– Ладно, отойди-ка. – Хелен согнулась, отведя руки назад и пытаясь выглядеть так, как будто знает, что делает. Она первый раз в жизни была в боулинге и получала огромное удовольствие, хотя не была уверена, не станет ли это адом для ее поясницы на следующий день. Она улыбнулась. Ну и что? Ну и что? Она краем глаза взглянула на Фила. «Да», – подумала она про себя и бросила шар со всей силы.
Почтарь вернулся с пустым ящиком. Кое-как втиснул его на подножку козел, после чего долго и задумчиво разглядывал свое сооружение.
– Восемь.
— Ну, полезайте, — сказал он потом.
– Ты делала это раньше.
– Нет, правда нет. Новичкам везет.
— Куда?
– Это уж точно.
– Я все еще побеждаю.
— Куда… На козлы.
Они встречались уже четвертый раз за десять дней. Повезло. Да, к слову о везении.
– Это твой мобильный?
Прокоп очутился на козлах каким-то сверхъестественным образом, словно его вознесли небесные силы. Почтарь опять что-то делал с упряжкой, но вот он уселся на ящик, спустив ноги, и взял вожжи в руки.
– Нет.
– Ну, звук идет из твоей сумки.
— Но-о, — сказал он.
Из телефона играла песня со словами «Любовь меняет все».
– Боже мой, Элизабет! Это она, наверное, поменяла мелодию. Раньше у меня была «Оранджес энд Лемонс». – Но, пока она рылась в сумке, телефон замолчал.
Лошадь — ни с места. Только дрогнула.
– Мой бросок. Нужно выбить больше, чем восемь.
– Подожди. – Телефон определил: «Лиззи». – Я лучше перезвоню.
Тогда почтарь вытянул горлом тонкое, гортанное: \"рррр!\" Лошадь взмахнула хвостом и громко выпустила воздух.
– Здесь плохой сигнал. Поговори с ней на улице.
Хелен пошла к выходу, и, как только она вышла на воздух, телефон зазвонил снова.
— Рррр!
– Мама?
Лиззи. Но голос не как у Лиззи. Как будто Лиззи снова десять лет.
Тележка тронулась. Прокоп судорожно ухватился за низенькие поручни; он чувствовал, что удержаться на козлах — выше его сил.
– Что случилось?
– Мам… – ее голос захлебнулся в судорожных вздохах.
– Где ты?
— Рррр!
– Тут была стрельба. У «Севен Эйсес». Мы ждали, чтобы зайти. Мы на улице, все на улице, они нас никуда не пускают, тут полиция, и они нас никуда не пускают…
Казалось, высокий, раскатистый возглас гальванизирует старого конягу. Он бежал, прихрамывая, помахивая хвостом, и на каждом шагу явственно пускал ветры.
– Стрельба?
– Две девушки. Тут планировался девичник, они уже заходили в клуб, мы стояли в очереди… Мам, я думаю, одна из них умерла, может, они обе умерли…
– Никуда не уходи. Мы едем.
— Ррррррр!
– Они не дадут нам никуда уйти, полиция не даст нам уйти, тут вооруженные полицейские, господи, и две «Скорые помощи»…
– Мы едем, хорошо?
Они ехали по аллее голых деревьев в черно-черной тьме, только прыгающая полоска света от фонаря скользила по дорожной грязи. Прокоп оцепеневшими пальцами сжимал поручни; он чувствовал, что уже не владеет своим телом, что ему нельзя падать, что он страшно ослабел. Какое-то освещенное окно, аллея, черные поля.
Сигнал пропал, когда она побежала обратно в зал для боулинга, выкрикивая имя Фила.
— Рррр!
Звонки мобильных телефонов боролись за внимание людей на узкой улице. Сирены.
Телефон Саймона зазвонил, когда он выходил из машины.
Лошадь безостановочно пускала ветры и трусила рысцой, перебирая ногами неуклюже и неестественно — словно давно уже была мертвой.
– Не могу говорить. Тут была стрельба.
– Господи, Крис на полу в ванной, у него удар…
– Сэр? – обратился к Саймону патрульный из специального отряда, и Саймон сбросил звонок Кэт.
Прокоп искоса глянул на своего спутника. Это был старик, с шарфом, повязанным вокруг шеи; он все время что-то жевал, откусывал, жевал и выплевывал. И Прокоп вспомнил, что уже видел это: отвратительное лицо из его сна, которое скрежетало съеденными зубами, ломая и выплевывая их по кусочкам. Это было удивительно и страшно.
