Воздух с лёгким хлопком покинул цилиндры пневмозамков, и дверь под Виктором как бы расслабилась, но не раскрылась. Пришлось ещё приложить усилия, чтобы развести створки на достаточное расстояние, пока Виктор вывалился из вагона. Падать, к счастью, было не высоко, но зато он получил по макушке своей же продуктовой коробкой и был засыпан разноцветными пакетиками.

Нина оказалась на удивление тяжёлой. С остановками, медленно, изнемогая от усталости и боли, Виктор тащил её к выходу из тоннеля. Затем по остановившимся эскалаторам — на улицу.

Низкое небо сыпало серым пеплом. Виктор сидел прямо на тротуаре и осматривал разрушенный город. Нина лежала головой на его коленях.

— Дядьвить, — прошептала очнувшаяся девочка, — что это?

— Вот тебе на! Неожиданная ограниченность гения. Я говорю о том, что пришла к выводу: если уж наша встреча действительно неизбежна и предопределена, то ты непременно вернешься сюда, просто это вопрос времени. Если же ты вообще не приедешь, то мне надо просто выбросить все это из головы.

— Что?

— Сыпется.

— Сыплется, — машинально поправил Виктор и ответил: — Пепел.

— Ааа, — протянула Нина понимающе и прикрыла глаза ладонью.

Тишина давила на уши. Виктор подвигал челюстью, сглотнул, но не помогло — ощущение пробок в ушах осталось. Мимо прошёл мужчина — грязный, оборванный с диким взглядом, — оставляя в толстом слое пепла быстро оплывающие борозды.

— Эй! Что случилось?! — окликнул мужчину Виктор, но тот не обратил на окрик внимания.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Виктор и погладил Нину по слипшимся от крови волосам.

— У меня ничего не болит, — ответила.

— Всё будет хорошо, — прошептал он, — всё будет хорошо. — Помолчал немного, пытаясь разглядеть сквозь серое месиво в воздухе холмы, где стоял его дом, где был парк и пруд с неработающим фонтаном. — А знаешь… Нинель, у меня есть для тебя подарок на день рождения.

Он достал из нагрудного кармана стило и вложил его в холодную ладошку девочки.

— А что это? — спросила она.

— Это стило. Хорошее старое стило, им я рисовал фонтан на хорошем старом планшете.

— А что оно ещё может делать?

Виктор с удивлением посмотрел на Нину. Подумал.

— Открывает двери.

— Полезная штука. Спасибо. Пошли домой, — тихо сказала Нина и улыбнулась. Виктор оглянулся на вход в метро и прошептал: «Пошли».

На сто первом этаже

Яна Дубинянская

— Ксю, — прошептал он в полумраке.

— Грабли забери, ты! Я тебе не Ксюха твоя!

— Мишка, блин, — он откатился на свою половину дивана, еще более тесную, чем в детстве, и еще более скрипучую. — Ты чего не в школе?

— Того же, чего ты не в ПТУ. Каникулы. А ты спать не даешь, Гришка, блин. Отлезь.

— Некуда уже, — огрызнулся он, все-таки подвинувшись на самый край.

И вспомнил.

И взвился так, что диван взвизгнул, истошно напрягая, словно голосовые связки, последние пружины. Мишка, брательник, заорал в унисон:

— Ты чего?!

— Бли-и-ин, — он прыгал на одной ноге, натягивая джинсы, — мы ж сегодня малого... который час, Мишка?.. Ксюха меня убьет. Мы же Славку... в поликлинику!

Отыскал почему-то под столом — вот гад Мишка, им и раньше-то с трудом удавалось поделить общую комнату, а уж тем более теперь, когда он, Гришка, вернулся приживалом и захватчиком на уже единолично братову территорию, — старый растянутый реглан, оделся, подобрал по комнате носки (возможно, и Мишкины, плевать), и, не заглядывая в ванную, влез в кроссовки и выскочил из квартиры. Хлопнула дверь, застучали, удаляясь по ступенькам, гулкие шаги.

— Псих, — резюмировал младший брат, раскидывая руки на всю ширь дивана.



* * *

У них ничего еще не было готово.

Полуголая Ксюха металась по квартире, поминутно спрашивая, где то-то и то-то, положили уже то или другое, в кроватке орал Славик, а теща, естественно, не нашла ничего лучшего, чем повернуться к Гришке и бросить сквозь зубы, будто директор завода младшему помощнику уборщика цеха:

— Гриша, вас во сколько просили быть?

— В полвосьмого, — угрюмо отозвался он. — Я проспал, извините.

— И кто же вам теперь не дает спать?

— Мама! — крикнула Ксюха. — Ты бутылочку не видела? Не эту, а запасную, на двести грамм?

— В шкафчике посмотри. Не в этом, а в подвесном, на кухне. И давай побыстрее, уже, вон, даже Гриша соизволил прийти.

— Мама!..

Гришка подошел к детской кроватке, повозил ее туда-сюда на колесиках; одно слегка разболталось, надо подкрутить. Славик умолк и разглядывал его внимательно и серьезно, как большой. Один глаз у него слегка съехал к носу, но Ксюха говорила в прошлый раз, что оно так бывает у грудных детей, она прочитала в специальной книжке.

Ксюха подскочила, выхватила Славку из кроватки, положила на клеенку на столе и начала переодевать, малой задрыгал ножками и снова захныкал.

— Ой, памперсы кончились... Мама, где у нас новая пачка?

— Ксюша, а муж тебе ничем не может помочь?

