Нет, в том-то и дело. Большинство служителей церкви убеждены, что исцеляет не врач, а Бог. У Бога же все подлежащие исцелению сочтены, и сочтены скупо. Если доктор спасает слишком многих, его могут заподозрить в сговоре с дьяволом. Когда ты возразил священнику, то был абсолютно прав с точки зрения науки, но неправ с точки зрения мудрости.
I любому врачу опасно демонстрировать, насколько обширны его медицинские познания, или исцелять слишком много пациентов. И это тем более опасно, если лекарь происходит из обращённых, каким являюсь я и каковым считают тебя. Похвальба знаниями и навыками запросто может привести к тому, что посреди ночи его вытряхнут из постели служители святой инквизиции.
Я стал извиняться за свою глупость.
— Такого же подхода следует придерживаться по отношению к твоим познаниям в области индейских целебных трав. Эти травы зачастую гораздо эффективнее известных в Европе лекарств, но необходимо проявлять осторожность, чтобы не возбудить злобы служителей церкви или завистливых врачей.
Некоторые рассказы дона Хулио меня просто потрясли. Иногда он прописывал заведомо бесполезные снадобья, по той простой причине, что они устраивали и пациентов, и священников.
— Существует отвар, именуемый mithradatium, в который входит несколько дюжин ингредиентов; считается, что им можно лечить всё, включая отравления ядами. Один из основных составляющих его элементов — змеиная плоть: неведомо почему, многие считают, будто змея обладает иммунитетом к собственному яду. Я нахожу это лекарство не только бесполезным, но нередко небезопасным. Если я и прописываю его, то в малых дозах, чтобы снадобье не причинило вреда.
Наши доктора больше знают о ядах, которые убивают людей, чем о лекарствах, которыми лечат болезни. Глупцы зачастую игнорируют индейское средство, лечебные свойства которого несомненны, и применяют то, что не имеет никакой медицинской ценности. Сам вице-король и половина вельмож в Испании велят класть в напитки безоаровые камни, поскольку верят, что они служат мощным противоядием.
— Безоаровые камни? Никогда не слышал о таком лекарстве, — сказал я. — А где их берут?
— Эти камни находят в органах умерших животных. Люди, которые вершат судьбы народов и правят империями, зачастую не позволят себе сделать и глотка, если в их кубке нет такого камня.
— Они и впрямь предохраняют человека от отравления?
— Как бы не так! Эти камни совершенно бесполезны. Некоторые стараются раздобыть рог мифического животного, как они верят, единорога. Глупцы пьют из этого рога или размешивают им напитки, полагая, что рог нейтрализует яды.
Я в изумлении покачал головой. Именно на таких людей и был рассчитан фокус Целителя со змеёй.
Дон Хулио продолжил, не скрывая негодования:
— Несколько лет тому назад, когда умирал архиепископ, у его постели собрались те, кого считали самыми лучшими докторами в Испании. Только представь, в числе снадобий, которые давали несчастному, чтобы помочь ему заснуть и облегчить страдания, был мышиный помёт!
И мой наставник потряс головой, как будто этот факт в ней просто не укладывался.
— Я уверен, что это гадкое вещество сократило бедняге путь на небеса.
Послушав дона Хулио, я понял, что они с Целителем были вовсе не так далеки друг от друга в своей медицинской практике, как можно было бы подумать.
Да и по части изобретательности они друг друга стоили. Испытание кровью, несомненно, представляет собой испанский эквивалент змеиной ловушки.
Когда мне исполнился двадцать один год, в моей жизни начался новый этап. Я много раз мечтал, что увижу величайший город Новой Испании, который называют чудом света, ибо там полно дворцов и каналов, красивых женщин и блистательных кабальеро, породистых лошадей и золочёных карет.
И вот наконец настал день, когда мне предстояло увидеть Венецию Нового Света.
79
— Мы все едем в Мехико, — сообщил однажды дон Хулио.
Мы с Матео удивлённо переглянулись.
— Собирайте свои вещи. Я отдам распоряжения слугам, что взять с собой. Кристо, ты отвечаешь за упаковку книг и некоторых других вещей, которые я укажу. Мы с Матео уезжаем в город завтра. Ты последуешь за нами вместе с моими сестрой и племянницей, когда всё будет упаковано и погружено. Да, чтобы отвезти всю поклажу, тебе придётся нанять дополнительных мулов. Инес и Хуана, пока позволяет дорога, поедут в карете, а дальше, где экипажу не проехать, пересядут в паланкин.
— И надолго мы едем в Мехико? — спросил Матео.
— Я не знаю. Может быть, навсегда. Не исключено, что там нас и похоронят.
Я никогда не видел дона Хулио таким мрачным и замкнутым. За внешним спокойствием я уловил тревогу и спешку.
— А почему вы так торопитесь, дон Хулио? — поинтересовался я. — Уж не заболела ли донья Изабелла?
— Моя жена по-прежнему достаточно здорова, чтобы тратить в два раза больше песо, чем я зарабатываю. Нет, дело не в Изабелле. Вице-король срочно требует моего присутствия. (Сильные дожди, что шли в последнее время, привели к затоплению некоторых частей города.
— А как же туннель для стока вод? — спросил Матео.
— Я не знаю, что случилось. Слишком много воды, слишком большая нагрузка для туннеля, обвалы... Я узнаю это только после тщательного осмотра. Хотя вообще-то туннель проектировался в расчёте на сильные ливни.
Несмотря на некоторое беспокойство за дона Хулио (как бы у него не было неприятностей), я пребывал в приподнятом настроении: ведь как-никак нам предстояла поездка в великий город.
Годы, проведённые на гасиенде, превратили меня в заправского кабальеро — в моих собственных глазах, — и теперь я рвался в столицу: не век же торчать среди домашнего скота и маиса. Мехико! Само это сверкающее название наполняло меня радостным волнением.
По взгляду, брошенному на меня доном Хулио, я догадался, что он подумывает, не оставить ли меня всё-таки на гасиенде. Я тоже боялся мрачных теней из прошлого, хотя уже много лет жил без оглядки на них. Да и то сказать, я ведь уже не мальчик-метис, а изысканный испанский кабальеро.
Матео тоже не терпелось вернуться к городской жизни, тем паче что для него угроза миновала. Дон Хулио сказал, что член Лудиенсии, который мог бы осложнить жизнь Матео, вернулся в Испанию. Правда, радостное волнение, которое мы ощущали, омрачалось нашей тревогой за дона Хулио. В тот вечер, после ужина, Матео поделился со мной опасениями, которые испытывал и я сам.