Они проделали хорошую, быструю работу перед входом в клуб. Тех, кто стоял в очереди, собрали в фойе, гражданских сразу оттеснили и огородили территорию. Подъехали две машины «Скорой помощи», парамедики зашли внутрь и оказывали помощь тем, кто был в шоке, четверо или пятеро работали за специальными экранами, которые они успели установить.
— Ррррр!
Саймон прошел на место. Одно тело лежало на земле, прикрытое тканью, пропитавшейся кровью. Другое было не видно за стоящими вокруг него фигурами в зеленых костюмах с капельницами в руках. Слово «ВРАЧ» горело флуоресцентными желтыми буквами на зеленых куртках.
– Одна мертва, вторая сильно ранена. Они отмечали девичник, приехали сюда вместе. Пара других сидят сейчас внутри, их тоже могло задеть, но ничего критичного. Просто шок. С этой все так плохо, что она не может двигаться.
Дорога петляет, взбирается на холмы и снова сбегает с них. Какая-то усадьба, лает собака, человек идет по дороге, здоровается: \"Добрый вечер\".
– Личности известны?
– Да. Нам сказали другие девочки. Убитую зовут Клэр Пескод.
Домиков становится все больше. Тележка сворачивает с дороги, пронзительное \"рррр!\" обрывается, лошадь останавливается.
– Есть какие-нибудь идеи, откуда могли стрелять?
Член оперативной команды показал на здание напротив клуба.
— Ну вот, доктор Томеш живет тут, — говорит почтарь.
– Либо откуда-то оттуда, но это полузаброшенное здание…
– Старое зернохранилище.
Прокоп хотел что-то сказать — и не смог; хотел отпустить поручни — и не удалось, потому что пальцы его застыли в судороге.
– …либо из соседнего здания… там офисы. Верхний этаж пустует, в это время там никого нет.
– Ночная охрана?
— Приехали, говорю, — повторил почтарь.
Полицейский из специального отряда покачал головой.
– Какие-нибудь следы стрелка?
Постепенно судорога ослабла, Прокоп слез с козел, охваченный неуемной дрожью. Отворил калитку, словно она была ему знакома, позвонил у дверей.
– Я опечатал оба здания, они оцеплены. Пойдем внутрь, когда закончим проверку по периметру. Если он там, далеко он не уйдет.
– И сколько уже прошло времени?
Внутри раздался яростный лай, и молодой голос крикнул: \"Гонзик, тихо!\" Дверь открылась, и Прокоп, тяжело ворочая языком, спросил:
– Двадцать минут. Мы были здесь через десять – еще через секунду подъехал вооруженный отряд.
– Ясно. Спасибо. Я иду внутрь. Кто еще там?
— Пан доктор дома?
– Сержант Уиллис, констебль Грин.
Медики осторожно, медленно поднимали раненую девушку и все еще держали над ней капельницы, столпившись вокруг носилок.
– Констебль Грин?
Секундная пауза; потом молодой голос сказал:
– Сэр? – Фиона Грин, стоявшая в дверях клуба, повернулась к нему.
— Входите.
– Езжай вместе со «Скорой помощью». Не похоже, что она будет сейчас в состоянии говорить, но нам нужно все, что только можно. Дай мне знать.
– Сэр.
Прокоп стоит в теплой комнате; на столе лампа, ужин, пахнет буковыми дровами. Старик в очках, сдвинутых на лоб, поднимается из-за стола, подходит к Прокопу:
– Дэвид? – Саймон обратился к сержанту Уиллису, который направлялся в фойе. – Мне нужно организовать тут временную переговорную. Тут есть офис?
— Ну-с, на что жалуетесь?
– Менеджер уже предоставил нам свой кабинет, шеф. Он сейчас здесь с остальным персоналом. Они ждут у бара.
– Сколько у нас патрульных?
Прокоп мрачно вспоминает, что ему тут, собственно, понадобилось.
– Четверо снаружи, двое внутри.
– Пока достаточно. Ладно, давайте браться за дело.
— Я… дело в том… Ваш сын дома?
Двадцать
Старик внимательно посмотрел на гостя.
У него даже не сбилось дыхание. Пару сотен ярдов он прошел совершенно спокойным шагом. Залез в фургон, тронулся, выехал на Бевхэм Роуд. На съезде увеличил скорость.