Он огляделся по сторонам в поисках памперсов, ничего, понятно, не увидел, он вообще мгновенно переставал ориентироваться здесь, в Ксюхиной квартире; помнится, доходило до смешного, даже туалет не мог с первого раза найти, вечно путал с ванной. И все равно — если б не теща, не вечные ее придирки, не издевательское «вы» («в вашем возрасте, Гриша, не то что детей...») Короче, они бы нормально жили с Ксюхой, разве нет? И плевать, что Славка не хотел спать по ночам, как-нибудь привык бы. И даже что Ксюха вечно вскакивала к нему в самый момент. И вообще...

— Мама, а где у нас нарядный костюмчик лежит? Не этот, а синий, с корабликом...



* * *

В поликлинике был тихий ужас.

Правда, тихий — оно, конечно, не то слово. Ор стоял невообразимый: вопили младенцы, ревели дети постарше, мамаши истошно выкрикивали имена и запреты, периодически вступая в перепалки, кто за кем стоит. У Гришки с первой же секунды пошла кругом голова, и замутило, как с бодуна. Ксюха смотрела огромными глазами. Раньше она ходила в поликлинику с мамой, то есть с тещей, но сегодня у той образовались какие-то неотложные дела на то же самое время. Когда Ксюха звонила, саундтреком на заднем плане звучало знакомое «а кому вы, собственно, заводили ребенка?!». И Ксюха чуть не плакала, — а так у него вообще-то тоже нашлись бы дела.

Славик, как ни странно, спал — чернющие ресницы и носик, торчащие из одеяла с многочисленными оборочками. Он казался неправдоподобно маленьким («парень здоровенный реально, четыре кило!» — хвастался Гришка в ПТУ три месяца назад), наверное, потому что вокруг крутились под ногами, притопывали и копошились на руках у мамаш куда более огромные бутузы. Ничего, вырастет, неуверенно подумал Гришка. В этом диком месте он вообще ни в чем не был уверен.

Внезапно Ксюха ткнула Славку ему в руки:

— Стой тут. Надо еще на прививку занять, — и мгновенно исчезла, растворилась в орущей толпе.

Гришка съежился над спящим свертком, оглядываясь по сторонам, как загнанный зверь, — блин, ну что ж они все так вопят, а если проснется?! — Ксюха вроде бы брала бутылочку, но он забыл спросить, куда положила. Нет, правда, что мне тогда делать?..

Месяц назад ему стукнуло восемнадцать лет. После той гулянки, когда Ксюха не спала полночи возле малого, а он, Гришка, приперся домой четко к пяти утра и снова всех разбудил, они и разругались вплоть до Ксюхиного «выметайся, откуда пришел!». Он и вымелся под сочувственную ухмылочку тещи: «вам, Гриша, надо повзрослеть, понять, наконец, что такое семья», блин. Потом они с Ксюхой, конечно, помирились, но возвращаться к ним в дом он уже не стал.

А ей восемнадцать вообще будет только в апреле. В ЗАГСе у них не хотели брать документы, пока она не принесла бумажку из женской консультации.

— Мужчина, вы за кем стоите?

Он огляделся почти в панике — и увидел Ксюху, она, слава богу, была рядом. И лихорадочно рылась в сумочке с такой же паникой в глазах.

Они внимательно смотрели друг на друга; затем она убрала локоть, на который опиралась, и легла, примостив голову у него на груди. Хэл обнял ее свободной рукой и крепко прижал к себе. Какое-то время они лежали молча.

— Мы за той женщиной в желтой кофточке, — скороговоркой отозвалась она. — Не знаю, отошла, наверное... Гришка, ты карточку брал?!

— Я? — ошалело переспросил он.

— Меньше всего на свете я мог ожидать этого, — наконец заговорил он, глядя в потолок. — Мне понадобилось две жизни, чтобы понять, что мне надо научиться любить. А вот теперь, когда я действительно полюбил, оказалось, это совершенно некстати и не сулит мне ничего хорошего.

Ксюха посмотрела на него в упор так, будто хотела застрелить на месте — одним взглядом:

Он замолчал и нежно провел ладонью вдоль ее спины.

— Карточку забыли!!!

— Мне бы не надо было этого делать, — вдруг произнесла Аманда совершенно иным тоном. — Я не знаю, что заставляет меня дразнить тебя. Это примерно как если бы тебе удалось прокатиться на дикой лошади, к которой все и подходить-то боятся. Но я хоть немного, но все же могу себе представить, каково тебе пришлось все эти годы и все эти жизни. Странно, что это не наложило на тебя какого-то особого отпечатка теперь, когда ты узнал, кем ты был и что делал раньше.

— И что?

Прозвучало совсем уж тупо.

— Каждая жизнь начиналась как бы заново, — просто объяснил он. — Так и должно быть. Каждый раз доска вытирается начисто, чтобы старые знания не мешали постижению новых. Я заново создавал себя в каждой новой жизни. Только так я мог быть уверен, что вспомню о том, что знал в предыдущей жизни, лишь после того как освоил это в новой. Я учился, учился все время.

— Что-что, — она выхватила у него Славика, бесцеремонно, как куклу — но не проснулся, слава богу, вот молодец парень. — Сбегай домой и принеси. Мама тебе... мамы нету, блин. Вот, возьми ключи.

— Понятно, но все же странно, не так ли? — сказала она. — Все идут по своей жизни снизу вверх. Ты же фактически наоборот — сверху вниз. От Донала, главы миров, ты пробивал себе дорогу вниз, стараясь стать как можно ближе к обычному человеку.