— Дон Хулио обеспокоен, но не хочет этого показывать. Вызов от вице-короля — это явно дело нешуточное. Ведь речь идёт о туннеле, самом дорогостоящем проекте в истории Ноной Испании.
— Но мы-то знаем, — заявил я, — что дон Хулио — великий человек, лучший инженер в Новой Испании. Поэтому туннель наверняка должен быть чудом.
Матео постучал по моей груди кончиком кинжала.
— Эх, Бастард, будем надеяться, что туннель, который спроектировал дон Хулио, и построен тоже был в соответствии с его проектом, именно так, как он его и задумал.
— Ты думаешь, ошибки были допущены при строительстве?
— У меня нет никаких соображений на этот счёт — пока. Но мы живём в стране, где государственные должности продают тем, кто больше заплатит. У нас всё вершит всемогущая mordida. Если вдруг окажется, что туннель не выполняет своих задач и город терпит серьёзный ущерб, вице-король и его лизоблюды не возьмут вину на себя. А кто лучше всех годится для того, чтобы свалить на него вину, как не обращённый?
Спустя две недели после отъезда дона Хулио и Матео я отправился в город верхом на лошади, во главе обоза вьючных мулов. В нетерпении я велел слугам упаковаться поскорее, но в то время как сам я двигался со скоростью ягуара, Инес волочила ноги с видом пленницы, которую собираются вести на казнь. Перспектива жить в одном доме с Изабеллой угнетала бедняжку. Ей не хотелось покидать гасиенду, но дон Хулио опасался оставлять в усадьбе двух испанских женщин, не желая полагаться даже на самых верных слуг-индейцев.
— Я скорее предпочла бы быть убитой бандитами, чем спать в одном доме с этой женщиной, — заявила Инес.
Лично я готов был ночевать под одной крышей с дьяволом, лишь бы только увидеть Мехико.
Я подгонял собиравших вещи Инес и Хуану, причём девушка всё время изобретала предлоги, объясняющие её медлительность. Но всему приходит конец, пришёл он и затянувшимся сборам. И все мы — я, две женщины, мулы и их погонщики — отправились в путь.
Я покидал гасиенду, где прожил три года, чудесным образом превратившись из отверженного метиса в испанского кабальеро. Я научился ездить верхом, стрелять, орудовать шпагой и даже пользоваться вилкой! Я не только умел пасти скот, но постиг науки и знал, например, каким образом солнце и пода питают землю.
И вот теперь мне предстояло начать новый этап в жизни. Что уготовили мне боги на сей раз?
80
Впервые вид на этот величественный город открылся нам ещё издалека, с вершины холма. Столица Новой Испании блистала посреди озера, как изысканное украшение на груди женщины.
«Неужели передо мной и впрямь Мехико? — спросил я себя, поняв, что чувствовали конкистадоры. — Уж не сон ли это?»
Хуана заговорила со мной из паланкина, который несли два мула:
— Берналь Диас дель Кастильо, конкистадор, написавший историю завоевания Нового Света, упоминает о чувствах, которые испытали испанцы при виде Теночтитлана. Он писал о чарующем видении... величественных башнях, храмах и зданиях, поднимавшихся из воды. Да, Кристо, при виде города Мехико, выросшего на руинах Теночтитлана, мы тоже вправе спросить себя, не сон ли это.
Башни и храмы, видневшиеся с холма, уже не имели к ацтекам никакого отношения, но всё равно это были истинные чудеса света, по крайней мере той его малой части, которую я успел повидать. Матео (а если верить моему другу, он жил и сражался в половине великих городов Европы) утверждал, что город, который мы зовём Мехико, ни в чём им не уступает. Храмы и дворцы, особняки, настолько большие, что усадебный дом гасиенды мог бы вписаться в их внутренний двор, широкие бульвары, каналы, озёра и зелёные поля. От берега к городу были проложены насыпные дороги, одна переходила в величественную улицу. Хотя нет, тут это слово не подходит! Улица эта была совсем не такая, как в Веракрусе или Ялапе, а величественная магистраль — настолько длинная и широкая, что на ней могло бы разместиться несколько захолустных городков. По этой улице легко проезжали шесть экипажей в ряд. Да что там говорить о центральной магистрали, если даже по остальным улицам Мехико могли бок о бок проехать три кареты.
В центре города я разглядел просторную главную площадь, которая, как известно, называлась Сокало. Сюда и выходили фасады самых изысканных зданий, таких как дворец вице-короля и кафедральный собор, который всё ещё продолжали совершенствовать.
А каналы! Как будто начертанные художником, рукой которого водил сам Бог. Озеро и каналы кишели каноэ и баржами, снабжавшими город и напоминавшими гигантских водяных жуков, в то время как по широким дамбам текли потоки экипажей, повозок, всадников и пешеходов.
Сопровождал нас индеец по имени Хоакин, камердинер дона Хулио, который прислуживал ему и на гасиенде, и в городском доме.
— Вон там находится самый большой рынок, — промолвил он, указывая на главную площадь. — Помимо собора и дворца здесь также размещается множество богатых лавок. А на соседних улицах расположены особняки знати и богатых торговцев.
Потом Хоакин указал на большой зелёный участок неподалёку от площади:
— Аламеда. Вечерами туда съезжаются в каретах дамы, разряженные в шелка, и щёголи кабальеро на породистых скакунах. Там красуются, заводят знакомства. Мужчины нередко обнажают на Аламеде шпаги, а женщины, — он наклонился ко мне поближе и произнёс шёпотом: — Поднимают свои юбки!
Я мигом понял, где мне искать Матео, если ко времени нашего приезда его не окажется дома.
Мы влились в поток людей на главной дороге, которая вела к одной из дамб, пересекавших озеро в направлении к городу. Поток пеших, верховых, мулов, экипажей и паланкинов возрастал по мере приближения к насыпи. Больше всего на дороге было индейцев, которые несли фрукты, овощи и самодельную домашнюю утварь. Когда индейцы подходили к дамбе, дюжины африканцев и мулатов направляли их в сторону от дороги, где товары выгружали на землю и осматривали. Индеец, нёсший большой мешок с кукурузой, попытался было обойти этих людей, но его грубо пихнули на обочину к остальным.
Я спросил Хоакина, что происходит, и он пояснил:
— Recontoneria.
