячутся самые чёрные силы, таятся под ёлочками. Как же ты Дедку-то не видел?

- И не знаю как.

- Да ты вспомни. На пенёчке не Дедко ли сидел?

- На пенёчке я сам сидел.

- Ну-ну, - сказала Орехьевна и внимательно оглядела меня, - ты вроде пока не дедко. Только глаз у тебя темноват. Смотри уж - не сглазь никого.

- Да что ты, что ты, - заволновался я. - Не буду.

- Тогда брось эти иголки в огонь.

Я достал чёрные еловые иголочки и бросил их в печку.

Они скрючились, вспыхнули и сгорели.

ВОРОНА

Вороны вообще-то очень умные птицы.

Идёшь, к примеру, без ружья и всегда подойдёшь к вороне близко, а уж если идёшь с ружьём - до вороны никогда не дойдёшь.

А тут у нас вдруг одна глупая ворона объявилась. С чем угодно к ней подойдёшь - хоть с ружьём, хоть с пушкой.

Но вообще-то к ней особенно и подходить никто не собирался. Все люди заняты, у всех заботы - не до ворон.

И тогда эта глупая ворона сама надумала к людям подходить. Подойдёт к трактору и смотрит, как тракторист гайки крутит. Или подлетит к магазину, сядет на крылечко и глядит: кто чего в сумке несёт - кто хлеб, а кто постное масло.

И особенно ворона привязалась к одной нашей деревенской бабе Кольки-механизатора жене. Куда она идёт - туда и ворона летит. И уж если увидишь - глупая ворона крутится, значит, здесь где-то рядом и Кольки-механизатора жена.

Ребятишки, конечно, веселятся, да и взрослые дразнятся:

Рэй Брэдбери

- Эй, привет! Воронья невеста!

- Да не воронья я невеста, а Кольки-механизатора жена!

Убить полюбовно

Вот однажды пошла жена Колькина на колодец. Набрала воды, оглянулась, а ворона рядом на снегу сидит, глядит на неё вороньим глазом. Тут жена эта схватила ведро и окатила ворону с головы до ног. Обиделась ворона. Сидит на снегу мокрёхонька, глядит вслед глупой бабе.

Тут все в деревне напугались: замёрзнет ворона. А ворона залетела в магазин, уселась там на прилавке, обсохла кое-как. А потом снова полетела Кольки-механизатора жену искать.

- Да что же это такое! - сказал я. - Чего она к ней привязалась? Ну, привязалась бы ко мне. Я бы её водой не обливал, я бы ей хлеба накрошил.

- И ничего особенного тут нет, - сказала Орехьевна. - У Кольки-то механизатора жены по две серьги в каждом ухе. Да и на шее побрякушки висят. Вороне нравится, как они блистают, летает за ней, побрякушку хочет. Вот и отдала бы вороне серьгу, небось не обедняла бы.

Джошуа Эндерби проснулся среди ночи, ощутив у себя на шее чьи-то пальцы.

Не знаю уж, правильно сказала Орехьевна или нет. Но только если б за мной ворона летала, если б меня любила, я бы ей крошки хлебные сыпал и побрякушки дарил, а водой бы никогда не обливал. Но не меня полюбила ворона. Полюбила она жену Кольки-механизатора. Вот всё-таки какая глупая бывает на свете любовь!

В густой тьме он скорее угадал, нежели разглядел невесомое, тщедушное тельце, нависшее прямо над ним: его благоверная пристраивалась так и этак, норовя трясущимися руками сдавить ему горло.

Он широко раскрыл глаза. До него дошло, что она задумала. Это было так нелепо, что он едва не расхохотался!

ЗАЯЧЬИ ТРОПЫ

Его половина, дряхлая и желтушная, в свои восемьдесят пять годков отважилась на убийство!

Да что это такое! Куда ни пойдёшь - всюду заячьи следы.

А в саду не то что следы - настоящие тропы натоптали беляки между груш и яблонь.

От нее несло ромом с содовой, усевшись пьяной мухой ему на грудь, она трепыхалась и приноравливалась, словно под ней был манекен. При этом она досадливо отдувалась, костлявые руки вспотели, и тут у нее вырвалось:

Стал я считать по следам, сколько зайцев приходило ночью в сад.

— А сам-то ты что?

Получилось одиннадцать.