— А где... — заикнулся было Гришка.

— Найдешь. Беги!

— Это потому, что решение должно быть найдено на уровне обыкновенного человека — либо его не существует вообще. Донал начал исправлять расу силой и понял, что у него ничего не вышло. Силой внутреннюю сущность человека изменить нельзя. Говорят, что при жизни Чингисхана дева с сумой, полной золота, могла проскакать на коне от одной границы его империи до другой и никто бы ни ее, ни золота не тронул. Но после его смерти и девы, и золото стали передвигаться только под вооруженной охраной, впрочем, так было всегда до его правления. Все, что один человек может сделать для другого, — это проложить тропу и надеяться, что кто-нибудь последует за ним. Но как бы я смог проложить людям дорогу, если бы не думал, как они, не чувствовал, как они, — не осознавал себя одним из них?

И он побежал.

Его голос звучал необычно в ночной тиши этой комнаты и даже для его собственных ушей.



— Конечно, не смог бы, — мягко произнесла Аманда. — Но в чем Донал допустил ошибку?

* * *

— Не совсем ошибку. Он двигался в правильном направлении, хотя не совсем ясно себе его представлял; возможно, даже я не до конца еще все понимаю. Но направление, повторяю, с самого начала было выбрано им правильно, и то, что он завещал мне, будучи еще совсем ребенком, до сих пор является целью моей жизни, моей работой.

К дому он подрулил совершенно взмыленный и поначалу перепутал подъезд: дезориентация на тещиной местности начала действовать что-то рановато. Нет, не этот, а следующий, с наклейкой-бабочкой над кодовым замком. Код Гришка, к счастью, помнил.

— Завещал тебе? — удивилась Аманда. — Ты хочешь сказать, что, так же как Донал, с детства ты посвятил себя делу, которое выполняешь и сейчас? Неужели со столь раннего возраста?

Они жили на седьмом этаже, лифт в старой хрущовке давным-давно не работал, и Гришка остановился перевести дыхание на нижней лестничной площадке, возле мертвых лифтовых дверей и покосившихся почтовых ящиков. Вдох-выдох. А теперь вперед!..

Память болью отозвалась в нем. Над ним вновь сомкнулись тюремные стены камеры на Гармонии.

И тут дверцы лифта разъехались в стороны.

— Ты помнишь Джеймса Грима? — спросил он ее.

— Которого Джеймса? — уточнила она. — Среди Гримов, начиная с Клетуса, были трое с таким именем.

Гришка машинально шагнул вперед и присвистнул: ну нифига себе! Лифт был новенький, классный, зеркальный со всех сторон, кроме пола и панели с кнопками — даже, он специально задрал голову, на потолке! Панель, кстати, впечатляла тоже. Кроме блестящих кнопок (ни одну еще не подожгли и не залили клеем) тут имелось электронное табло со стрелочками вверх-вниз и цифрой этажа — ярко-зеленой единицей. А Ксюха не хвасталась. И с утра он, как дурак, бежал на седьмой этаж по лестнице.

— Джеймса, который был самым младшим из дядьев Донала, — ответил он. — Того Джеймса, которого убили при Доннесуорте, когда я... когда Донал был еще совсем ребенком.

— Подождите!

Он помолчал, глядя в спокойное лицо Аманды, которая лежала, прижавшись одной щекой к его груди, и смотрела на него из темноты, освещенная бледнеющим светом луны.

Он выставил ногу между сдвигающимися створками, и в лифт ворвались с разбегу две девчонки. Одна ничего так, стройняшка, во всем блестящем и обтягивающем, а другая пухленькая и рыжая, в веснушках. Переглянулись и захихикали, девчонки всегда хихикают без малейшего повода. Последнее время Гришка в упор этого не понимал, детство какое-то.

— Разве я не рассказывал тебе, когда был здесь в прошлый раз, о видениях, которые посещали меня в тюремной камере на Гармонии, о кладбище и похоронах? — спросил он.

— Вам какой? — спросила стройняшка.

— Нет, — сказала она. — Ты мне многое рассказывал о тюремной камере и о раздумьях в ней о своем дальнейшем пути. Но ты не упоминал ни о каких видениях, связанных с похоронами.

— Седьмой, — сказал Гришка и ткнул в кнопку.

— Это случилось, когда я уже готов был от всего отказаться. Тогда я не осознавал этого, но наконец был на грани понимания той истины, на поиски которой и был мною послан Хэл Мэйн. То, что я должен был понять, начало пробиваться сквозь поставленный мною же для Хэла барьер, ограждавший его от того, что он знал в прошлой жизни, и этим воспоминанием — церемонией похорон Джеймса в Форали, когда я был еще мальчиком...

— А нам сто первый, — сказала девчонка, будто кто ее спрашивал. Первый? Очень смешно. Впрочем, ее подружка уже сама повернулась к панели, и переспрашивать не пришлось.

Его голос задрожал от боли, которую он ощутил при этом воспоминании, затем он взял себя в руки.

— Именно тогда Донал принял решение, взял на себя обязательство, — продолжал Хэл. — Джеймс был для него ближе, чем даже родной брат, так иногда бывает. По возрасту Мор был где-то между нами, но Мор...

Лифт двинул вверх.

Голос его сорвался. Это имя как будто вызвало спазм в его горле.

Он поднимался плавно, без малейшего звука — и с чего это приспичило устанавливать такой лифт в убитую хрущовку? Девчонки, естественно, разглядывали себя в зеркало и перешептывались; до Гришки долетали обрывки их разговорчика, малоинтересного, но очень уж тут было тихо, и не затыкать же уши.