— Нет. Что с вами?
Три мили. Поворот налево. Проселочная дорога. Здесь он сбавил скорость до сорока миль в час. Повернул направо, к старому летному полю.
— Ирка… Ирка… Я его друг… вот, принес ему… Я должен ему передать, — бормотал Прокоп, нащупывая в кармане запечатанный конверт. — Это очень важно… и…
Кролики бросились врассыпную от вспыхнувшего света фар. Ночь была теплой.
Он приглушил огни. Выключил двигатель. Достал фонарик. За пару минут отодрал гибкую табличку.
— Ирка в Праге, — перебил его доктор. — Да сядьте по крайней мере!
Д. Ф. Строукс. Водопровод. Центральное отопление. Официальная регистрация. 07765 400 119.
Прокоп несказанно удивился.
Он свернул пластиковый лист в небольшой рулон и сунул его под одну из панелей ангара из гофрированного железа – между железным обручем и балками. Семь балок от пола. Он был спрятан идеально.
В десять минут десятого он уже снова был на шоссе. И ускорялся.
— Но он говорил… говорил, что едет сюда. Я должен ему отдать…
Двадцать один
Пол под ним заходил ходуном, поплыл под ногами.
– Отпусти «Скорую», – сказал Ричард Серрэйлер.
– Пап, ему нужно в больницу.
— Аничка, стул! — странным голосом крикнул доктор. Прокоп еще услыхал глухой вскрик и рухнул наземь. Его залила безграничная тьма — и потом уже ничего больше не было.
– Ты слышала, что сказал твой отец. Отпусти «Скорую». Ты слышала, что я, черт возьми, сказал?! Просто сделай это, что у тебя за проблема?
Кэт знала, что это не Крис. Не уравновешенный, веселый Крис, не Крис, который был ее мужем, но какой-то другой мужчина, какой-то раздражительный незнакомец, сидящий на диване с подушкой под головой. Но ей было больно, хоть она и знала это.
Она позвонила своему отцу и в «Скорую». Отец приехал раньше, вместе с Джудит, которая сейчас сидела наверху с детьми. Крис медленно приходил в себя после удара, и ему удалось с ее помощью спуститься вниз. Врачи «Скорой» хотели увезти его, но Крис вышел из себя и начал ругаться, и только после долгих препирательств согласился посидеть здесь. Он говорил, что собирался принять душ, и планировал продолжить.
Люди в зеленых куртках стояли над ним и ждали решения. Кэт поднялась и проводила их на улицу.
VII
– Я уговорю его, – сказала она, – и тогда мы с моим отцом сможем его привезти. Прошу прощения за все это.
– Если вы можете справиться сами – хорошо, док. Но лучше бы вы попробовали убедить его поехать с нами, так будет безопаснее.
– Я знаю. Но вы его слышали.
Не было ничего; только временами словно разрывались пелены тумана и в разрыв выглядывал узор на стене, резной верх шкафа, уголок занавески или кусочек лепного карниза у потолка; а иной раз над ним склонялось лицо — он видел это лицо словно со дна колодца, но не мог разглядеть черты. С ним что-то делали; кто-то время от времени смачивал его пылающие губы, приподнимал беспомощное тело, но все снова тонуло в текучих обрывках сновидений; чудились какие-то пейзажи, орнаменты ковра, дифференциалы, огненные шары, химические формулы; лишь изредка что-то из этого хаоса всплывало на поверхность, становясь на миг более связным сном, чтобы тут же растечься в широкоструйном потоке беспамятства.
На их рацию пришло сообщение об очередном вызове, и они уехали. Кэт смотрела, как машина «Скорой» сворачивает с подъездной дорожки. Она не хотела возвращаться на кухню, не хотела, чтобы ее подкованный в области медицины мозг подкидывал ей информацию, над которой она сейчас не готова была размышлять.
Она поднялась наверх.
Наконец наступил момент, когда он очнулся, увидел над собой теплый, надежный потолок с лепным карнизом; отыскал глазами собственные худые, мертвенно бледные руки на пестром одеяле; потом обнаружил спинку кровати, шкаф и белую дверь; все было странно милым, тихим и уже знакомым. Он понятия не имел, где находится; попытался сообразить, но голова оказалась невозможно слабой, вес снова начало путаться, и он закрыл глаза, покорно отдаваясь отдыху.