«При чем тут я?» — лениво подумал он, не поднимая головы. Он сглотнул слюну, и этим еле заметным движением кадыка освободился от ее немощных клешней. «Что ж я сам не сдохну? Так надо понимать?» — безмолвно вскричал он. Еще несколько мгновений он гадал, хватит ли у нее духу его прикончить. Не хватило.

Обидно мне стало - всю ночь спал как убитый, а зайцы мне и не снились.

А может, взять да резко включить свет, чтобы застигнуть ее врасплох? Дура-дурой, тощая курица, оседлала постылого мужа, а ему хоть бы что — вот смеху-то будет!

Надел я валенки и пошёл в лес.

Джошуа Эндерби промычал что-то невнятное и зевнул.

А в лесу заячьи тропы превратились в дороги, прямо какие-то заячьи шоссе. Видно, ночью беляки да русаки табунами тут ходили, в темноте лбами сталкивались. А сейчас ни одного не видно - снег, следы, солнце.

— Мисси?

Наконец заметил я одного беляка. Он спал в корнях поваленной осины, выставив из-под снега чёрное ухо.

Ее руки так и застыли у него на ключице.

Я подошёл поближе и говорю тихонько:

— Ты уж, будь добра… — он повернулся на бок, словно в полусне, того… сделай одолжение… — еще один зевок, — отодвинься… на свой край. Что? Ох, как хорошо-то.

Мисси заворочалась в темноте. Он услышал, как звякнули кубики льда. Это она нацедила очередную порцию рома.

- Эй, вы!

Назавтра, в ясный теплый полдень, ожидавшие гостей старики — Джошуа и Мисси — устроились на террасе и протянули друг другу бокалы. Он предложил ей «дюбонне», а она ему — херес.

Ухо чёрное высунулось ещё немного, а за ним и другое ухо - белое.

Наступила пауза: каждый внимательно изучал спиртное и не торопился подносить его к губам. Когда Джошуа вертел свой бокал в руках, у него на скрюченном пальце сверкнул и заиграл крупный бриллиантовый перстень. Старика передернуло, но в конце концов он собрался с духом.

Это другое ухо - белое - слушало спокойно, а вот чёрное всё время шевелилось, недоверчиво склоняясь в разные стороны. Как видно, оно было главней.

— Знаешь, Мисси, — начал он, — а ведь ты уже одной ногой в могиле.

Я шмыгнул носом - и ухо чёрное подпрыгнуло, и весь заяц вышел из-под снега.

Мисси высунулась из-за букета нарциссов, стоявшего в хрустальной вазе, и бросила взгляд на усохшего, как мумия, супруга. У обоих затряслись руки, оба это заметили. Сегодня, по случаю прихода гостей, она натянула густо-синее платье, на которое ледяными нитями легло тяжелое колье, вдела в уши искрящиеся шарики-серьги и ярко накрасила губы. «Вавилонская блудница на склоне лет», — неприязненно подумал он.

— Как странно, милый, просто уму непостижимо, — манерно проскрипела Мисси. — Не далее как минувшей ночью…

Не глядя на меня, он боком-боком побежал в сторону, и только ухо чёрное беспокойно оглядывалось - что я там делаю? Спокойно ли стою? Или бегу следом?

— Ты то же самое подумала обо мне?

Всё быстрей бежал заяц и уже нёсся стремглав, перепрыгивая сугробы.

— Надо бы кое-что обсудить.

Ухо его чёрное замелькало среди берёзовых стволов.

— Вот и я о том же. — Подавшись вперед, он застыл в кресле, как восковая фигура. — Дело не срочное. Но на тот случай, если я тебя прикончу или ты — меня (в принципе, разницы нет), нам нужно друг друга обезопасить, верно? И нечего на меня таращиться, голубушка. Думаешь, я не видел, как ты ночью надо мной суетилась? Примеривалась, как бы ловчее ухватить за горло, звенела стаканами, уж не знаю, что еще.

А я смеялся, глядя, как мелькает оно, хотя уже и не мог разобрать - ухо это заячье или чёрная полоска на берёзе.

— О господи. — Напудренные щечки Мисси вспыхнули. — Выходит, ты не спал? Какой ужас. Извини, я должна прилечь.

ПРОРУБЬ

— Потерпишь. — Джошуа преградил ей путь. — Случись мне первым отправиться на тот свет, тебя нужно оградить от подозрений, чтобы комар носу не подточил. То же самое нужно организовать и для меня — на случай твоей кончины. Какой смысл планировать… устранение… другого, если за это самому придется болтаться на виселице или жариться на электрическом стуле?

Как только встал на реке крепкий лёд, я прорубил в нём пешнёю прорубь.

— Резонно, — согласилась она.

Круглое окно получилось во льду, а через окно, сквозь лёд, выглядывала чёрная живая вода.

— Так вот, я предлагаю… как бы это сказать… время от времени обмениваться любовными записочками. Не скупиться на нежные слова в присутствии знакомых, делать друг другу подарки, и так далее, и тому подобное. Я буду оплачивать счета за цветы и бриллиантовые браслеты. Ты, со своей стороны, можешь приобрести для меня кожаный бумажник, трость с золотым набалдашником и прочую дребедень.

Я ходил к проруби за водой - чай кипятить, баню топить - и следил, чтоб не зарастала прорубь, расколачивал ледок, выросший за ночь, открывал живую речную воду.

— Надо признать, голова у тебя варит неплохо, — сказала она.

Соседка наша, Ксеня, часто ходила к проруби бельё полоскать, а Орехьевна ругалась на неё через стекло:

— Если мы будем изображать безумную, проверенную временем любовь, ни у кого не возникнет и тени подозрения.

- Ну кто так полощет?! Тыр-пыр - и в таз! Нет, не умеют нынешние бабы бельё полоскать. Ты полощи подольше, не торопись. К телевизору-то поспеешь! Вот я, бывало, раньше полоскала. Личико у меня от мороза - красное, руки синие, а уж бельё-то - беленькое. А теперь всё к телевизору торопятся. Тыр-пыр - и в таз!

— Положа руку на сердце, Джошуа, — устало произнесла Мисси, — мне совершенно все равно, кто из нас первым отправится в мир иной. Есть только одна загвоздка: дожив до седых волос, я решила напоследок хоть что-то в этой жизни провернуть с блеском. Ведь моим уделом всегда было дилетантство. Кроме всего прочего, ты мне никогда не нравился. Да, я была в тебя влюблена — сто лет назад. Но ты так и не стал мне другом. Если бы не дети…

Как-то раз пошла вместе с Ксеней на речку дочка её маленькая Наташка.

— Не умствуй, — перебил он. — Мы с тобой — вздорные старые развалины, нам только и осталось, что устроить похоронный балаган. Но игра со смертью будет куда увлекательнее, если договориться о правилах и создать друг другу равные условия. Кстати, давно ли ты надумала меня укокошить?

Пока мать полоскала, Наташка стояла в сторонке, а к проруби подходить боялась.

Она заулыбалась.

- Подойди, не бойся, - говорила мать.

— Помнишь, на прошлой неделе мы ездили в оперу? Ты поскользнулся, рухнул на мостовую и едва не угодил под машину.

- Не... не пойду... там кто-то есть.

- Да нету никого... кто тут есть?

— Боже праведный! — Он расхохотался. — Я-то подумал, это случайный прохожий толкнул нас обоих! — Его согнуло от смеха. — Ну, ладно. Зато ты месяц назад грохнулась в ванне. А ведь это я смазал дно жиром!

- Не знаю кто. А только вдруг выскочит да и утащит под лёд.

Она инстинктивно ахнула, пригубила «дюбонне» и замерла.

Отполоскали соседки свои простыни и рубашки, пошли домой, и Наташка всё оглядывалась на прорубь: не вылезет ли кто?

Угадав ее мысли, он покосился на свою рюмку.

Я подошёл к проруби поглядеть, чего она там боялась, не сидит ли и вправду кто-нибудь подо льдом.

— Это, случаем, не отравлено? — Он понюхал содержимое.

Заглянул в чёрную воду и увидел в воде два тусклых зелёных глаза.

— Вот еще, — ответила она и, как ящерица, быстро и боязливо тронула кончиком языка сладкий напиток. — При вскрытии в желудке найдут следы яда. Ты лучше душ проверь. Я установила предельную температуру, чтобы тебя хватил удар.

— В жизни не поверю! — фыркнул он.

Щука придонная подошла к проруби подышать зимним, звонким, свободным воздухом.

— Ну, допустим, замышляла, — призналась она.