— Что Мор? — не дождавшись продолжения, спросила Аманда. Протянув руку, она нежно коснулась пальцами его руки, лежащей на кровати.

–...а что у нас на седьмом?

— Донал убил Мора, — отрешенно произнес он. Ему показалось, что ее пальцы коснулись оголенных нервов его руки и побежали по ним вверх, словно пытаясь добраться до самой сокровенной сути его естества.

— Не знаю, что-то по хозяйству... это же, вроде...

— Это неправда, — услышал он словно издалека ее голос. — Ты придаешь этому больше значения, чем надо. Это так и не так. Что же было на самом деле?

— Да ты что?!

— Донал виноват в смерти Мора, — словно повинуясь ее приказу, ответил он.

–...сама посмотри...

— Хорошо, — сказала она. — Давай сейчас не будем говорить об этом. Ты рассказывал мне о смерти Джеймса и о том, как она связана с решением Донала, которое руководило тобой во всех твоих жизнях и на протяжении всех этих лет. Что же такое там произошло?

И обе синхронно глянули на него украдкой через плечо, игнорируя зеркала, в которых он, Гришка, отражался раз шесть, не считая потолка. Дуры-девки.

— Что произошло? — Он с трудом отогнал образ изувеченного тела Мора и вновь вызвал в своей памяти картину похорон Джеймса. — Они все просто смирились с его смертью. Все, даже Ичан, даже мой отец, он просто смирился с убийством Джеймса, этим абсолютно бессмысленным убийством. А я... не смог. Я... он, Донал, впал в состояние холодного неистовства. Точно такого, из которого ты недавно вывела меня.

А лифт шел что-то очень уже долго, это какая ж у него скорость, чтоб до сих пор не доползти до седьмого? Гришка посмотрел поверх девчоночьих голов на табло — и остолбенел.

— Неужели? — в голосе Аманды сквозило явное сомнение — Это невозможно, Донал был слишком молод. Сколько ему было?

Там светилось число 72. Мигнуло, превращаясь в 73.

— Одиннадцать.

— Вы, наверное, забыли нажать «ввод», — участливо предположила рыжая.

— В этом возрасте такого не могло быть. Это просто невозможно.



Хэл рассмеялся, его смех резко прозвучал в тишине спальной.

* * *

— Но так это и было. Кейси тоже, как и ты, не поверил когда отыскал его на конюшне, куда тот забился после похорон, в то время как все остальные пошли в дом. Но он смог это сделать. Ведь он был Донал.

Они выпорхнули на своем сто первом, и Гришка вышел следом. Обалдело огляделся по сторонам. Наверное, он все-таки перепутал подъезд... какой подъезд, блин? Дом перепутал как минимум. И вообще абсолютно все.

При этом последнем слове, словно само имя было магическим ключом, внутри него как будто что-то щелкнуло и прошлое вновь вернулось к нему; и вместе с холодной яростью им неожиданно завладела огромная сила, захлестнувшая его, словно неистовая волна прилива, грозящая поглотить все на своем пути.

Вперед уходил коридор, облицованный мрамором, украшенный колоннами и еще разными штуками, как на станции метро. То и дело попадались зеркала и портреты в блестящих рамках. Девчонки поцокали каблучками вдаль, и Гришка поплелся за ними — просто так.

— Я — Донал, — сказал он; могучая сила подхватила его, взметнула вверх. Неистовая, огромная...

Во всем районе в жизни не было здания в сто с чем-то этажей. А точнее, выше девятиэтажки.

— Не Блейз.

Вдруг в нескольких метрах от него прямо из стены с веселым шумом выкатилась стайка парней и девчонок, они тоже устремились вдаль по коридору, и Гришка успел разглядеть, как схлопывается двумя створками зеркало, будто двери на элементах в супермаркете. Если подойти вплотную, наверное, откроются опять, подумал он — но не рискнул.

Тихий голос Аманды, донесшийся до него, словно издалека, разбил и усмирил эту силу. Он с облегчением вздохнул, почувствовав, что приходит в себя. Несколько минут он лежал, не говоря ни слова, затем повернулся и, стараясь разглядеть ее лицо в полумраке, спросил:

— Что я рассказывал тебе о Блейзе?

Прошел еще несколько метров, ориентируясь на галдящие спины — и вышел в широченное, как спортзал, квадратное помещение, где по стенам тоже было полно мрамора и зеркал, а в центре толпилась куча народу, в основном молодежи. Они тусовались парочками и большими компаниями, обнимались, болтали, смеялись, пялились в прикольные маленькие нетбуки, почти у всех одинаковые, с синим логотипом, похожим на редиску. Девчонки, яркие и красивые, то и дело поглядывали на него, Гришку — и тут же почему-то начинали шептаться и хихикать, дуры. И это было единственное, что он понимал в происходящем.

— Это было в первый твой приезд в Фал Морган, — мягко ответила она. — В ту ночь ты очень много говорил.

Особенно густо народ толпился посередине помещения, и Гришка двинул туда — без особой цели. Протолкавшись между спинами, он вышел к парапету, окружавшему по периметру большой квадрат в полу. Заглянул вниз и чуть не присвистнул: квадратный колодец уходил далеко-далеко вниз, в необозримую ярко освещенную глубину. И вправду сто первый этаж, блин.