Это слово ничего мне не говорило.
— Африканцы покупают у индейцев фрукты и овощи, а потом перепродают их в городе в два-три раза дороже.
— А почему бы индейцам самим не отнести в город свои товары?
— Трупы тех, кто выступает против Recontoneria, находят потом в канале. И пекари, и владельцы трактиров покупают все только у африканцев. Некоторые индейцы пытаются провозить продукты в город на каноэ, но мало кому удаётся проскочить мимо лодок Recontoneria.
Поняв, что эти бандиты и пираты грабили индейцев, действуя грубой силой, я возмутился:
— А почему вице-король не положит конец этим преступлениям? Дело ведь не только в обмане индейцев, это повышает цены на продукты в городе. Я лично пожалуюсь вице-королю.
— Всем известно, что никто не может это прекратить, даже вице-король.
— А почему? Несколько солдат с мушкетами...
Хоакин внимательно посмотрел на меня и снисходительно улыбнулся. И тут до меня вдруг дошло, насколько же наивно я высказался.
— Очевидно, это мошенничество не прекратить, потому что оно, помимо африканцев, выгодно также и людям, занимающим достаточно высокое положение, так что вице-королю остаётся лишь смириться.
Испанская кровь, что текла в моих жилах, закипала при мысли о том, что белые люди позволяют получать наживу неграм и мулатам, рабам и вольноотпущенникам. Наверняка многие из замешанных в это африканцев не свободные люди, а рабы, которые утром выходят из хозяйского дома с пустыми руками, а вечером возвращаются с полными карманами денег, полученных за счёт перепродажи втридорога дешёвых овощей. И уж конечно, их хозяева тоже не остаются внакладе.
Индейцы ненавидят и боятся негров, поскольку испанцы используют чернокожих, дабы запугивать туземцев.
— Весьма прискорбно, — сказал я Хоакину, — что индейцы и африканцы, хотя и тех и других угнетают испанцы, не могут найти общий язык. А ведь, объединившись, они могли бы улучшить своё положение.
В ответ Хоакин лишь пожал плечами.
— Не имеет значения, кто отнимает нашу землю, наших женщин и наши деньги. Какая разница, которая именно лиса таскает кур? Их ведь всё равно отняли, не так ли, сеньор?
81
Мы пересекли дамбу, и сердце моё забилось быстрее: я вступил в величайший город Нового Света. Магистраль передо мной пульсировала людьми, звуками и красками.
— Ты что-нибудь слышал об арабских сказках под названием «Тысяча и одна ночь»? — спросил я Хоакина.
— Нет, сеньор.
— Там говорится об отважных мужчинах и красивых женщинах, золоте и драгоценностях, экзотических далёких странах, удивительных людях и необычных зверях. Я готов умереть завтра, Хоакин, если увижу всё это своими глазами сегодня.
О Мехико! Что за зрелища! Какие краски! Какие звуки!
Изысканные женщины в тканных золотом шёлковых платьях разъезжали в серебряных каретах, в которых не стыдно было бы появиться и герцогиням в Мадриде. Кабальеро и всадники проезжали мимо, щёголи на великолепных гарцующих лошадях — каурых, гнедых, тёмно-серых в полоску, черно-белых, пегих — с позвякивавшими серебряными шпорами, серебристыми уздечками и, как сказал мне Хоакин, нередко даже с серебряными подковами. Сопровождающие хозяев одетые в нарядные ливреи негры передвигались рысцой не только рядом с экипажами, но и позади всадников, прямо по конскому помёту, неся те предметы, которые могли потребоваться сеньорам для тех или иных надобностей.
В городе Мехико есть четыре вещи, которые стоит увидеть, — женщины, наряды, лошади и экипажи. Я слышал об этом много раз, но теперь понял, что это не досужие россказни. Правда, вся эта показуха и пышность не обязательно свидетельствовали о хорошем воспитании.
Матео, который и сам был не прочь покрасоваться, говорил, что каждый сапожник, обзаведшийся подмастерьем, или погонщик, разжившийся полдюжиной мулов, готовы поклясться, что они происходят из знатного испанского рода. Послушать местных жителей, так буквально у всякого в жилах течёт кровь конкистадоров, просто теперь фортуна ему изменила и его плащ поизносился, однако этого человека всё равно нужно почтительно именовать «дон», а его напыщенный вид следует признавать за светские манеры. Будь это правдой, смеялся Матео, «знатных грандов» в Новой Испании набралось бы чуть ли не больше, чем благородных семейств на всём Иберийском полуострове.
Монахи потели в серых, чёрных и коричневых рясах, в то время как разряженные в пух и прах кабальеро расхаживали с надменным видом в больших шляпах с плюмажами и с отполированными шпагами, рукояти которых, в ознаменование высокого положения их владельцев, были отделаны серебром и усыпаны жемчугом. Дамы в пышных кринолинах и белых нижних юбках, с лицами, покрытыми французской пудрой, и губами, накрашенными ярко-красной помадой, осторожно ступали по камням мостовой в туфельках на высоких каблуках, сопровождаемые пажами, державшими над ними шёлковые зонтики, чтобы укрыть нежные лица своих хозяек от солнца.
Громыхали тяжёлые скрипучие подводы, мычали упряжные быки, ревели ослы, чертыхались (вряд ли кто может сравниться с ними в знании бесчисленных ругательств) погонщики мулов.
Морщинистые старухи торговали сочившимися подливкой тортильями, мулаты предлагали ошкуренные папайи на палочке, жалобно завывали жадные léperos, выпрашивавшие милостыню. Будь прокляты их воровские душонки! Почему они не работают, как честные люди? Например, как я?
Однако по мере углубления в город всё ощутимее становились не самые приятные запахи, и я понял, что такие красивые, если любоваться ими издали, каналы по сути представляют собой открытые сточные трубы, зачастую наполненные отходами и бог знает чем — об истинной природе их содержимого мне даже не хотелось догадываться Лодочникам приходилось искусно лавировать в своих каноэ среди всякой дряни, но меня это не смущало, пусть даже по каналам текла бы кипящая лава. Я так долго нюхал только сено и навоз, что вонь большого города казалась мне благоуханием.