Они вместе лежали на большой кровати – Джудит и все трое детей. Феликс спал на животе, а двое других, прижавшись к Джудит, слушали, как она читает «Материалы семьи Фантора». У Ханны был палец во рту, но она его вынула, как только зашла Кэт.
– Папа умер?
Тихонько скрипнула дверь. Прокоп раскрыл глаза и сел на постели, словно его подняла какая-то сила.
– Папа уехал на «Скорой»?
Кэт села рядом с ними.
А в дверях стоит девушка, такая тоненькая, высокая и светлая, ее ясные-ясные глаза выражают глубокое удивление, рот полуоткрыт, и она прижимает к груди белое полотно. Не шелохнется от растерянности, лишь взмахивает длинными ресницами, а розовый ротик начинает нерешительно, робко улыбаться.
– Нет и нет, он внизу на диване, ему дали воды, и за ним присматривает дедушка. Когда он будет готов, мы отвезем его в больницу.
– Почему вы? Это же «Скорая» делает – отвозит людей в больницу?
Прокоп, сдвинув брови, усиленно подыскивает слова, но в голозе полная пустота; и он беззвучно шевелит губами, наблюдая за девушкой каким-то строгим, вспоминающим взором.
– Папе будет удобнее в машине.
– Но ездить на «Скорой» так круто.
– Да, и неудобно.
— \"Гунумай се, анасса
[14], - внезапно и невольно вырвалось у него, — теос ню тис э бротос эсси? Эй мен тис теос эсси, той уранон геурин эхусин, Артемиди, се эго ге, Диос курэ мегалойо, эйдос те мегетос тэ фюэн т\'анхиста эисхо\".
– Я была рада подежурить здесь, – сказала Джудит.
– Слава богу, что ты смогла приехать.
И дальше, стих за стихом, полились божественные слова привета, с которыми Одиссей обратился к Навзикае:
– Да, слава богу, что ты смогла почитать нам, ты очень хорошо читаешь, – сказала Ханна, пододвигаясь поближе к ней. – Она теперь сможет за нами присматривать, и мы ей расскажем, где что лежит и что мы тут делаем.
– И в какое время вы должны ложиться спать – то есть сейчас.
— \"Руки, богиня иль смертная дева, к тебе простираю! Если одна из богинь ты, владычиц пространного неба, то с Артемидою только, великою дочерью Зевса, можешь сходна быть лица красотою и станом высоким; если ж одна ты из смертных, под властью судьбины живущих, то несказанно блаженны отец твой и мать, и блаженны братья твои, с наслаждением видя, как ты перед ними в доме семейном столь мирно цветешь, иль свои восхищая очи тобою, когда в хороводах ты весело пляшешь\".
– Ладно, – сказала Джудит. – До конца этой главы, а потом я буду учиться укладывать тройку Дирбонов спать.
– С Феликсом все суперпросто – просто бросаешь в манеж, и все.
Девушка недвижно, словно окаменев, внимала привету на незнакомом языке; и на ее гладком лбу было написано такое смятение, глаза ее моргали так по-детски, так испуганно, что Прокоп удвоил усердие Одиссея, выброшенного на берег, сам лишь смутно понимая смысл слов.
– А я ложусь спать сам, так что остается только эта малявка, – сказал Сэм и спрятался под одеяло.
Джудит громко захлопнула книгу. Она ничего не сказала, но дети сразу замолкли.
— \"Кейнос д\'ау пери кери макартатос\", — торопливо скандировал он. — Но из блаженных блаженнейший будет тот смертный, который в дом свой тебя уведет, одаренную веном богатым. Нет! Ничего столь прекрасного между людей земнородных взоры мои не встречали доныне; смотрю с изумленьем\".
Кэт выскользнула за дверь.
\"Себас м\'эхей эйсороонта\".
Кэт застала Криса там же, где она его и оставила, – цвет его лица улучшился, но оно по-прежнему выражало непокорство.
– Я никуда не поеду, – сказал он. – Вы слышали. А теперь исчезните оба.
Девушка густо покраснела, будто поняла хвалу древнегреческого героя; неловкое и милое смущение сковало ее члены, а Прокоп, сжимая руки под одеялом, все говорил, словно молился.
Двадцать два
– Серрэйлер?
— \"Дэло дэ потэ, — продолжал он поспешно. — В Делосе только я — там, где алтарь Аполлонов воздвигнут, — юную стройно-высокую пальму однажды заметил (в храм же зашел, окруженный толпою сопутников верных, я по пути, на котором столь много мне встретилось бедствий). Юную пальму заметив, я в сердце своем изумлен был долго: подобного ей благородного древа нигде не видал я.
– Это я, я в… – Но Кэт услышала в трубке сирены и голоса и сказала: – Ладно, я позвоню тебе позже. Я в больнице с Крисом.
Так и тебе я дивлюсь. Но, дивяся тебе, не дерзаю тронуть коленей твоих: несказанной бедой я постигнут\".
– Подожди, – Саймон отошел на несколько метров от дороги. – Тут ложная тревога. Дети запускали фейерверки, а женщина подумала, что услышала стрельбу. Что с Крисом?
– Мы ждем результатов МРТ. Я пыталась сказать тебе. У него было что-то типа удара.
\"Дейдиа д\'айнос — да, он не дерзал и страшно боялся, но и девушка боялась и прижимала к груди белое полотно, не в силах отвести взгляд от Прокопа, который торопился высказать свою муку:
– Когда? Из-за чего?
— \"Только вчера, на двадцатый мне день удалося избегнуть моря: столь долго игралищем был я губительной бури, гнавшей меня от Огигии острова.
– Я не знаю. Со мной тут папа.
– Босс, – обратился кто-то к Саймону.
Ныне ж сюда я демоном брошен для новых напастей — еще не конец им; верно, немало еще претерпеть мне назначили боги\".
– Мне пора идти. Я позвоню тебе сразу, как освобожусь. Напиши мне.
– Ладно.
Прокоп тяжело вздохнул и поднял страшно исхудавшие руки.
– Кэт? Не вешай нос. Все будет хорошо.
– Думаешь?
— \"Алла, анасс, элеайрэ! Сжалься, царевна; тебя, испытавши превратностей много, первую здесь я с молитвою встретил; никто из живущих в этой земле не знаком мне; скажи, где дорога в город, и дай мне прикрыть обнаженное тело хоть лоскут грубой обертки, в которой сюда привезла ты одежды\".
– Да. Крис крепкий.
Девичье лицо немного просветлело, приоткрылись влажные губы — быть может, Навзикая ответит…
Но Прокопу хотелось еще благословить ее за тень милого состраданья, от которого порозовело ее лицо.
Женщину на всякий случай отвезли в больницу – она была в шоке, хоть и не пострадала. Остальные жители улицы успокоились сами.
Специальный отряд собирался уезжать после очередного ложного вызова.
— \"Сой де теой тоса дойен, госа фреси сэси менойнас! О! Да исполнят бессмертные боги твои все желанья, давши супруга по сердцу тебе с изобилием в доме, с миром в семье! Несказанное там водворяется счастье, где однодушно живут, сохраняя домашний порядок, муж и жена, благомысленным людям на радость, недобрым людям на зависть и горе, себе на великую славу…\" [1][1 Перевод В. А. Жуковского.].
– Да что же это такое?! – не мог уняться Клайв Раули. – Как будто с нас мало того, что по улицам разгуливает настоящий убийца. Чертовы дети.
– Вроде как не дети. Женщина сказала – мужчины.
Последние слова Прокоп произнес почти на одном дыхании: он сам едва понимал, что говорил, — слова текли плавно, помимо его воли, из какого-то неведомого уголка памяти; прошло почти двадцать лет с тех пор, как он с грехом пополам заучивал сладкую мелодию шестой песни «Одиссеи». Ему доставляло почти физическое облегчение вот так, вольно изливать эту песню; в голове становилось легче и яснее, он ощущал почти блаженство от томной, приятной слабости — и тут на губах его дрогнула смущенная улыбка.
– Она была не в себе.
– Ну, это неудивительно.
Девушка ответила улыбкой, шевельнулась и сказала:
– Наверное, пистолет с пистонами. У тебя был такой, Клайв?
– Нет.
— Ну, как? — Она подошла ближе и рассмеялась. — Что это вы говорили?
– У моего отца до сих пор лежит один. Правда, без пистонов. Говорит, они пахнут серой… Зато треску от них порядочно.
– Могли быть пистоны. Могли быть фейерверки.
— Не знаю, — неуверенно промолвил Прокоп.
Они обрыскали всю улицу, но кто бы ни напугал женщину и что бы это ни были за звуки, похожие на стрельбу, от них не осталось и следа.
– Пойдешь на тренировку в выходные?
Машина с отрядом отъезжала задом.
Вдруг распахнулась неплотно прикрытая дверь, и в комнату ворвалось что-то маленькое, косматое, оно взвизгнуло от радости и прыгнуло на постель Прокопа.
– Да. Со всем Третьим подразделением.
– Тим?
– Нет. К этому времени уже должен родиться ребенок. Я с завтрашнего дня выходной.
— Гонзик! — испуганно воскликнула девушка. — Сейчас же пошел с кровати!
– У меня спина чешется, – сказал Клайв.
Но собачонка уже облизала лицо Прокопа и в приливе бурного веселья зарылась в одеяло. Прокоп поднял руку, чтобы вытереть лицо, и с изумлением почувствовал под ладонью бороду.
Она чесалась прямо посередине, под бронежилетом и рубашкой, и это сводило его с ума. Но теперь надо было ждать, когда они все сдадут, их оформят и отпустят. Только тогда он сможет туда добраться.
– Ты что думаешь? – спросил он Дункана. – Псих?
— Что… что это? — пролепетал он удивленно и осекся.
– Этот? Да скорее просто вредитель.
– Я про другого. Того, который был сегодня вечером. Он трех девушек застрелил.
Песик сходил с ума от радости; в приливе необузданной нежности он покусывал руки Прокопа, скулил, фыркал, и рраз! — ткнулся мокрой мордочкой ему в грудь.
– Двух. Две мертвы. Сегодня была винтовка для охоты на оленей с оптическим прицелом, на Даллс-авеню был «глок». Вряд ли есть какая-то связь.
— Гонзик! — крикнула девушка. — Сумасшедший! Отстань! Подбежав к постели, она взяла Гонзика на руки: — Боже, Гонзик, какой ты дурачок!
– Конечно, есть связь. Должна быть.
– Почему? Просто совпадение.
— Пусть его, — попросил Прокоп.
Клайв покачал головой.
– Никогда в это не поверю. В Лаффертоне уже несколько лет не слышали выстрелов, не считая того парня, который снес себе башку, а теперь у нас за три дня застрелены три женщины. Должна быть связь.
— Но ведь у вас болит рука, — с глубокой серьезностью возразила девушка, прижимая к груди барахтающегося песика.
– Ты не слышал, криминалисты нашли что-нибудь в старом зернохранилище?
– Ничегошеньки они не нашли. Пока что. Но вы подождите. Лично я думаю, что он вообще не был в зернохранилище, мне кажется, что он стрелял с крыши офисного здания по соседству.
Прокоп недоуменно взглянул на правую руку. От большого пальца через всю ладонь тянулся широкий шрам, покрытый новой, тоненькой, красной кожицей — она приятно зудела.
– Там они тоже должны были проверить.
— Где… где я? — удивленно спросил он.
– А с чего ты так уверен, Стив? Что он был на крыше? Они нашли веревку на пожарной лестнице?
– Он перепрыгнул. Это довольно легко. С крыши ему было лучше видно улицу.
Клайв Раули пожал плечами и стал елозить в кресле, безуспешно пытаясь почесаться, а машина тем временем вильнула за угол. Ложные вызовы будут продолжаться до тех пор, пока все не уляжется. Женщины, которым кажется, что они слышали выстрелы, мающиеся дурью дети – это неизбежно. И невыносимо.
— У нас, — с великолепной простотой ответила девушка, и Прокоп тотчас удовлетворился этим ответом.
Но впереди было два хороших дня – дни тренировок всегда были хорошими. Они напоминали о том, ради чего все это, зачем ты здесь, что может случиться и как в таких случаях действовать. На них ты достигал своего пика, оттачивал свои навыки. В этот раз они будут тренироваться на старом летном поле. Там лучше всего. «Как дети, – говорила его сестра, – вы просто как чертовы дети, которые толпами бегают друг за дружкой и играют в хороших и плохих».
Завтра у него выходной. Можно будет съездить к ним. Повидать ее, повидать детей. Он не был там уже пару недель. Пусть посмеется, пусть подразнит его за то, что он сам как большой ребенок. Фургон припарковался у участка. Клайв выскочил первым. Ему уже не терпелось, чтобы его поскорее оформили и он смог раздеться и унять этот дикий зуд.
— У вас, — с облегчением повторил он, хотя понятия не имел, где это. — И давно?
— Двадцатый день. И все время… — Она запнулась. — Гонзик спал с вами, — поспешно добавила она, неизвестно почему краснея. — Вы это знаете? — И она принялась баюкать собачонку, как малое дитя.
Двадцать три
— Не знаю, — силился что-то вспомнить Прокоп. — Неужели я спал?
– Ты слишком много знаешь, – сказал Ричард Серрэйлер. – Ты обречена на это.
В комнате ожидания отделения радиографии никого не было, ночью тут всегда было пусто и тихо. Уборщица вымыла пластиковые панели на полу и установила посреди комнаты ярко-желтую табличку с надписью «Осторожно. Скользкий пол».
— Все время! — сорвалось у нее. — Пора бы и выспаться!
– Теперь я понимаю, – сказала Кэт, – что имеют в виду люди, когда говорят, что не выносят запах больницы. Ты его не замечаешь, когда работаешь тут целый день, но если прийти сюда вот так – это невыносимо.
Она опустила Гонзика на пол и подошла к кровати.
– Листерин, – сказал Ричард. Он стоял рядом и разглядывал стенд, посвященный туберкулезу.
— Вам теперь лучше?.. Может быть, вам что-нибудь надо?
– Хотелось бы мне вообще ничего не знать. Прямо сейчас я бы хотела просто дождаться невролога, чтобы он сообщил мне хорошие новости, за которые я могла бы ухватиться.
– Ты можешь так и сделать.
Прокоп покачал головой; он не мог придумать, чего бы ему хотелось.
– Думаешь?
— Который час? — неуверенно спросил он.
Он продолжил читать.
– Я позвонила Саймону, – сказала Кэт.
— Десять. Не знаю, что вам можно есть; вот папа придет, тогда… Папа будет так рад… Зкачит, вам ничего не нужно?
– Я полагал, что Саймон занят поимкой граждан, которые стреляют в молодых женщин.
– Папа…
— Зеркало… — нерешительно попросил Прокоп.
Любой другой человек поддержал бы ее, обернулся, улыбнулся, сделал бы какой-нибудь жест, но ее отец был не таким. Она хотела ему что-то сообщить, и он просто ждал этого. Он не был жестоким, не был бесчувственным, как полагал Саймон. Он был рациональным.
Девушка, засмеявшись, убежала. У Прокопа гудела голова; он старался вспомнить все, что произошло, но не мог. А девушка уже вернулась, щебечет что-то и подает ему зеркальце. Прокоп хочет поднять руку, но — бог весть почему, это не получается; девушка вкладывает ручку зеркальца в его пальцы, но оно падает на одеяло. Тут она побледнела, почему-то встревожилась и сама поднесла зеркало к его глазам. Прокоп увидел густо заросшее, почти незнакомое лицо; он смотрел, не понимая — и вдруг у него задрожали губы.
– Саймон был несколько удивлен, увидев Джудит. Но не надо винить его за это. Он этого не ожидал, и он скучает по маме больше, чем любой из нас.
– Как ты можешь судить об этом?
— Ложитесь, сейчас же ложитесь! — приказывает тоненький, почти плачущий голосок, и проворные руки подкладывают ему подушку.
– Извини. Но ты сам знаешь.
– А ты? Что ты чувствуешь? – Теперь он обернулся к ней.
Прокоп опускается навзничь и закрывает глаза.
– Разумеется, я скучаю по маме. Особенно мне не хватает ее сейчас, мне больше всего на свете хотелось бы, чтобы сейчас она была здесь.
– Я имею в виду, что ты чувствуешь по поводу Джудит?
\"Вздремну немножко\", — думает он, и вокруг воцаряется приятная, глубокая тишина.
Кэт посмотрела на отца. «Я никогда тебя не понимала, – подумала она, – никогда не улавливала твоих мотивов и желаний. Никто не улавливал – и уж точно не мама, но она как-то научилась жить с тобой, и мне тоже всегда казалось, что мне удается ладить с тобой, несмотря ни на что. Саймон – единственный, кто этого не делает, не может делать и, скорее всего, не будет. И все же прямо сейчас ты будто довольно несимпатичный незнакомец».
– Мне нравится Джудит, – сказала она. Это прозвучало безэмоционально, но от усталости и тревоги она чувствовала себя так, будто ее долго избивали кулаками и сил у нее уже не оставалось.
Ричард ничего не сказал, он просто вышел из комнаты ожидания и куда-то зашагал по коридору.
Кэт ни о чем не думала. Все мысли были где-то далеко. Наверное, ей было даже лучше остаться здесь одной.
VIII