— Понятно, — вздохнул он. — Грех воина все еще сидит во мне. От него мне тоже еще предстоит избавиться, как ты понимаешь... если вспомнишь, что я тебе рассказывал об освобождении Рух. Нет, слава Богу, я не Блейз. Но и в одиннадцать лет я тоже им не был. Единственное, что я понимал, так это то, что не могу вот так просто смириться с бессмысленной смертью Джеймса, со всем этим злом, творящимся во Вселенной: с тем, что творят люди друг против друга, чего никогда не должно было быть.

Как ни странно, туда совсем не хотелось плюнуть. Хотелось присесть на парапет, раскрыть нетбук с синей редиской, обсудить с этими ребятами какие-нибудь общие дела, поприкалываться с девчонками, короче, стать своим тут, в этом неизвестно откуда взявшемся классном месте.

— И ты тогда поставил перед собой задачу положить этому конец?

Он обернулся — и вдруг увидел рядом, нос к носу, рыжую девчонку из лифта. Обрадовался ей, как родной. И с разгону брякнул глупое:

— Ее поставил Донал. И всю свою жизнь он старался осуществить ее. В каком-то смысле не его вина, что он пошел не той дорогой. Он был все еще слишком молод...

— О, слушай... где это я?

— И что он сделал? — ее голос вернул его к действительности и к тому, о чем он собирался ей рассказать.

Она улыбнулась:

— Он стал искать средство, средство, которое не позволило бы больше людям совершать поступки, подобные тем, что привели к смерти Джеймса, — сказал Хэл. — И он нашел его. Я называю его — он называл его — интуитивной логикой. Это логика, срабатывающая на интуитивном уровне, или интуиция, дающая ответы на основе жестких законов логики. Называй это как хочешь. В действительности он был далеко не первый, кто открыл ее. Люди творчества — художники, писатели, композиторы и музыканты пользовались ею уже давно. Пользовались ею и ученые. Он только привел ее в стройную систему и применял сознательно по своей воле и своему желанию.

— Прикладная электроника. Вы правильно попали.

— Но что это такое? — подгонял его голос Аманды.

— Куда?

— Это нельзя объяснить, так же как нельзя объяснить словами математику, — сказал он. — Чтобы объяснить ее, надо говорить на том языке, которым пользуется она сама, но еще раньше твое мышление должно сделать качественный скачок к истокам понимания этого языка; только тогда ты действительно начнешь постигать, что же это такое. Я приведу тебе аналогичный пример. Разве у тебя не бывало так, чтобы какое-нибудь великое художественное полотно вдруг стало тебе очень близким, полностью захватило тебя, разве тебе не приходилось слышать гениально исполненного музыкального произведения, читать книгу, которую, вне всякого сомнения, можно было бы поставить в ряд бесспорно выдающихся литературных произведений?

Теперь он выглядел, наверное, совсем уж идиотом.

— Да, бывало, — ответила она.

— Первый раз к нам зашли?

— Тогда ты знаешь, что у всех их есть одна общая черта — это то, что ты снова и снова возвращаешься к ним. Ты готова без устали смотреть на картину. Готова бесконечно слушать одну и ту же музыку, каждый раз находя в ней что-то новое. Читать и перечитывать книгу, даже не задумываясь над тем, что единственное, что тебя в них привлекает, — это радость открытия и наслаждения.

Усмехнулся и пожал плечами:

— Я это знаю, — сказала она.

— Ну да.

— Так давайте, я вас проведу.

— Понимаешь, — продолжал он, — то, что неудержимо влечет тебя к ним, заключается в их способности постоянно открывать для тебя что-то новое; и все эти бесчисленные открытия, которые тебе предстоит совершить, были в них изначально заложены их творцом. Ни один человеческий разум никогда не мог бы сознательно породить такое бесконечное многообразие и выразить его в одном художественном полотне, в одной музыкальной фразе, в одной книжной строке. Ты это знаешь. Но оно все же существует. Только что его не было, и вот оно уже есть. Лишь человеческое существо, создавшее каждое из этих произведений, могло заложить его туда. И существует единственный способ, позволяющий ему или ей сделать это: творец должен пользоваться не только сознательным разумом, который хоть и точен, но в то же время не способен одновременно вынашивать множество замыслов, но и подсознанием, не знающим границ и способным отразить все наблюдения жизни, весь жизненный опыт в единственном штрихе, звуке или слове, помещенных среди других таких же штрихов, звуков или слов.

Он замолчал. Она задумалась, подбирая слова.

Она смотрела на него во все круглые, зеленые, восторженные глаза. И Гришка рубанул сплеча, ввязываясь, и пофиг, в бог весть какую авантюру:

— И это, — наконец проговорила она, — то, что ты называешь интуитивной логикой?

— Ну, давай, веди.

— Не совсем, — сказал Хэл. — То, о чем я только что говорил, это созидательная логика, которая обычно управляется подсознанием. Если подсознанию не нравится задание, оно отказывается его выполнять и никакой силой воли его не заставишь это делать. Единственное, что удалось Доналу, это переместить управление логикой полностью в область сознания. Он заставил ее работать, манипулируя рычагами причин и следствий. Тогда он был слишком молод и не понимал, как многое из того, что он создал, было заимствовано им из трудов по стратегии и тактике, написанных его прадедом.



— Ты имеешь в виду Клетуса?

* * *

Хэл кивнул головой:

— У нас Григорий Иванович в этом семестре специализацию читает, — говорила она, уверенно ведя его по коридорам, повороты которых Гришка не сообразил вовремя начать запоминать. — Говорят, строгий очень, особенно к девушкам. Правда?