Подобно героям арабских сказок, я нашёл среди знойных земель зелёный оазис, рай Аллаха на земле. Я принялся было делиться с Хоакином своими соображениями об Аллахе и его саде, но быстро прикусил язык. Я и так уже согрешил, упомянув еретические арабские сказки. Если с моего языка слетит очередное богохульство, то, боюсь, мне придётся вдыхать запах застенков святой инквизиции, который вряд ли меня порадует. Мы пересекли главную площадь. По обе её стороны тянулись крытые галереи, укрывавшие от солнца или дождя купцов и покупателей. Важные, самодовольные сановники несли бумаги на подпись вице-королю, домашние слуги торговались с женщинами, сидевшими на корточках рядом с ковриками, где громоздились фрукты и овощи, а знатные дамы заходили в купеческие лавки, где продавалось всё — от китайского шёлка до клинков из толедской стали.
С противоположного конца ансамбль площади завершало здание вице-королевского дворца с примыкавшей к нему тюрьмой. С виду этот комплекс сооружений с каменными стенами и большими воротами походил на крепость.
Слева от дворца находился Дом Бога, величественный собор. Сооружение сего здания было начато ещё до моего рождения, но вокруг него до сих пор громоздились обломки камней и клубились облака пыли, которые сопутствуют строительству.
Несмотря на великолепие Мехико, его здания всё-таки не бросали вызов небесам, как Вавилонская башня. Я заметил Хоакину, что видел здесь мало строений выше двух этажей.
Он развёл руками.
— Земля трясётся.
Ну конечно, как я забыл, землетрясения. Почва Новой Испании сродни её страстному, кипучему народу — как души людей сотрясают любовь и ненависть, так и землю этой страны сотрясают землетрясения и опаляет пламя вулканов.
Купеческие лавки и правительственные здания оставались позади по мере того, как мы продолжали путь к Аламеде, блистательному бульвару в самом сердце города, где дамы и кабальеро похвалялись своими нарядами и лошадьми и обменивались обольстительными улыбками.
Наш вьючный обоз и паланкин двух моих подопечных миновали несколько домов настолько величественных, что их без преувеличения можно было назвать дворцами. Перед большими воротами стояли чернокожие слуги, одетые, пожалуй, лучше, чем я.
Когда мы добрались до Аламеды, где прогуливались изысканные щёголи и дамы, мне стало неловко оттого, что я веду обоз. Я ведь нынче считался молодым испанским идальго, а мы не пачкаем своих рук работой.
Я надвинул шляпу на лоб, надеясь, что, когда вернусь сюда как кабальеро, во мне не вспомнят погонщика мулов.
Бульвар с его деревьями, лужайками и чудесным прудом был прекрасен, но я почти не замечал природных красот, ибо всё моё внимание было приковано к дамам и кабальеро, к тайным и робким взглядам, безмолвно высказанным приглашениям, кокетливым смешкам красавиц и мужественному фырканью щёголей и коней. Вот это было зрелище — норовистые скакуны и задорные гуляки, весёлые, бесшабашные, энергичные, галантные. Шпага у бедра, любовные сонеты на устах!
Да, вот таким человеком я хотел бы стать — доблестным и знающим себе цену, яростным демоном в постели женщины, непобедимым фехтовальщиком в поединке с мужчиной. Пленять и очаровывать, быть элегантным красавцем с клинком в руке, обретающим расположение дамы, обнажающим меч и кинжал, чтобы превзойти соперника — а то и двух или даже трёх. Я сразился бы с целой дюжиной этих надушенных щёголей за минуту блаженства в объятиях прекрасной дамы!
Ни один актёр комедии не мог бы выглядеть таинственнее или романтичнее, чем эти щёголи и дамы. У каждого идальго имелась свита из африканских рабов, следовавших за гордыми гарцующими конями господина, а некоторым прислуживало не менее дюжины. Карету каждой дамы сопровождало не меньшее число слуг, расфуфыренных под стать хозяйке и её экипажу.
— До наступления ночи кто-нибудь в порыве ярости и ревности непременно выхватит шпагу, — сказал Хоакин, — и прольётся кровь.
— А власти наказывают за подобные действия?
— Люди вице-короля поднимают много шума, размахивают клинками, устремляются к нарушителю и грозятся арестовать его, но на самом деле это всё делается напоказ. Друзья кабальеро, якобы с целью не подпустить к нему стражу, окружают нарушителя с обнажёнными шпагами и провожают до ближайшей церкви, где он получает убежище. Солдаты вице-короля не имеют права никого преследовать на церковной территории и со спокойным сердцем уходят. Дуэлянт же вскоре вновь возвращается на Аламеду, готовый в любой момент обнажить шпагу, чтобы поразить соперника или защитить друга от солдат вице-короля.
От размышлений о несомненных достоинствах столь уважительных к чести обычаев и установлений меня оторвал хлопок по спине, полученный от подъехавшего всадника, причём сделал он это с такой силой, что я чуть было не свалился с лошади.
— Матео!
— А мы тебя уже заждались, Кристобаль. — Наедине он называл меня только Бастардом, но сейчас нас мог услышать Хоакин. — У меня было столько замечательных приключений, о которых не терпится тебе рассказать. Последние три ночи я провёл в церкви. Не говорит ли это тебе, что я готов стать священником?
— Это говорит мне, что ты на один шаг опередил гнавшихся за тобой солдат вице-короля. Ну, что на этот раз? Очередная красотка? — Я указал на свежий шрам у него на шее, небольшой, но безобразный.
— А! — Он коснулся свежей раны. — Это Хулия. Один трусливый негодяй, здесь на Аламеде, запустил в меня кинжалом. Думал, что это продлит на несколько мгновений его никчёмную жизнь.
— А что дон Хулио? Донья Изабелла? У них всё в порядке?
— Тут есть о чём поговорить, мой юный друг. Дон Хулио с нетерпением ожидал вашего приезда. Нас ждёт работа! — Он снова хлопнул меня по спине, да так, что выбил весь воздух.
Заметив, что Матео сидит не на той лошади, на которой он уезжал с гасиенды, а на дивном гнедом жеребце, я невольно ему позавидовал. Мне тоже потребуется подобный конь, чтобы гарцевать по Аламеде.
— А этот прекрасный конь — он из городской конюшни дона Хулио?
— Нет. Я купил его на деньги, которые выиграл в карты. Причём заплатил за коня вдвое больше, чем за любую лошадь в этом городе, но он того стоит. Его родословная восходит к прославленному гнедому одного из первых конкистадоров. Согласись, мой юный друг, даже женщина не может удовлетворить гордость и честолюбие мужчины в той же мере, как породистая лошадь!