ШАПКА ДЯДИ ПАНТЕЛЕЯ

В парадную дверь позвонили, но трель получилась не радостной, а похоронной. «Чушь!» — подумал Джошуа. «Жуть!» — подумала Мисси, но тут же просияла:

Всю зиму прожили вороны в грачиных гнёздах.

— Совсем вылетело из головы: у нас же сегодня гости! Это Гаури с женой. Он, конечно, ужасный пошляк, но ты прояви терпение. И ворот застегни.

— Не сходится. Чересчур туго накрахмален. Очередная попытка меня задушить?

А весной вернулись грачи. Тут-то и начался на старых берёзах крик да грай.

— Жаль, не додумалась! Ну, шагом марш!

И они, взявшись под ручку, с фальшивым хохотом направились к порогу встречать супругов Гаури, о которых чуть не забыли.

- Прочь! - кричали грачи.

Начали с коктейлей. Старые развалины сидели рядышком, держась за руки, как школьники, и натужно смеялись незатейливым анекдотам мистера Гаури. Сверкая фарфоровыми улыбками, они приговаривали: «Надо же, как забавно!» И тут же — друг другу на ухо: «Какие есть задумки?» — «Электробритву в ванну?» — «Неплохо, неплохо!»

- Это мы строили! - врали вороны.

— А Пэт ему и говорит… — рокотал мистер Гаури.

Стараясь не шевелить губами, Джошуа прошептал жене:

В одном месте, над старым кладбищем, случился настоящий бой. Вороны и грачи сталкивались в воздухе - перья прочь!

— Знаешь, моя неприязнь к тебе уже бьет через край, как первая любовь. А теперь, в довершение всего, ты склоняешь меня к тяжкому преступлению. Как тебе это удается?

— Учись, пока я жива, — так же тихо ответила Мисси.

В гостиной зазвучали раскаты смеха. Обстановка разрядилась, стала непринужденной и даже легкомысленной.

- Правы грачи, - ворчал дядя Пантелей. - Вороны - воры. Вон как она, жизнь, устроена. Один - строил, другой - живёт. Я - за грачей! Они любят свои старые гнёзда. Вот я, например. Дай мне новую шапку - ни за что не возьму. Я к своей старой шапке привык. Так и грачи: Подавай им старое гнездо.

— А Пэт ему и говорит: «Майк, давай сначала ты!» — торжествующе закончил Гаури.

- Верно говоришь, Пантелеюшко, верно, - согласилась Орехьевна. - Только у тебя шапка и вправду на воронье гнездо похожа. Пора бы уж сменить.

— Ой, умора! — Раздался новый взрыв хохота.

- Ни за что! - кричал дядя Пантелей. - У меня новых шапок два сундука! Дети и внуки из города привозят. А на кой мне новая шапка? Да мне моя шапка дороже, чем гнездо грачу! Я в этой шапке сорок лет торчу! Я её на голове сорок лет верчу!

— Ну-ка, дорогой мой, — Мисси повернулась к старику-мужу, — теперь ты что-нибудь расскажи. Но прежде, — со значением добавила она, — спустись в погреб, милый, принеси бренди.

ДОЖДЬ В МАРТЕ

Гаури — сама любезность — вскочил с кресла.

Всю ночь держался мороз. За крыши держался, покрытые снегом, цеплялся за сосульки, да не удержался. Сорвался с крыши, укатился в северные овраги.

— Позвольте, я схожу!

И сразу потекло всё кругом - потекли сосульки, поползли с крыш снежные шапки. Появилась оттепель.

— Ах, что вы, мистер Гаури, ни в коем случае! — Мисси отчаянно замахала руками.

В поле снег пока не поплыл, но вздрогнул и вздохнул. А в лесах закапали с ёлок мутные капли - настала мартовская капель.

Но Гаури уже выскочил из комнаты.

Только облака мартовские, ещё серо-снежные, ещё ледяные, не таяли никак, держали в себе холод, равнодушно плыли над подтаявшей землёй.

\"У вас там тает, а нас это не касается. Мы - облака морозные, зимние\".

— О боже, боже, — ужаснулась Мисси.

Но тепло от земли тянулось к облакам, и понемногу закапало с их краёв пухло-серых. Начался пухлый и серый дождь.

- Ох, косточки ноют, - говорила Орехьевна. - Ох, ломят. К весне и я растаю вместе со снегами. Растаю, растаю, как снегурочка.

В тот же миг из погреба донесся отчаянный вопль, а затем оглушительный грохот.

- Какая уж тут снегурочка! - смеялся я. - Самая настоящая Бабушка Мороз.

Мисси засеменила на помощь, но через мгновение вернулась, сдавив рукой горло.

— Бетси, крепитесь, — простонала она. — Надо спуститься и посмотреть. Кажется, мистер Гаури упал с лестницы.

- Не говори, аньдел мой, не смейся. Что-то на сердце тянет, что-то там тает, чего-то не хватает.

На следующее утро Джошуа Эндерби, шаркая, переступил через порог; он прижимал к груди обтянутый бархатом футляр размером примерно метр на полтора, с закрепленными в гнездах пистолетами.

- Эй, Орехьевна! - крикнул с улицы дядя Агафон. - Поедешь на рынок-то?

— Вот и я! — прокричал он.

- А как же, аньдел мой? Картошку-то надо продавать! Иди-ко помоги мешки таскать.

Ему навстречу, позвякивая браслетом, вышла Мисси: в одной руке она держала ром с содовой, а другой опиралась на тросточку.

Загрузили мы в сани два мешка картошки, отправилась Орехьевна на рынок в район.

— Это еще что? — недовольно спросила она.

- Ох, тает всё, тает, - говорила Орехьевна. - Вот и мы с тобой скоро растаем. Растаем, растаем, Агафоша.

— Сначала ответь, как здоровье старика Гаури?

Не спеша тянула Тучка сани по раскисшей дороге, а навстречу им промчался конь именем Гром.

ВИСЯЧИЙ МОСТИК

— Порвал связки. Жаль, что не голосовые.

Неподалёку от деревни Лужки есть висячий мостик.

Он висит над речкой Истрой, и, когда идёшь по нему, мостик качается, замирает сердце и думаешь: вот улетишь!

— Надо же, как некстати подломилась эта верхняя ступенька. — Он повесил футляр на свободный крючок. — К счастью, слазать в погреб вызвался Гаури, а не я.

А Истра внизу беспокойно течёт и вроде подталкивает: хочешь лететь лети! Сойдёшь потом на берег, и ноги как каменные - неохотно идут, недовольны, что вместо полёта опять им в землю тыкаться.

— Скорее к несчастью. — Мисси залпом осушила бокал. — Теперь объясни, что это значит.

— Я ведь коллекционирую старинное оружие. — Он указал на пистолеты в кожаных гнездах.

Вот приехал я раз в деревню Лужки, и сразу пошёл на мостик.

— Ну и что?..

А тут ветер поднялся. Заскрипел висячий мостик, закачался.

— Оно требует ухода. Пиф-паф! — ухмыльнулся он. — Коллекционер застрелил жену во время чистки дуэльного пистолета. «Я не знал, что он заряжен», — повторяет безутешный вдовец.

Закружилась у меня голова, и захотелось подпрыгнуть, и я вдруг... подпрыгнул, и показалось - взлетел.

— Один-ноль в твою пользу, — сказала Мисси.

Через час он принялся чистить коллекционный револьвер и едва не вышиб себе мозги.

Жена прибежала, стуча тросточкой, и застыла в дверях.

Далёкие я увидел поля, великие леса за полями, и речка Истра разрезала леса и поля излучинами-полумесяцами, чертила по земле быстрые узоры. Захотелось по узорам полететь к великим лесам, но тут послышалось:

— Подумать только. Ничто тебя не берет.

- Эй! (По мостику шёл какой-то старик с палкой в руке.) Ты чего тут прыгаешь?

— Заряжен, мать честная! — Трясущейся рукой он поднял револьвер. — Он же не был заряжен! Неужели…

- Да летаю.

— Неужели что?

- Тоже мне жаворонок! Совсем наш мостик расшатали, того гляди, оборвётся. Иди-иди, на берегу прыгай!

Он выхватил три других экспоната.

И он погрозился палкой.

— Все до единого заряжены! Это ты!

Сошёл я с мостика на берег.

— Конечно я, — не стала отпираться Мисси. — Пока ты обедал. Наверно, чаю хочешь. Пошли.

\"Ладно, - думал я. - Не всё мне прыгать да летать. Надо и приземляться иногда\".

В стене зияло пулевое отверстие.

В тот день я долго гулял по берегу Истры и вспоминал зачем-то своих друзей. Вспомнил и Лёву, и Наташу, вспомнил маму и брата Борю, а ещё вспомнил Орехьевну.

— Какой, к дьяволу, чай? — взвился он. — Неси джин.

Приехал домой, на столе - письмо. Орехьевна мне пишет:

Настал ее черед делать покупки.

\"Я бы к тебе прилетела на крылышках. Да нет крыльев у меня\".

— В доме завелись муравьи. — Что-то со стуком перекатывалось у нее в сумке. По всем комнатам без промедления были расставлены ловушки для муравьев; на подоконники, чехлы с клюшками для гольфа и оружейные футляры лег слой белого порошка. Из пакетов были извлечены различные сорта крысиного яда, приманки для мышей и средства от домашних насекомых. — Теперь ползучим тварям спасенья нет, — заявила она, щедрой рукой рассыпая отраву на полках со съестными припасами.

ГЕРАСИМ ГРАЧЕВНИК

— Роешь мне яму, — заметил Джошуа, — и сама же в нее попадешь.

- Герасим Грачевник грачей пригнал! - закричали на улице соседские ребята, и я выскочил на крыльцо - поглядеть, в чём дело.

— Не дождешься. И вообще, жертве должно быть все равно, как отдать концы.

По дороге ходили грачи - прилетели наконец.

— Но такой садизм — это уж слишком. Мне вовсе не светит лежать в гробу с перекошенной физиономией.

А никакого Герасима видно не было. У нас и в деревне-то нет ни одного Герасима.

— Пустое. Чтобы тебя навеки перекосило, милый мой, достаточно подмешать тебе в какао одну-единственную щепотку стрихнина!

Это день сегодняшний так назывался - Герасим Грачевник. Не какой-нибудь понедельник или четверг, а - Герасим. Весь день - и раннее утро, и будущий вечер, и небо, и лужи на дорогах, и подтаявший снег, - весь день был Герасим. А взошедшее солнце было его головой.

— Имей в виду, — выпалил он в ответ, — у меня есть рецепт гремучей смеси, от которой тебя и вовсе разнесет в клочья!

Грачи походили по дороге и полетели к берёзам, где остались у них прошлогодние гнёзда.

Она присмирела.

Не знаю: почему это грачи так любят берёзы? Наверное, тянет их, чёрных, светлая кора. И ведь не только грачей тянет к берёзам. А иволги-то? А чижи? Да и меня-то самого тоже тянет к берёзам.

— Помилуй, Джош, не стану же я подсыпать тебе стрихнин!

Заведу-ка я себе ручного грача и назову его - Герасим.

Он поклонился:

СОЛОВЬИ

— Тогда и я не стану подсыпать тебе гремучую смесь.

В тумане ольховый лес.

— Договорились, — сказала она.

Глухо в лесу, тихо.

Смертельные игры не прекращались. Он купил самые большие крысоловки, чтобы расставить в закутках коридора.

А я бегу - боюсь опоздать на утренний клёв.

— Привыкла расхаживать босиком — вот и получай: увечье невелико, а заражение крови обеспечено!

\"Тии-вить, - слышится слева, - тии-вить\".

Тогда она усеяла все диваны булавками для чехлов. Стоило ему провести рукой по обивке, как из пальцев начинала сочиться кровь.

\"Почин! - думаю я на бегу. - Ну сейчас начнётся!\"

— О черт! — Он зализывал ранки. — Это что, отравленные стрелы из джунглей Амазонки?

\"Пуль,

— Нет, что ты: самые обычные ржавые иглы от противостолбнячных инъекций.

— Ну и ну, — только и сказал он.

пуль,

Несмотря на быстро подступающую немощь, Джошуа Эндерби оставался заядлым автомобилистом. Его частенько видели за рулем, когда он со старческим азартом гонял вверх-вниз по холмам Беверли, раскрыв от напряжения рот и моргая выцветшими глазами.

пуль,

Как-то вечером он позвонил из Малибу.

пуль,

— Мисси? Представляешь, я чуть не рухнул в пропасть. Правое переднее колесо отлетело на ровном месте!

— Я рассчитывала, что это произойдет на повороте!

пуль!\"

— Ну, извини.

Пулькает! Здорово пулькает!