— Да. Ты ведь помнишь, не так ли, что в самом начале Клетус собирался стать художником? Только много позже его захватила наука о военных действиях и противодействиях. При разработке своей доктрины он использовал принципы созидательной логики, но в действительности, как явствует из его работы, время от времени ему самому, возможно, удавалось пересекать грань между сознанием и подсознанием, уходя в область сознательного управления творческим процессом.

— Стопудово, — на голубом глазу подтвердил Гришка. — А то девки привыкли, что все им на шару.

— Понимаю. — Аманда, казалось, на мгновение задумалась. — Но ты все же не знаешь, было ли это так на самом деле. Хотя, похоже, ты знаешь, что Донал это делал.

— Неправда, — обиделась рыжая. — И вообще сексизм. Лично я не думаю, что Григорий Иванович такой.

— Я никогда не был Клетусом. — Он улыбнулся, но его улыбка была адресована скорее самому себе, чем ей. — Но я был Доналом.

— Это ты не думаешь, — зловеще уточнил он.

— И ты считаешь, что именно благодаря созидательной логике Клетусу удалось одержать победу над Доу де Кастрисом и Землей, настолько богатой всевозможными ресурсами, что у Молодых Миров практически не оставалось никаких шансов противостоять ей? И что благодаря именно символической логике Донал достиг того, что получил титул Протектора четырнадцати миров, включая Землю, когда ему не было еще и сорока?

— А вы где учитесь?

— Да, — без тени улыбки сказал Хэл. — И уже после того, как Донал достиг всего этого, он понял смысл притчи о деве и золоте, о том, что с ними произошло после смерти Чингисхана. Он взглянул на мир и порядок, установленные им на всех цивилизованных планетах, и понял, что ему так ничего и не удалось сделать. Он не изменил склада ума и поведения, лежащих в самой структуре человеческого существа.

— В консерватории, — врать ей становилось все легче и приятнее. — Играю на этом... саксофоне.

Аманда нежно погладила его руку.

— Здорово... А к нам поступать, наверное, принципиально не хотели?

— Все в порядке, — снова улыбнулся он, но улыбка его была печальной. — Он пережил это. Я пережил это. Будучи тем, кто я есть, я не имею права сдаваться. Это как раз то, что в действительности произошло в тюремной камере. Мой сознательный разум и тело были готовы сдаться, просто-напросто от всего отказаться, но им это не позволено было сделать. Что-то сидело во мне, заставляло меня действовать несмотря ни на что. Как оно заставляло в свое время действовать Донала. Как и Донал, я понял, что ошибся. Следующим шагом было откорректировать эту ошибку — исправить, но не заблудший род людской, а всю историческую схему, приведшую человечество к заблуждению.

Он кивнул со всей важностью:

— И как он думал, ему удалось бы это сделать? — голос Аманды словно подталкивал его к продолжению разговора и желанию освободиться от этого невыносимого груза, который он так долго носил в себе, что уже забыл, жил ли он когда-нибудь без него.

— Принципиально.

— Он применил свой метод интуитивной логики, но не к настоящему, а к тому, что его породило, к причинам, приведшим к тем результатам, которые он видел повсюду вокруг себя, и к причинам, породившим эти причины, и так далее, пока он не добрался до точки, в которой можно было хоть что-то изменить.

— А я всю жизнь мечтала, — вдруг доверительно созналась девчонка. — Именно сюда. Ну, то есть не всю, а с тех пор, как он был основан. Все-таки самый знаменитый экспериментальный университет в стране! К нам со всего мира едут учиться, потому что больше нигде... — она запнулась, покраснела. — Ну да вы знаете, конечно.

— И он нашел ее.

Гришка кивнул молча, пытаясь сообразить. Где это у нас такое? — новый университет, немыслимо крутой и навороченный, прикладная электроника и тому подобное, да еще и в небоскребе... стопудово не в нашем районе. И не в городе. Но тогда как же?!.

— Да, нашел, — кивнул Хэл. — Но одновременно он понял: то, что ему предстояло, нельзя сделать так, как он делал это до сих пор. Для того чтобы осуществить задуманное, он должен был измениться сам, набраться знаний. Дорасти.

Девчонка остановилась напротив зеркала, вскинула руку, поправляя прическу, нашла время. И негромко, почти виновато сказала:

— Итак, — произнесла Аманда, — твоя вторая жизнь начинается с этого места. Ты можешь мне об этом рассказать сейчас?

— Вот. Пришли.

Он почувствовал, что благодаря вот этим сегодняшним разговорам с ней, он впервые в жизни полностью освободился от своей тяжелой ноши.

— Где? — сдуру сболтнул он. И еще глупее исправился: — Что?

— Его кабинет.

— Да, — ответил он, — теперь могу. Проблема была неоднозначной. Как ему тогда казалось, человечество нельзя было изменить на том временном этапе, на котором он жил, точно так же как нельзя изменить уже взрослое дерево. Но если вернуться ко времени его посадки и внести в него изменения, которые, с учетом условий, в каких ему предстояло расти, смогли бы оказаться столь эффективными, что позволили бы ему стать таким, каким оно должно было быть в настоящем...

— А-а.

Он замолчал.

— Продолжай, — попросила Аманда.

По идее, догадался Гришка, зеркало должно было раздвинуться, как двери на элементах; кстати, они наверняка прозрачные с той стороны, эти двери-зеркала, любопытно бы глянуть. Но ничего не происходило. Тогда он поднял руку и поводил перед зеркалом растопыренной ладонью, словно перед глазами замечтавшегося приятеля.