Он откинул голову назад и пропел оду Баллбуэны, посвящённую лошадям Новой Испании:
Их слава такова,
Что мы готовы объявить
Их выведенными на конюшнях Марса...
Владельцы половины лошадей в Новой Испании утверждают, что родословная их питомцев якобы восходит к одному из четырнадцати скакунов тех самых первых конкистадоров: если помните, неведомые животные наводили страх на индейцев. Однако на деле большинство этих лошадок имеет столько же прав на подобные родословные, сколько и разбогатевшие на поставках припасов в серебряные рудники погонщики мулов именоваться «донами».
Я поцокал языком.
— Amigo, тебя бессовестно надули. Ты разве не помнишь, что в отряде Кортеса не было гнедых лошадей?
И тут лицо Матео настолько помрачнело, что я буквально почувствовал, как страх заполнил меня до самых шпор. Он в ярости воскликнул:
— Ну, этот мошенник, который продал мне коня, не доживёт до захода солнца! — и пришпорил свою лошадь.
— Стой! — в панике заорал я ему вослед. — Это была всего лишь шутка!
82
Городской дом дона Хулио, хотя и уступал великолепием дворцам, был значительно роскошнее его жилища на гасиенде. Как и в большинстве богатых особняков в городе, здесь имелись: внутренний двор и сад с яркими цветами и фонтанами; увитые ползучими растениями сводчатые галереи, тень которых обеспечивала прохладу, даже когда солнце стоит высоко в небе; большая конюшня для экипажей и лошадей и, конечно, широкая парадная лестница.
Слуга проводил меня в отведённую мне комнату — над конюшней; там было душно и пахло навозом. Матео ухмыльнулся.
— Меня поселили рядом с тобой. Донья Изабелла хочет, чтобы мы знали своё место.
Дон Хулио ждал нас в библиотеке, уже отдав слугам распоряжение распаковывать книги и расставлять их на полки. Мы последовали за хозяином в гостиную. Он заговорил с нами, стоя: — Город пострадал от наводнения во время сильных дождей, потому что случился обвал, сузивший туннель. Туннель, представляющий из себя трубу, может пропускать лишь столько воды, сколько проходит в самой узкой его части.
Больше для меня, чем для Матео, который уже имел понятие о проекте туннеля, дон Хулио продолжил подробные объяснения:
— Город Мехико расположен на озере или, как представляли себе многие, на пяти взаимно сообщающихся озёрах. Это огромное озеро находится на плоской равнине, глубоко в обширной долине, на высоте более семи тысяч футов, в окружении гор, расстояние до многих из которых составляет около лиги. Изначально Теночтитлан был построен на болотистом острове, и его постепенно расширяли за счёт плавучих огородов: растения пустили корни в мелком озере. Поскольку Теночтитлан был расположен очень низко, практически на уровне поверхности воды, для защиты города от наводнений ацтеки соорудили сложную систему каналов и плотин.
Почти сразу после Конкисты город начал страдать от периодических наводнений, причём индейцы верили, что тому есть сверхъестественная причина. В отместку за то, что испанцы оскорбили индейских богов, Тлалок, кровожадный бог дождя, обрушил обильные ливни, угрожавшие столице. Но есть и более прозаическое объяснение: чтобы построить большой город на месте Теночтитлана, испанцы вырубили леса на близлежащих склонах. По слухам, только на строительство дворца Кортеса потребовалась почти тысяча деревьев.
Когда склоны оказались лишёнными растительности, вода каскадами устремилась с гор, смывая почву, которая и заполнила озёра, отчего и поднялся уровень воды. После первых наводнений пришлось восстановить ацтекские плотины. Но поскольку дно озера всё больше наполнялось наносами с горных склонов, плотины с подъёмом воды уже не справлялись.
Каждые десять лет со времён Конкисты начинались сильные ливни и происходило затопление города, — продолжал дон Хулио. — Несколько лет тому назад во время одного особенно дождливого сезона большая часть долины скрылась под водой и почти все жители покинули город — лишь непомерная стоимость строительства нового города помешала властям перенести Мехико на более высокую местность.
Давно уже возникала мысль о том, чтобы построить канал и проложить туннель сквозь горы и таким образом заблаговременно отводить дождевые воды, не дожидаясь, пока на город обрушится наводнение. Не удивительно, что разработку проекта поручили известному своими инженерными талантами дону Хулио.
— Как вы оба знаете, — сказал он нам, — я произвёл расчёты и начертил подробный план канала длиной в шесть миль от озера Сумпанго до Ночистонго, причём на протяжении четырёх миль канал этот представлял собой туннель, проходивший через горы.
— И эти планы воплотили в жизнь? — спросил Матео.
— Размер и расположение канала соответствовали моим расчётам. Однако, вместо того чтобы укрепить туннель железными сваями и проложить стены кирпичом, его обложили брикетами из глины с соломой, вроде тех, из каких индейцы строят свои хижины.
Лицо дона Хулио исказила печаль.
— Мы не знали, каков состав грунтов горы, которая, как оказалось, была подвержена обвалам. Я не участвовал непосредственно в строительстве, но мне много раз говорили, что при прокладке канала погибло множество индейцев. Их предсмертные крики будут преследовать меня, когда я буду гореть в аду за невольное соучастие в этом массовом убийстве.
К несчастью для согнанных на строительство индейцев, гора не представляла собой скальный монолит, но состояла из рыхлой и постоянно осыпавшейся земли. Я слышал, что прокладка канала стоила жизни пятидесяти тысячам индейцев, но чтобы не усугублять печаль и чувство вины дона Хулио, молча отвёл взгляд.
— Вы знаете, что дожди в этом году были обильными, не такими яростными ливнями, как в прошлом, но осадков выпало выше нормы. Произошло небольшое наводнение.
У меня сразу отлегло от сердца.
— Небольшое наводнение? Значит, всё не так ужасно, как мы думали.
— Увы. Из-за обвала туннель не мог отвести избыток воды, лишь слегка превысивший норму. И последствия наводнения могут быть ужасными.
— Но ведь можно что-то сделать? — заинтересовался Матео.
— Над этим я сейчас и работаю. Целая армия индейцев уже расчищает завал, латает разрушенные участки стен кирпичами и использует деревянные сваи для закрепления. Но едва мы успеваем справиться с одним обвалом, как в нескольких футах от него уже происходит новый.
— Чем мы можем помочь? — спросил Матео.
— На данный момент ничем. Мне нужно узнать побольше о том, как велось строительство, а в этом деле вы мне не помощники. Пройдёт не один месяц, прежде чем я что-то выясню, и даже тогда, возможно, не смогу определить точно, в чём проблема. Но если то, что я подозреваю, окажется правдой, вот тогда мне и потребуются ваши умения. Ну а пока что я получил новое задание от Совета по делам Индий. Необходимо проверить сведения о возможном бунте против власти его величества.
Вице-король связался с Советом и попросил оказать ему помощь, ибо ходят слухи о заговоре африканцев, рабов, мулатов и тому подобных, задавшихся целью поднять восстание, перебить всех испанцев и выбрать собственного короля Новой Испании.
Матео усмехнулся.
— Такие слухи ходят с тех пор, как я приехал в Новую Испанию. Мы, испанцы, просто боимся чернокожих, потому что они превосходят нас по численности.
Дон Хулио покачал головой.
— И всё же возможность восстания не стоит сбрасывать со счетов. Негры уже не раз поднимались против своих хозяев, жгли плантации, громили усадьбы, убивали владельцев.
Причём стоит взбунтоваться одной плантации, как мятеж тут же вспыхивает и на соседней. До сих пор эти бунты подавлялись, и очень жестоко, в самом зародыше, прежде чем рабы успевали объединиться и оказать солдатам вице-короля серьёзное сопротивление. Одна из причин их неудач в том, что до сих пор у мятежников не находилось вождя, который объединил бы разрозненные группы в повстанческую армию. Но похоже, теперь такой человек появился: известия о его подвигах распространяются среди чёрных, словно лесной пожар, и его почитают чуть ли не как бога.
— А зовут его Янага, — сказал Матео.
— Янага? — Я чуть не свалился со стула. — Не может быть!
— В чём дело, Кристо? Почему это имя тебя так удивило?
— Ну, я... мне приходилось слышать об африканце по имени Янага, беглом рабе. Правда, это было много лет тому назад.
— Этот Янага и есть беглый раб, по-моему, откуда-то из-под Веракруса, но имя Янага вообще-то весьма распространённое у африканцев. Ты долго укрывался на гасиенде и не слышал, что тут рассказывают об этом человеке. Этот самый Янага сбежал с плантации, укрылся в горах и за несколько лет собрал вокруг себя беглых рабов, которых мы называем cimarrones. Из них он сколотил небольшую шайку маронов, разбойников, которые подстерегают путников на дорогах между Веракрусом, Ялапой и Пуэблой.
Янага утверждает, что якобы в Африке он был принцем. Так это или нет, но он действительно прирождённый вождь, наделённый вдобавок незаурядным военным талантом. Говорят, что его банда насчитывает уже более сотни человек. Они не просто прячутся в горах, но занимают какую-нибудь деревню, а когда войска вице-короля наконец добираются до этого населённого пункта и штурмуют его, неся немалые потери, люди Янаги поджигают деревню и скрываются в джунглях. Несколько недель спустя они располагаются в другой горной деревушке, откуда и совершают набеги на лежащие внизу дороги.
Эти мароны донимают не только нас, испанцев, но и индейцев. Они похищают индейских женщин с целью заключения так называемых горных браков, когда женщин вынуждают — а иногда те соглашаются и по доброй воле — выйти за разбойников замуж. Недавно близ Ялапы мароны напали на купца, его сына и слуг-индейцев. Беглые рабы захватили ящик с деньгами, в котором находилось более ста песо. Молодой сын купца был убит во время нападения, ему отрубили голову, как и некоторым из индейцев. Нескольких индейских женщин разбойники увели с собой. Говорят, что какой-то марон выхватил младенца из рук одной женщины, разбил его череп о камень и насильно увёз мать на вьючном муле, которого тоже похитил у индейцев.
Предполагают, что тот налёт совершила банда Янаги, однако этого человека обвиняют в таком множестве нападений, что, для того чтобы их совершить, он должен был бы находиться в трёх разных местах одновременно. И эти рассказы повествуют о всё больших зверствах маронов, хотя, возможно, тут не обходится без преувеличений. Примерно в то же самое время, когда произошло ограбление близ Ялапы, подверглась нападению гасиенда неподалёку от Орисабы, где были убиты управляющий-испанец и несколько индейцев. Уцелевшие рассказывают, что, после того как управляющий упал на землю, раб раскроил ему голову мачете, а потом наклонился, зачерпнул руками кровь и выпил её. Это нападение тоже приписывают Янаге.
Мы с Матео подавленно молчали. Мне хотелось верить, что вожак маронов — это не тот Янага, которому я некогда помог освободиться, но я помнил, как владелец плантации смеялся над утверждением раба о том, что на родине он якобы был принцем. Впрочем, даже если это тот же самый человек, я не испытывал угрызений совести. Мароны появлялись по вине алчных и жестоких рабовладельцев, а никак не по моей.
Дон Хулио уставился в потолок и поджал губы. Когда он заговорил, мне показалось, что он прочёл мои мысли.
— Похоже, что Господь вдвойне воздаёт за зло, которое мы посеяли. В Новой Испании в двадцать раз больше испанцев, чем испанок, и естественно, что наши мужчины удовлетворяют свои плотские потребности с туземными женщинами. Прибавьте сюда ещё чёрных рабов мужского пола; их, между прочим, тоже в двадцать раз больше, чем африканок. И они тоже удовлетворяют свои потребности с индейскими женщинами. В результате в стране становится всё больше людей смешанной крови, которых все ненавидят и презирают, и не потому что они ходят, разговаривают и думают не так, как мы, но потому что они служат живым укором нашей алчности и насилию.
Уже второе поколение поселенцев в Новом Свете столкнулось с восстаниями рабов. Невольники, которыми владел Диего Колумб, сын великого первооткрывателя, взбунтовались и перебили немало испанцев на острове Эспаньола, однако с тех пор в Новый Свет завезли тысячи, десятки тысяч рабов. Опыт рабовладельческого хозяйствования оказался неудачным и опасным с самого начала, но урока из этого никто не извлёк.
Но хватит философствовать. На данный момент мне нужны не философы, а люди, способные хорошенько слушать, о чём болтают на улицах. Кристо, прошло много лет с тех пор, как ты был вором и попрошайкой. Ты ещё не забыл, как это делается?
— Я запросто смогу выманить у бедной вдовы последний песо, если вам это понадобится, дон Хулио.
— Твоё поручение может оказаться гораздо опаснее. Мне нужно, чтобы ты вернулся на улицы Мехико в качестве lépero. Ты будешь держать ухо востро, присматриваться и прислушиваться к неграм, рабам и вольноотпущенникам. Внимательно слушай все их разговоры, пристально следи за всеми их действиями. Мне нужно выяснить, являются ли все эти разговоры о восстании пустой похвальбой, родившейся в разгорячённых пульке головах, или за ними кроется правда.
— В Веракрусе мне приходилось иметь дело с чернокожими, могу сказать вам по собственному опыту: вряд ли кто-то из них станет делиться своими мыслями, а уж тем более сокровенными, с lépero.
— Я и не ожидаю, что они будут доверять тебе. Просто держи глаза и уши открытыми. Большинство этих африканцев и мулатов говорят между собой на особом ломаном диалекте, потому что их свезли из разных областей Африки и общего языка у них нет. Чтобы понять друг друга, им приходится использовать смесь испанского языка с индейскими и африканскими наречиями. Ты лучше поймёшь их, чем Матео или я.
— Но разве не разумнее было бы нанять раба или мулата, чтобы он общался с африканцами и докладывал вам обо всём? — спросил я.
— Я так и поступил. Матео будет держать связь с несколькими нашими платными осведомителями. Но вице-король не примет свидетельства африканца. Не примет он и свидетельства lépero, который в его глазах ещё менее достоин доверия, чем даже раб. Он поверит только агенту-испанцу, и у меня их есть целых два — мой юный кузен и управляющий с гасиенды.
— Помимо наблюдения за африканцами, которых вы наняли, чем ещё могу я послужить вам в этом расследовании? — спросил Матео дона Хулио.
— Приглядывай за Кристо. Он новичок в городе, и я боюсь, что его былая хватка lépero подверглась эрозии, как стены туннеля. А ещё неплохо бы тебе заняться торговлей пульке.
— Пульке?
— А что, по-твоему, пьют африканцы? Изысканные испанские вина?
— Но рабам пить пульке запрещено! — воскликнул я.
Услышав столь глупое замечание, оба собеседника уставились на меня с удивлением.
— Убийства, бандитизм и бунты тоже запрещены, — промолвил наконец дон Хулио.
— И гадкие léperos, между прочим, тоже вне закона, — подхватил Матео. — Однако подобное отребье можно встретить не только на улицах, но и, страшно сказать, в приличном доме. — И он выразительно посмотрел на меня.
— Две вещи, несомненно, могут закрыть человеку глаза и развязать язык — женщины и выпивка, — продолжал между тем дон Хулио. — И то и другое легко найти в пулькерии. Власти могут издавать какие угодно указы, но в этом городе тысяча пулькерий, а если посчитать ещё и всех старух, которые торгуют в разлив из кувшина у себя дома... Нет сомнений, что есть и подпольные пулькерии, обслуживающие исключительно африканцев. Ты снимешь одно из таких заведений или купишь, если будет необходимо. После чего направишь туда наших чернокожих осведомителей, чтобы они за выпивкой вызнавали новости.
— А как я найду такое место?
— Кристо скоро узнает о них из уличных разговоров, но есть и более лёгкий способ. Сами негры не владеют питейными заведениями, даже если фактически управляют ими. Большая часть нелегальных доходов в этом городе проходит через руки испанцев. Я сообщу тебе имя одного человека, нашего соотечественника, внешне вполне респектабельного. Он, несомненно, сумеет всё устроить наилучшим образом.
— А он связан с Recontoneria? — поинтересовался я.
Дон Хулио с удивлением покачал головой.
— Ты всего час в этом городе и уже знаешь название организации, которая контролирует большую часть незаконной коммерции. Зря я тревожился: хватка у тебя, как вижу, осталась прежняя.
Когда мы с Матео выходили из библиотеки, дон Хулио спросил:
— Как вам понравились ваши комнаты? Изабелла сама выбирала их.
Мы переглянулись.
— Замечательно, дон Хулио, они просто превосходны.
Он постарался сдержать улыбку.
— Считайте, вам повезло, что вас поселили всего лишь над конюшней.
83
На обратном пути к нашим «роскошным покоям» Матео воодушевлённо потирал руки.
— Приключения, интрига — кто знает, что таит для нас это задание, amigo. Я чую в воздухе любовь и опасность, шелест женского платья, кинжал у моего горла.
— Вообще-то, Матео, нам предстоит расследовать мятеж рабов, а не любовную интрижку герцога.
— Мой юный друг, жизнь такова, какой её делаешь ты сам. Матео Росас де Оквендо в состоянии сделать золотое кольцо из поросячьего хвостика. Вот увидишь. Сегодня вечером я отведу тебя в место, где ты сможешь стряхнуть пыль гасиенды с твоего garrancha. Ты так долго имел дело лишь с деревенскими индейскими девушками, что забыл, каково это — уткнуться лицом между грудей женщины, от которой не пахнет тортильями и бобами.
— А что это за место, Матео? Женский монастырь? Спальня жены вице-короля?
— Casa de las putas
[2], естественно. Лучший в городе бордель. У тебя есть песо, amigo? Там играют в карточную игру под названием primera, в которой я мастер. Бери все свои деньги, и ты не только насладишься любой женщиной в этом доме, но и вернёшься обратно с полными карманами.
Такое отношение со стороны Матео меня по-настоящему порадовало. Вот это настоящий друг! Он не только собирается взять меня с собой, чтобы насладиться богатствами женского тела, но и обещает, что по возвращении домой мои карманы будут полны.
Бывают, однако, моменты, когда следует остановиться и хлопнуть себя по лбу. Восхищаясь энтузиазмом Матео, не стоит забывать, что через его собственные руки прошло столько денег, что ими можно было бы набить трюм одного из кораблей королевского казначейского флота, — только вот почему-то они так и не осели в его карманах.
Первый намёк на то, что эта ночь не оправдает моих ожиданий, прозвучал, когда по пути в игорный дом и бордель Матео попросил отдать ему на хранение мой кошелёк с деньгами.
— Для безопасности, — пояснил он мне, — и для пущей прибыли. Я знаю эту карточную игру, как лицо родной матери.
Новая Испания, как и Старая Испания, в высшей степени христианская страна. Мы гордимся своей праведностью и набожностью. Наши конкистадоры принесли не только меч, но и святой крест язычникам. Наши священники претерпевали пытки и даже бывали съедены каннибалами в попытках донести до них Слово Христово. Но при всём этом мы люди пылкие, склонные к любовным увлечениям, причём не платоническим, а, по возможности, плотским. По указанным причинам мы находим вполне естественным, что борделей в славном городе Мехико не меньше, чем церквей.
Дом семи ангелов, как заверил меня Матео, был самым лучшим.
— У них есть мулатки цвета молока с шоколадом. Грудь их подобна фонтану, прильнуть к которому и напиться мечтали бы боги, а «розовое место» не уступает нежностью и сочностью плодам спелой папайи. Этих женщин отбирали по стати, как самых лучших лошадей, — за форму ягодиц, за изгиб груди, за длину ног. Кристо, Кристо, если ты и видел раньше таких красавиц, так только под воздействием того дурмана, которым потчевал тебя Целитель.
— А есть там испанки?
— Испанки? Да разве испанка может находиться в борделе?! Неужели я должен перерезать тебе горло, чтобы научить тебя уважению к моим соотечественницам? Разумеется, там нет никаких испанских женщин, хотя некоторыми из этих домов и владеют испанки, но они управляют ими с разрешения своих мужей. Испанская шлюха в первый же день по прибытии в Новую Испанию получила бы сотню брачных предложений. Есть несколько индианок, для тех, кому не повезло за карточными столами. Но с мулатками их не сравнить.
Африканец, почти такой же огромный, как парадные ворота Дома семи ангелов, впустил нас, когда Матео сунул ему реал из моих денег. Я обратил внимание на то, как надменно усмехнулся мой спутник этому человеку и с каким пренебрежением он кинул ему монету, как будто деньги росли в его собственных карманах. В передней зале стояли четыре карточных стола, вокруг каждого толпились мужчины.
— Прогуляйся, выбери puta, которая более всего приглянется твоему реnе. А я пока умножу твои песо, так что мы оба сможем получить самых лучших женщин.
Шлюхи находились в комнате слева. Они сидели на лавках, покрытых красными шёлковыми подушками. Другой раб, почти такой же здоровенный, как тот, что стоял у ворот, охранял вход в помещение. Рассматривать живой товар можно было свободно, но трогать разрешалось, только достигнув финансовой договорённости.
Матео не преувеличивал, расхваливая достоинства этих женщин. Я в жизни не видел таких роскошных мулаток: их ноги могли запросто обернуться вокруг талии мужчины и коснуться потолка, после того как он на неё взберётся. Было тут и несколько индианок более изящного сложения, чем те девушки с крупными, загрубевшими от работы в поле и раскатывания тортилий руками, которых я знал, но для меня они были всё равно как пульке по сравнению с изысканным испанским вином. Прежде я довольствовался пульке, но теперь наступила пора попробовать более дорогие напитки.
Лица нескольких женщин прикрывали маски. Уж не знаю, копировали ли шлюхи моду, распространённую среди состоятельных дам, или же эти женщины считали, что их лица менее привлекательны, чем тела.
Одна из женщин в масках, индианка, улыбнулась мне. Я заподозрил, что она носила маску потому, что была гораздо старше остальных: ей, похоже, уже исполнилось сорок и она была стара для пребывания в борделе, хотя была ещё крепкой и не лишённой привлекательности. Однако её тело было уже не таким возбуждающим, как у её товарок.
Я спросил о ней стража.
— Она невольница, магистрат продал её хозяйке в наказание за кражу.
Я знал, что преступников продавали в рабство, главным образом на рудники, но никогда не думал, что женщину можно продать в публичный дом.
— Это она сама выбрала, — пояснил охранник. — Хотя могла бы шить одежду в obraje, в работном доме, но предпочла проституцию, потому что ей разрешают оставлять себе часть полученных от посетителей денег, да и работа здесь легче. Конечно, в таком возрасте она никак не служит украшением заведения. Наша хозяйка держит эту шлюху только по одной причине — она стоит дёшево и предназначается для мужчин, которые проигрываются за карточным столом.
Я указал на особенно соблазнительную девушку, мулатку, которую я решил оседлать и объездить, как если бы она была одной из четырнадцати прославленных лошадей Кортеса.
— Я возьму эту, как только мой друг закончит игру.
— Хороший выбор, сеньор. Самая лучшая puta в этом доме, но и самая дорогая — а кроме того, мне обычно платят небольшой выкуп, потому что она моя жена.
— Естественно.
Я шмыгнул носом, стараясь не выказать себя провинциалом, удивлённым подобным способом распоряжаться женой.
Довольный тем, что сделал свой выбор, и предвкушая свидание с кремовой богиней любви, я направился к сидевшему за карточным столом Матео. Когда я подошёл к нему, он поднялся с довольно мрачным видом.
— Что случилось?
— Святой Франсиск не благословил в этот вечер мои карты.
— Ну и каков результат?
— Я проиграл.
— Проиграл? Сколько?
— Всё.
— Всё? Все мои деньги?
— Кристо, не так громко. Ты что, хочешь поставить меня в неловкое положение?
— Я хочу убить тебя.
— Не всё потеряно, мой юный друг.
И Матео потрогал крест, что был на мне, тот самый, который, по словам отца Антонио, был единственной памятью о моей матери. Я снял маскирующее покрытие, чтобы была видна его красота.
— За это прекрасное святое ожерелье я получил бы достаточно песо, чтобы вернуться к игре.
Я отбросил его руку.
— Ты мошенник и негодяй!
— Истинная правда, но нам всё равно нужно что-то поставить, чтобы раздобыть денег.
— Продай свою лошадь, ту, на которой ездил Кортес.
— Не могу. Это проклятое животное хромает. Как будет хромать и тот мерзавец, который мне её продал, когда я до него доберусь. Интересно, может быть, хозяйка всё-таки даст мне за него несколько песо? Она может продать его индейцам на мясо.
Я отошёл от Матео, настолько разозлившись, что, если бы мне хватило храбрости — и безрассудства, — я бы выхватил шпагу и попросил его выйти на улицу.
Охранник по-прежнему стоял у входа в гарем. Я показал ему серебряное кольцо с маленьким красным камешком, которым обзавёлся во время моих странствий с Целителем.
— Это могущественное кольцо: оно приносит удачу тем, кто его носит.
— Ну и отдай его своему другу, который играет в карты.
— Нет... э-э... он не умеет пользоваться этой магией. Кольцо стоит десять песо. Я отдам его тебе за время, проведённое с этой смуглой красавицей.