— Здесь, — повторила девчонка за его спиной, и голос у нее был странно изменившийся, звенящий. — А я пойду, лекция скоро.

— Я стараюсь как можно короче и понятнее изложить тебе все это, — ответил он. — А для этого мне надо подумать. С помощью интуитивной логики и исходя из имевшихся на тот момент результатов и следуя к уже известным либо предположительно обнаруженным им на тот момент причинам, он понял, что мог бы проследить эту цепочку до ближайшей к нему исторической точки, где в едином для них временном отрезке присутствовали бы все элементы, которые, как он предполагал, следовало бы изменить. Он нашел эту точку в двадцать первом веке, а именно накануне практического использования фазового сдвига, как раз перед расселением по Молодым Мирам, в том временном отрезке, когда все основные расы, впоследствии образовавшие Осколочные Культуры, существовали в единой для них среде, то есть на Земле.

Оборачиваться он не стал.

Аманда снова приподнялась на локте и заглянула ему в лицо:



— Не хочешь ли ты сказать, что он действительно совершил путешествие во времени для того, чтобы изменить прошлое?

* * *

— И да и нет, — сказал Хэл. — Конечно же, физически он не мог совершить путешествия во времени. Но он мог бы заставить свое сознание пройти по цепочке причин и следствий до нужного ему временного отрезка и уже там попытаться сделать нужные изменения не в том, что уже фактически произошло тогда, а в возможных последствиях произошедшего. Он мог открыть умам людей, живущих в том периоде, возможности, которых они в противном случае могли и не заметить.

Стоять под запертым кабинетом, или что оно там такое, было, конечно, тупо. Гришка помялся еще немного, прикидывая, как бы разузнать поконкретнее про этот университет. Заведение впечатляющее, более чем, он уже заценил. Вот бы... блин, а ведь он, между прочим, намыливался после ПТУ попробовать податься куда-нибудь на мехмат. Разумеется, еще до всего, до Ксюхи с ее залетом, до скоропостижной женитьбы. Теперь-то Гришка ни о чем таком давно не думал.

— И как же он собирался сообщить людям об этих возможностях — проникая в их мечты или обращаясь к ним ментально напрямую?

Бли-и-ин!

— Нет, — ответил он, — косвенно, но через человека, которого на самом деле в то время не существовало. Не вдаваясь в подробности всей этой истории, он оживил мертвое тело утонувшего в двадцать первом веке горного инженера по имени Пол Формейн. Будучи Полом Формейном, он оказал влияние на людей, которые были предшественниками дорсайцев, квакеров и остальных, но больше всего его влияние сказалось на людях, которые образовали то, что впоследствии получило название Гильдии.

Он же совершенно забыл про Ксюху, про поликлинику, про карточку малого. А там, наверное, очередь уже... нет, ну что за фигня?!

— Я помню это из истории, — сказала Аманда. — Из Гильдии вышли экзоты.

Почему было не подумать сразу про эту чертову карточку? Ну допустим, Ксюха, она такая, сорок дыр в голове, но теща-то!.. Гришка не мог припомнить, чтоб она чего-нибудь когда-то забывала. Наверняка специально не напомнила, чтобы он бегал потом на посылках, как мальчишка.

— Да, — подтвердил Хэл. — В Гильдию и в изначальные организации Осколочных Культур он привнес возможности, которые должны были оказать свое воздействие, но не на время Донала, а на то, в котором мы живем. На наше время.

И так всю жизнь! Когда другие пацаны могут делать все, чего захочется — то ли гудеть до утра в общаге, то ли поступать, блин, в консерваторию. Вон, даже Мишка, и тот думает себе что-то эдакое после школы, чуть ли не за границу рвануть по обменной образовательной программе... не признается, гад, но мать проболталась. В том смысле, что хоть кто-то в семье...

— Но когда же Доналу удалось это сделать? — спросила Аманда. — Ведь он был у всех на глазах, вплоть до самой своей смерти, когда он один сел на корабль и не вышел на нем из фазового сдвига. Вероятность такого случая равна — один из миллиона.

— Он не погиб, — сказал Хэл. — Просто когда он не прибыл в предполагаемое место назначения и нигде не удалось найти его корабля, все решили, что он погиб. Он скрывался в космосе более восьмидесяти лет, пока не пришло время позволить людям найти корабль, который продрейфовал к орбите Земли.

— Да он, я тебе точно говорю.

Долгое время она лежала молча, не проронив ни слова.

За его спиной снова шептались какие-то девки, как сговорились, дуры. Заняться им больше нечем — в таком универе! Тем более что лекции у них, если верить рыжей, уже начались.

— С ребенком на борту, — наконец произнесла Аманда. — Очень маленьким ребенком — это был ты?

Что-то тут было такое с акустикой, в этом коридоре: Гришка отчетливо слышал каждое слово, пускай не очень-то и хотелось.

— Да, — кивнул Хэл. — Это то, что разум может сделать с телом, если в этом есть необходимость. Даже Клетус вылечил свою искалеченную ногу с помощью разума.

— У Григория Ивановича такой взрослый сын?

— Я знаю эту историю, — откликнулась Аманда. — Но ему помогли экзоты.

— Ну да, а ты не знала? Он рано женился. Имя еще интересное... Всеволод? Не, вру, Святослав. Одно лицо, скажи? Симпотный...

— Нет, — возразил ей Хэл. — Они просто заставили его поверить в свои собственные возможности это сделать.

— Ну а толку? Ты кольцо видишь?

Она ничего не сказала и лишь продолжала молча смотреть на него.

— Где?! Надо же, а девчонки говорили...

— Нам рассказывали о чудесных исцелениях, которые случались во все времена, — продолжал он. — Задолго до экзотов. Как я понимаю, у них у самих собралась целая библиотека с записью таких случаев. Такая же библиотека, как мне говорили, есть и на Абсолютной Энциклопедии. Там, в тюремной камере, я умирал от воспаления легких или чего-то в этом роде, пока не понял, что просто не могу себе позволить умереть. И как только я это понял, лихорадка прошла. Конечно, это могло быть и совпадением. Но во время эпидемий матери, пока они ухаживают за своими больными детьми, как правило, не заболевают.

— Заверни губу. Женат.

— Да, — медленно произнесла она. — Я понимаю, что ты имеешь в виду.

Он резко развернулся им навстречу, и девичья стайка на том конце коридора брызнула прочь; одна из них, похоже, была стройняшка из лифта. Гришка зашагал в противоположную сторону. Вспомнить бы, как его выйти отсюда...

— Это и овладение мертвым телом после того, как жизнь покинула его, — два аспекта одного и того же явления. Но мне бы не хотелось сейчас знакомить тебя с этой проблемой. Главное в том, что Донал вернулся в прошлое и стал Полом Формейном для того, чтобы изменить грядущее и измениться самому.

Он уже понимал, но, конечно, не верил. Такого просто не бывает, это раз. Во-вторых, не бывает вообще. И, главное...

— Может, ты сядешь? — сказала вдруг Аманда. — Тогда и я смогу сесть. А то мне очень неудобно лежать, опершись все время на один локоть.

Очередной портрет на стене щурился пристальным ироническим взглядом из-под бровей вразлет, под которым, наверное, млели на лекциях все девчонки-студентки. Нет, он, Гришка, наверное, и не узнал бы: этот молодой интеллигентный красавец-мужчина вовсе не... но там было написано.

Они приподнялись и, заложив между спиной и металлическими прутьями изголовья кровати подушки, устроились поудобнее.

Декан факультета прикладной электроники.

— Итак, — сказала Аманда. — Ты сказал «чтобы измениться самому». Измениться самому как?

Доктор математических наук.

И его собственное имя.

— Донал увидел, почему он в свое время сбился с пути, — сказал Хэл. — Он понял, что это случилось потому, что он не сумел, как это должно было быть, сочувствовать тем, кто окружал его; и он был прав, если посмотреть на то, к чему он пришел. В любом случае, он отправился в путь, чтобы научиться чувствовать то, что чувствуют другие, с тем чтобы он больше никогда не мог оказаться в ловушке, считая, что ему удалось изменить людей, в то время как в действительности он лишь только изменил законы, руководившие их поступками.



— Сопереживание? Он этого хотел?

* * *

— Да, — сказал Хэл.

Нажимать в лифте седьмой этаж он не стал, мало ли. Спустился на первый, а потом вприпрыжку поднялся по лестнице и открыл знакомую дверь, от которой у него уже месяц как не было своего ключа.

— И он нашел его?

Ну и где ее искать, эту карточку?

— Он научился ему. Но этого оказалось мало.

— Гриша, это вы?

Аманда посмотрела на него.

В прихожей стояла теща, она, похоже, и вправду собиралась уходить: причесанная, накрашенная, в деловом костюме, только еще без обуви — стройные ножки в черных колготах. А ведь она, прикинул Гришка, тоже по-любому рано вышла замуж.

— Что так тревожит тебя о том периоде, когда Донал — нет, не Донал — когда ты был этим оживленным умершим человеком... как его звали?

Изложил насчет карточки. Теща повела красивыми бровями и пояснила раздельно, как маленькому:

— Пол Формейн, — сказал Хэл. — Это нелегко объяснить. Видишь ли, будучи Формейном, он — я — снова повторил ту же ошибку. Донал играл в Бога. Он не делал этого просто потому, что ему вздумалось поиграть в Бога, но результат его деятельности для народов четырнадцати миров был именно таковым. И потом, когда он оглянулся и понял, что это так, он почувствовал огромную вину за содеянное и решил, что впредь, что бы он ни делал, этого не должно было повториться. Затем, уже будучи Полом Формейном, он опять повторил ту же ошибку.

— Медицинские карты детей до трех лет, Гриша, хранятся в поликлинике. Запомните хотя бы это.

— Повторил ошибку? — Аманда недоуменно глядела на него. — Я не понимаю, почему ты так говоришь, разве можно назвать, как ты говоришь, игрой в Бога его желание посеять возможности нашего настоящего времени... Нет! — вдруг решительно произнесла она. — Стоит последовать такой логике, и ты придешь к выводу, что любая попытка сделать что-нибудь для людей, даже из лучших побуждений, безнравственна.

— Запомню, — неожиданно легко, без обиды, отозвался он. — Маргарита Николаевна, а сколько этажей в вашем доме?

— Нет, — покачал головой Хэл. — Я не это имел в виду. Я хочу сказать: он понял, что и на этот раз снова действовал, не сознавая до конца всей глубины проблемы. Будучи Доналом, он совсем не учитывал человеческий фактор, он смотрел на людей скорее как на шахматные фигуры на доске. Будучи Полом Формейном, он считался с людьми, но только с теми, которым сопереживал. Он все еще пытался работать с человеческим родом как бы со стороны — это в нем осталось неизменным.

Она посмотрела с понятным недоумением.

Он помолчал, затем продолжал: