— Любой секрет, который известен троим, уже не секрет.

— Согласен. Поэтому лучший способ секрет сохранить — не замалчивать, а создать завесу. Устроить словесный шум, раздуть версии — числом поболе и позабавнее, чтобы зеваки сбегались. Среди груды абсурда истина затеряется.

— Хорошо, но ведь после кончины Лансера вы все не нужны стали, не так ли?

— Опять по-детски рассуждаешь. Кто нас всех убирать станет? Это же не фильм ужасов. Это же сколько человек порезать надо. Отдать приказ, посвятив в суть дела с десяток исполнителей. Тебе-то не знать, что разведслужбы убивают в тысячу раз меньше, чем им приписывают.

— То есть вас всех оставили в покое?

— Точнее, предложили на выбор род занятий. Меня вернули на прежнюю службу. Проще сотворить непритязательную легенду, в которой рассказывается, где и почему ты пропадал много лет, чем тебя убивать. Рискуя провалиться или нарваться на публикацию секретных материалов в далёком сейфе, со стандартной пометкой «вскрыть в случае моей смерти».

— Однако люди умирают и сами по себе. Обычный сердечный приступ… И тут же история, которую нечаянный покойник на всякий случай хранил в сейфе, в газеты и попала.

— Да. Именно поэтому мы знали, что нас не тронут. Потому что стоит первому из нас подозрительно погибнуть, половина остальных начнёт готовить страховку на случай своей смерти. А так обе стороны строго соблюдали договорённость: вы нас не трогаете, мы за пазухой камень не держим.

— Логично. Вооружённый нейтралитет, где обе стороны с удовольствием бы избавились друг от друга, но вынуждены жить мирно.

— И ещё. Мало ли, что дальше произойдёт. Мало ли, как и где опять дело всплывёт. Зачем новых людей посвящать, если можно меня держать про запас. И если вновь возникнет тема, меня же и бросят над ней работать, чтобы лишних людей не задействовать.

— Да. Согласен. Знаешь, а Глеб это просчитал! Даже не зная всей правды, он понял, что передавать папку будем через того, кто стоял у истоков. Он меня об этом в первый же день предупредил. Просил обратить внимание.

— Глеб умный был. Жаль, я его только с твоих слов знаю.

— Не смеши. У вас на него досье потолще аргентинского бифштекса.

Смеёмся. Мы понимаем друг друга — всего полчаса назад прозвучало: «Как там твой Глеб говорил? Лишний раз миру перевернуться только полезно». Не были Виктор и Глеб знакомы, а я Виктору про эту присказку не рассказывал. Но про любимую Глебову фразу он в курсе. Досье на Глеба, на меня, на любого из нас у них такие же, как у нас на них. Я же тоже одним словом показал, что знаю, как Виктор искал в Аргентине ранчо для парализованного Джона, когда ещё казалось, что лучший выход — это отъезд в далёкую и малодоступную страну.

— А почему ты решил нарушить конвенцию?

— Какую конвенцию?

— А ладно, это из нашей литературы, всё-таки не все наши реалии тебе доступны.

Опять смех. В ресторанчике почти пусто, танцоры фламенко появятся только через час, не раньше. Хозяин наверняка уверен, что мы друг другу анекдоты рассказываем.

Виктор замолкает. Смотрит в окно. На меня. Снова в окно.

— Надоело…

— …?

— Мне умирать скоро. У меня рак в последней стадии, если ты ещё не понял.

— Извини, я не подумал. Чёрт… не знаю что сказать…

— Перестань. Так вот, мне уходить пора. В реинкарнации не верю. Мне навсегда уходить. Хочется напоследок дверью хлопнуть, понятно?

— Нет.

— Поймёшь, если постараешься. Просто хочется, чтобы все они забегали, как мышки на сковородке.

— Красивая идиома. Главное, неожиданная.

— Да, у нас с тобой сегодня сплошная лингвистика, гаспачо…

— Ты хочешь опубликовать мемуары?

— Глупости. Кто опубликует? А если опубликует, то в серии фантастики. Зачем?

— Тогда, что ты собираешься делать?

Молчание. Понимаю. Об этом он скажет в конце. Когда мелочи обговорим.

— Сначала надо обработать, сверить — я же по памяти часто пишу. Сможешь?

— Да.

— Недели хватит?

— Наверно. Посмотреть надо. Где материалы? Далеко?

— Здесь. Со мной.

— Неужели? А не боишься, что я тебя сдам?

— Не боюсь. Я не вчера родился. Я тебя вижу. Тебе они противны. Все они. Наши и ваши. Ты сам себе в этом не признаёшься, но противны. И ты документы с удовольствием перекинешь тем, кому они как манна небесная. Для равновесия.

— А дома некому было отдать? Неужели ни одного профи не осталось в друзьях?

— Дома слежка. Соседи о каждом моём шаге стучат. Я же на виду. К тому же одно дело просить американца китайцам секреты подарить, а другое дело — русского, для которого наш секрет не так свят.

— Но почему ты так уверен, что я тебя не сдам? Хотя бы своим, в Москве.

— Потому что у тебя совесть есть. Потому что наши ведомства не имеют права делить мир между собой. Третья сторона должна свою роль сыграть. Иначе беда.

— Запасная папка в США осталась?

— А зачем она мне? Я не могу снова тратить годы на притирку, приглядывание, дружбу. И ты это тоже понимаешь, Вадим. Я передаю тебе всё, что накопилось — даты, копии расписок, распечатки, бухгалтерские квитанции, распоряжения… Мои собственные наброски, в конце концов. Почитай. Исправляй, сокращай, но передай, прошу тебя. А если продашь своему начальству, то обижусь даже на том свете.

— Хорошо, сделаю. Но мне тоже подготовиться надо. Мне тоже не хочется, чтобы за меня взялись. Но я передам, не волнуйся.

— Да не волнуюсь я. Боюсь я за однополярный мир. Ведь не в том дело, что после падения СССР на вершине остались только США. Дело в том, что США и Россия теперь сговорились, а все их показные наскоки друг на друга — только для потехи почтеннейшей публики, ты это не хуже меня понимаешь. Без второго полюса, без реальной оппозиции со стороны Китая, мир превратится в помойку. К тому же, злит невероятно, по-стариковски, новый всемирный крестовый поход — за всеобщую честность в политике. Каждый политик в страхе оглядывается, не забыл ли чашку кофе оплатить, не сочтут ли домогательством букетик цветов секретарше в праздник. А ведь врут. Врут народам своим и чужим, врут друг другу, врут себе. Вот и получайте. Врать не перестанут, но хоть немного задумаются. Или и впрямь утрутся и дальше поскачут?

— Сомнений не остаётся?

— Сомнений? Сложный вопрос. Да, мучают — присяга, корпоративная солидарность и тому подобная дребедень. Но я решил для себя окончательно.

— Ты уверен, что никто кроме меня, о твоей папке не знает?

— Уверен. Они бы меня к тебе не подпустили, если бы что-то знали. Согласен?

— Наверно.

— Вот и славненько. Когда поймут, что про Лансера известно Китаю, пусть порезвятся, размышляя, чья тут собака порылась.

И снова взрыв хохота. Виктор любит по своему интерпретировать наши идиомы — баба с возу, вознице глаз вон. В сотый раз хвалю его знание русского языка.

— А знаешь, Вадим. Насчёт идиом. Ведь с них-то всё и началось, если вспомнить.

— С идиом?

— В первых сообщениях о ранении Кеннеди говорилось о ранении сзади в шею. То есть, о несмертельном ранении. А дальше — простейший фокус. Берётся слово «шея» — neck, берётся слово «сзади» — back, оба термина складываются, один предлог вычитается и остаётся back of the neck, по-английски, «затылок»! Оказывается пуля не в шею влетела, а попала в затылок.

— Вот что значит носитель языка. На это я внимания не обратил.

— Главное в любом деле — уметь подать факты. Почитай на досуге газеты тех дней. Сначала все цитируют слова Джонсона: «Пуля попала в шею сзади». А на следующий день один предлог незаметно исчезает, и слова «в шею сзади» превращаются в «затылок». Мановением волшебной палочки. И никто не заметил. Сам собой бесследно растворился вопрос, почему ранение средней тяжести в шею привело к мгновенной смерти. Вот тебе и гаспачо.

— С магией вприкуску.

— А не слабо «вприкуску» на английский перевести?

Смеёмся в очередной раз.

4.3. Взросление


Москва, Индия. Шестидесятые — восьмидесятые годы.


Мари спокойна. Мари трудно вывести из себя. Мари не умеет суетиться, нервничать, заламывать руки в показной или искренней печали. Мари — очень редкий человек, такие рождаются раз в столетие. Любая новость, как бы тяжело и неожиданно не обрушивалась, воспринимается ею не с покорностью, а со стремлением понять, распознать, вылепить из шока нечто приемлемое для налаживания дальнейшего существования.

Мари никогда не падает духом. Показатель крайнего волнения — потребляемые в большом количестве сигареты. Сигареты должны быть только женскими — тонкие палочки Vogue или Sobranie, в стандартных пачках определенного цвета, без ментоловых примесей. Может быть, раньше Мари была совсем иной. Я не знаю, какой она была раньше, разве что из её рассказов о себе, а человек редко помнит самого себя в прошлом.

* * *

Играя роль Лисы на утреннике в детском саду, Мари боялась выйти на сцену, потому что ей казалось, будто все зрители, мамы и папы десятка детишек, только и делают, что смотрят на неё, показывая пальцем и смеясь, так как из-под накрахмаленной юбочки видны детские трусики.

В школе смешные страхи растворились и Мари с удовольствием декламировала стихи перед сотнями пионеров и учителей. С гордостью носила на рукаве нашивку звеньевой, любила ездить в пионерский лагерь, ощущая себя частью коллектива, где с чувством и страстью распевала песни о юном барабанщике или о первой любви, которая ещё не любовь…

Поездка на Кубу позволила заработать уважение среди одноклассников — редко, кто мог похвастаться купанием в тропических морях или гувернанткой-негритянкой.

Потом Мари настолько похорошела, что интерес стала вызывать уже сама по себе.

А затем первая любовь, юный оболтус, случайно встреченный во время турпоездки в Ленинград. Любовь, разумеется, вечная, на всю жизнь, поженимся обязательно, будет много детей, будем жить счастливо и умрём в один день. Знакомство с первой любовью длилось сутки или двое, но память сохранилась навсегда.

Вечеринки в среде золотой молодёжи; дачи, куда полулегально съезжались одноклассники, пользуясь отсутствием родителей. Ни к чему не обязывающие встречи; невинные, по сегодняшним меркам, приключения; обычное беззаботное порхание симпатичной девчонки без царя в голове.

Папа пристроил на курсы секретарей-машинисток при Министерстве внешней торговли. Курсы блатные, специально для дочерей партийных боссов и приближённых. Попасть на них было делом престижным. Однако необыкновенное обаяние Глеба Сергеевича и искреннее, без фальши, уважение со стороны сослуживцев помогли и дочери.

На курсах Мари, как и остальных девчонок, гораздо больше интересовала возможность удачно выскочить замуж, чем перспектива работы секретаршей.

Замуж выскочила. Повезло? Возможно.

Но к везению надо добавить и мягкое обаяние, и миниатюрный рост, благодаря которому любой мужчина ощущает себя покровителем и защитником хрупкой и беззащитной девчушки, робко входящей во взрослую жизнь. Большие глаза, резкие, но притягивающие черты лица, классически правильный овал, без изъянов, с соблюдением всех необходимых пропорций. Лицо бесспорно красивое, отвечающее всем канонам красоты. Прямые тёмные волосы, вызывающие трепетное желание к ним приблизиться вплотную, прикоснуться, вдыхать их аромат. Улыбка, всегда открытая и всегда искренняя, приглашающая улыбнуться в ответ. С почти незаметной долькой грусти, которую я уловил только после нескольких лет совместной жизни.

* * *

Муж, Стас Предельный, считался преуспевающим служащим Министерства внешней торговли. Был выездным — очень немаловажное обстоятельство в те дни. На момент женитьбы Мари исполнилось двадцать, а Стасу тридцать два.

Супруг оказался жёстким, нетерпимым к мелким вольностям, иногда мелочным, но Мари была влюблена, минусы плюсов не перевешивали, поэтому юная жена считала, что жизнь сложилась удачно. Только удивлялась тому, что у торгпреда напрочь отсутствует типичное для этой категории лиц умение ладить с людьми.

Родились дети — мальчик и девочка, совершенно разные по характеру и мироощущениям.

Затем текучка советской жизни, походы в гости к родителям и друзьям, небольшие ссоры, командировки мужа в Германию, откуда привозились замечательные подарки, которыми можно было похвастаться перед соседями. Кооперативная квартира в центре Москвы, в самом престижном районе. Огромная двухэтажная дача с зимней теплицей — недостижимая мечта среднего горожанина, — любовно выстроенная мужем.

Потом Стаса отправили в Индию, в советское торгпредство, где он проработал шесть лет.

Сказочное место, сказочные условия жизни для супруги торгпреда-дипломата.

Основные задачи Мари сводились к определению семейного меню, организации приёмов на пристойном уровне да контролю за стиркой постельного белья. Прислуга души не чаяла в непривередливой семье — особенно в сравнении с предыдущими хозяевами, тоже русскими, где изнывающая от безделья жёнушка считала святым долгом давать руководящие указания по любому поводу, заставляя перестилать по десятку раз постель, заправленную, по мнению взбалмошной дамы, слишком небрежно. Когда срок командировки закончился и Стаса отозвали в Москву, слуги плакали.

По тогдашним законам работник, кем бы он ни был, проводить больше трёх лет подряд в одной стране не имел права, поэтому Стас после первых трёх лет уехал, но через год вернулся и пробыл в Индии ещё три года.

Возраст Мари подкрадывался к тридцати годам. Молодёжные забавы уже не прельщали, но Индия оставалась Индией и Мари заинтересовалась йогой — поначалу от безделья, как и большая часть белых жён. Но увлеклась, прониклась, занялась чтением серьёзных книг. И все три года второй командировки делала упражнения, подолгу стояла на голове, принимала позу лотоса, заучивала названия философских категорий и имена героев-первопроходцев учения.

* * *

Буквально перед расставанием с Индией, когда уже собирали багаж для отправки домой, пытаясь, в полном соответствии с традициями советских загранкомандированных, впихнуть в контейнеры местную мебель красного дерева и наборы туфель на всю оставшуюся жизнь, выяснилось, что муж работал в военной разведке, а международной торговлей занимался в качестве прикрытия.

Узнала Мари об этом случайно, когда супруг вдруг был поднят среди ночи телефонным звонком и исчез на неделю. Вернулся похудевшим, обросшим бородой, в грязной одежде китайского производства, на китайской машине с китайскими номерами. Машину Стас немедленно загнал в гараж, номера снял сам, а через несколько часов автомобиль тут же, во дворе, погрузили в посольский фургон и вывезли в неизвестном направлении.

Мари обратила внимание на ряды дырок в автомобильных дверцах и в стеклах.

На следующий день в местных газетах рассказали о прорыве с боем через китайско-индийскую границу неизвестной легковой машины, видимо с контрабандой.

Мари сопоставила факты, задала вопросы мужу — тогда она ещё стояла на первых ступенях йоги, а посему иногда проявляла любопытство, — и муж признался, что вывозил советского агента, попавшего в беду в Тибете, на территории Китая.

Подробности Стас не рассказывал, но в ответ на тревожный вопрос жены, не погонят ли с работы за участие в недозволенных действиях, несоответствующих высокому рангу советского торгового работника, ответил, что нет, не погонят, потому что кроме работы на посту начальника загрантехэкспорта, он ещё майор советской армии, а посему, наоборот, за успешную операцию достоин повышения в звании, что, кстати, и по выслуге лет уже полагается.

Новости Мари не поразили, так как советские люди, связанные по долгу службы с зарубежными странами, все как один, так или иначе, со спецслужбами общались. Раз супруг не просто пишет обязательные отчёты о контактах с иностранцами и получает за это зарплату, а ещё погоны носит, так это и к лучшему — ещё надёжней оказался, чем рассчитывала, выходя замуж.

Жёсткость, нетерпимость, придирчивость супруга получили логичное объяснение — черты характера соответствовали касте шатри (воинов), к которой тот принадлежал.

4.4. Одиночество


Москва. Восьмидесятые годы. Португалия, южное побережье. 9 марта 2004 года.


В конце концов всё хорошее заканчивается. Пришлось возвращаться в Москву. И даже подаренные мужем бриллиантовые колье, полученные в виде подарков от местных коммерсантов, ставших миллионерами благодаря торговле с Союзом, не радовали — мужу грозила работа где-то в Ташкенте.

Тогда Мари попросила отца о помощи. Отец, в отличие от мужа, занимался только кабинетной работой, — по крайней мере, никуда по ночам не бегал, а уходил на службу к девяти утра, возвращаясь к семи вечера, за редкими исключениями, когда раз в году полагалось посещать трёхдневные полевые сборы, дабы не растерять окончательно навыки стрельбы и метания ручных гранат. Да ещё иногда отец ездил в далёкие командировки, из которых привозил экзотические и, как правило, бессмысленные подарки.

Глеб просьбе дочери внял, тем более что как раз набирал людей в новое бюро, которым его поставили заведовать. И Стас стал подчиненным у собственного свёкра.

Снова потекла тягучая, размеренная жизнь. На удивление, интерес к индийской философии и учению тамошних факиров не пропал. В жизни Мари йога стала занимать всё большее место. К унаследованной от отца нежности, красоте, притягательной улыбке добавились выдержка, благоразумие, понимание никчемности погонь за никому не нужной роскошью. На смену природной неосознанной мягкости пришла уверенная женская грациозность. В чём-то благодаря йоге, в чём-то вопреки Мари стала удивительной по привлекательности женщиной.

Стас с возрастом становился всё нетерпимей к небольшим и незаметным погрешностям в поведении окружающих, но приобретённое Мари спокойное понимание жизни помогало переносить неудобства, связанные с тяжёлым характером супруга.

Надежды на продолжение учёбы подрастающих детей перемежались страхом перед службой в армии, хотя мальчику не грозила служба на диком севере под носом у медведей.

Потом Стаса застрелили. Мари и дети уцелели чудом — всё произошло после работы. Обычно в такие вечера усталый муж сидел полуразвалясь в глубоком кресле, а если забредали соседи с просьбой подкинуть чашечку сахара или полбуханки хлеба, дверь открывала либо Мари, либо дети, тем более что кухня находилась прямо у входной двери. Но на этот раз Стас случайно оказался к двери ближе всех.

Следствие пыталось зацепиться за тот факт, что открывать пошёл сам Стас, — возможно ожидал гостя. Но пришлось признать, что Мари и дети остались живы только благодаря случаю.

* * *

Первый год одиночества достался нелегко. Было много слёз, тоски и депрессии. В чём-то помогла йога, научившая терпению. Помогли родители, друзья, забота о детях.

Потом началась перестройка. Потом мы с Мари познакомились на дне рождении у коллеги, куда её затащил отец, чтобы дочь не сидела вечно дома одна-одинёшенька. Потом мы полюбили друг друга. Потом мы поженились.

При всей любви и отзывчивости ожидать от Мари самоотверженности сложно. Сибаритство ей всё-таки присуще, несмотря на умение медитировать и принимать позу лотоса. Ни разу за всё время нашей семейной жизни Мари не ездила на аэродром провожать меня в командировку, ни разу не вызвалась встретить при возвращении. Не то чтобы встречи и проводы мне были нужны (я бы уговорил её остаться дома), но было бы приятно услышать предложение проводить меня до Шереметьева. А Мари отличает здравый подход к любой деятельности.

И всё же спокойная реакция на мои откровения насторожила — понимает ли Мари, что нам предстоит? Видит ли, во что я её вовлекаю?

У меня комок в горле — не решит ли она, что на первом месте у меня эгоизм.

Может быть, рассуждения о необходимости довериться человеку, который никогда не подведёт, о благородной миссии, выпавшей на мою долю, не более чем отговорки? Может быть, на самом деле я пытаюсь спасти собственную шкуру, подставляя любимую женщину?

Но ведь это не так. Если меня не станет, Мари придётся повторить уже пройденный однажды путь. Хотя скорее всего, чуда на сей раз не случится и её тоже «исчезнут», на всякий случай, мало ли что муж рассказывал жене в ночной тишине уютной спальни.

Если бы я уехал один, оставив Мари в Москве, всё было бы ещё хуже — с момента моего отъезда она оказалась бы без защиты. Если бы я не рассказал ей всё, что ей необходимо понять, то шансов у Мари просто бы не оставалось. Никаких.

* * *

Брак обречён в тот момент, когда одному из супругов приходится приносить себя в жертву ради его спасения. Мы знакомимся на вечеринке, на лекции или в купе поезда. Влюбляемся, ходим, держась за руки, щебечем, рассеяно слушаем любимого человека, которому не терпится поведать о себе. Потом начинается совместная жизнь. Один из супругов рассказывает о своём детстве во второй, в третий, в десятый раз. И тогда приходят раздражение, неприятие, несогласие, желание отдохнуть. Раздражают привычки, вчера казавшиеся привлекательными. Мы не приемлем жестов партнёра, на которые вчера не обращали внимания; злимся за повторяющиеся шутки; бесимся из-за с апломбом высказанного мнения, особенно если партнёр не оставляет шансов на сомнения в собственной правоте. Вместе с раздражением приходит нежелание видеть партнёра за общим столом, в одной квартире, в собственной постели.

Мы продолжаем заботиться друг о друге. Но каждый заботится о себе. Не причиняет зла другому только ради себя — чтобы самому жилось спокойней. И постепенно люди становятся чужими, отдаляются друга от друга. Иногда с горечью, чаще с брезгливостью и ненавистью.

Но нас это не касается. Мари — исключение из правил. Поэтому мы вместе, — потому что я тоже исключение. По крайней мере, в отношении Мари. Мы живём друг для друга.

Годы брака ничего не изменили — мне не просто хорошо с моей женой. Она для меня — вся жизнь. Меня не волнует неумение Мари хорошо готовить. Меня не тревожат её возможные шалости на стороне, обычно вызывающие безумную ревность у мужей и доводящие до разводов. Если вдруг Мари почувствует необходимость в мимолётном романе с симпатичным обожателем, я отнесусь спокойно, без тупой душащей ревности, — грязь к Мари пристать не может. Не имеет права.

Мари — женщина, имеющая право на собственную жизнь и собственные чувства. Имеющая право на слабости, похождения, интересы, увлечения, причуды.

Иногда причуды раздражают — как регулярные заказы продуктов по телефону, вместо того чтобы сбегать в магазин и на этом сэкономить. Иногда они просто милы, — как любовь к музыке Бадаламенти и уверенность в том, что его мелодии помогают постичь полёт души. Впрочем, склонность к высоким, щемящим, пронизывающим человека насквозь, горьким, печальным и нежным звукам не причуда. Это сущность моей жены, женщины если не без изъянов, то наверняка без пороков.

Мы с Мари очень разные, но мы пара. Потому что мы живём друг для друга, потому что где-то там, на непостижимой высоте, мы переплетены, слиты воедино, и там мы достигаем странного, неведомого другим ощущения равновесия желаний, стремлений и мировосприятия.

Наша жизнь строится по замечательному принципу: «Будьте реалистами — требуйте невозможного!» (проверить перевод фразы, повтор найти). В наших взаимоотношениях мы требуем невозможного, поэтому нам удаётся невозможного достичь. Поэтому даже когда вокруг беспросветная тьма, мы не тревожимся, потому что знаем, что тьма пройдёт. Поэтому я рассказываю Мари обо всём, — о том, как приходил к пониманию; о том, как нам придётся жить в ближайшие сутки; о том, как мы будем искать свет в кромешной тьме.

Глава пятая. Фламенко

5.1. Пуша, Лансер и все остальные

Список кодов, используемых службой охраны президента США в ноябре 1963 года.

Воспроизводится частично. Обнаружен Вадимом Шмаковым в архивах советской военной разведки. В оригинальном документе географические наименования указаны с географическими координатами цели поражения.

Семья президента США:

Lancer — Джон Кеннеди, президент США.

Lace — супруга президента США.

Lyric — дочь президента США.

Lark — сын президента США.

Семья вице-президента США:

Volonteer — Линдон Джонсон, вице-президент США.

Victoria — супруга вице-президента США.

Velvet — дочь четы Джонсонов.

Общие наименования:

Acrobat — аэродром базирования самолёта президента.

Angel — самолёт президента.

Cabin — поместье клана Кеннеди.

Calico — Пентагон.

Castle — Белый Дом.

Chateau — второй домик отдыха президента.

Cork — штаб-квартира ФБР.

Crossroads — запасной командный пункт управления.

Crown — рабочий кабинет президента США.

Hamlet — президентский домик отдыха.

SS100X — президентский автомобиль.

Volcano — ранчо вице-президента США.

Агенты охраны:

Digest — Рой Келлерман.

Dazzle — Клинтон Хилл.

Diamond — Дан Остин.

Домашние животные:

Pusha — кот президента США (порода сиамская бойцовая).

Sandy — собака супруги президента США (порода чау-чау).

5.2. Абсурд


Москва. Зима — весна 1992 года.


Приступая к работе по делу Кеннеди, я считал, будто Глеб меня задействовал для того, чтобы служба мёдом не казалась, а ещё дабы отвлечь способного работника от грустных мыслей по поводу нищенских зарплат. Из армии в те месяцы офицеры бежали тысячами, а банки и финансовые компании, с удовольствием привлекали военных пенсионеров, придававших благочинный оттенок мошенническим конторам.

Но, в точности как у Глеба, мое удивление росло с каждым днем. Поражала залихватская наглость абсолютного, несомненного, очевидного абсурда обвинений. Поражало ответное молчание власти. Иногда, впрочем, с неловкими попытками оправданий. Таких оправданий, чтобы народ окончательно уверовал в её, власти, виновность.

Начал я там, где Глеб остановился. Сначала углубился в семидесятые годы, потом, в ошеломлении, вернулся к истокам, отмечая упущенные Глебом обвинения. И ведь какие обвинения! Любо-дорого смотреть!

Первый раз хмыкнул, прочитав бурное обсуждение случая с пропавшим черепом Кеннеди. Писали о нём очень многие.

Якобы в августе семьдесят второго года некий Сири Вехт, патологоанатом из Питтсбурга, штат Пенсильвания, получил разрешение суда на исследование черепа Джона Кеннеди. Цель — определить угол попадания пули. Каково же было удивление врача, когда выяснилось, что череп покойного президента исчез из архива!

После прочтения стало смешно, мол, какую только глупость не печатают. Но смеяться я перестал, увидев реакцию руководителей страны — беспомощные заикания: да не знаем мы, куда череп делся, может быть, ещё найдётся…

Вместо того, чтобы внятно и чётко высмеять и врача Вехта и тех папарацци, что пропажу черепа на щит подняли.

Ведь не имеет значения, кремировали человека или закопали. Череп в архиве не хранят. Череп либо закопали вместе с остальными костями, либо сожгли вместе с ними же.

Трудно внятно объяснить ситуацию? Либо власть дурная, либо народ упорно дурят.

Дальше наткнулся на повторяющиеся во всех публикациях доказательства невиновности Освальда: оказывается, Ирлин Робертс, хозяйка квартиры, которую снимал Освальд, заметила постояльца в 13.04 на автобусной остановке в километре от места убийства полицейского Типпита, застреленного в 13.06. Следовательно, не мог Освальд в Типпита стрелять!

Читаю показания Робертс в протоколах следствия: она видела Освальда в 13.34, через полчаса после гибели Типпита! Почему во всех книжках указано очевидно ошибочное время их встречи? Почему никто очевидную глупость за десятки лет не опровергнул? А ведь на этом строятся версии невиновности Освальда в деле Типпита.

* * *

Уоррен Рейнольдс не опознал в Освальде убийцу полицейского. Однако «через какое-то время» (так мило пишет прокурор Гаррисон, решительный борец против официальной лжи и подтасовок) в Рейнольдса стреляют. Он тяжело ранен. Выйдя из больницы, запуганный Рейнольдс заявил, что в Типпита стрелял именно Освальд.

Изучаю архивы. Оказывается, Рейнольдс был ранен грабителем через два года после завершения следствия. Грабитель задержан и осуждён. Рейнольдс и после ранения не признал Освальда, так как стоял на значительном расстоянии и видел Освальда со спины.

Стыдливое умалчивание Гаррисона о дате ранения понятно. Власти почему себя не выгораживают?

* * *

Агенты ФБР Франсис О’Нил и Джеймс Сиберт забрали у следователя Стовера четыре пули. Но ведь официально считается, что в Кеннеди стреляли трижды! «Как же так? — задаётся вопрос в сотнях книг. — Куда же это четвёртая пуля делась, а?»

Листаю четырнадцатый том материалов комиссии Уоррена. Да вот же она, четвёртая! С копией расписки, с рапортом агентов, с заключением лаборатории, с отчётом следователя, специально направленного в Даллас для выяснения обстоятельств находки. Завалялась пуля за шкафом в одной из палат Паркландской больницы. В дело внесена благодаря тщательности дознавателей, просеявших весь мусор первого этажа здания и скрупулезно отметивших всё обнаруженное, в том числе старую проржавевшую пулю. В деле отмечено место находки, говорится о примерных сроках выстрела (пуля провалялась за шкафом не меньше года), поясняется, куда и когда «улика» отправлена на хранение. Одно непонятно — при чём тут заговор и почему власть краснеет, когда этой пулей её, власть, попрекают.

* * *

В любом многостраничном исследовании встречается недоуменный вопрос: «Официально утверждается, будто Освальд стрелял с шестого этажа складского здания! Но Освальда видели в кафе на втором этаже через две минуты после выстрелов! Как это он там очутился через две минуты, а? Невозможно!»

И ведь вопрос занимает далеко не последнее место в обвинительном списке.

Люди наивны, как кролики. Кому-нибудь в голову пришло посчитать, за какое время человек спускается с шестого этажа на второй? За полминуты? За минуту? Но звучит сильно: «Как же мог Ли Харви Освальд оказаться в кафе через две минуты после убийства?!»

Да так и мог. Дошёл прогулочным шагом, как любой человек, если речь идет не о немощном старике и не об инвалиде.

* * *

Про стоящий перед складом махонький дубок, который вдруг разросся в «огромный техасский дуб» и «полностью загородил вид дороги» из того окна, откуда якобы стрелял Освальд, даже говорить неприлично, а ведь срабатывает!

Смешно говорить про историю с якобы странной сменой маршрута кортежа — обычные незначительные поправки раздуваются и подаются, как злой умысел. А мэр Далласа Эрл Кабелл и замдиректора ЦРУ Чарльз Кабелл оказались братьями.

Выводы?

Разумеется, мэр по наущению замдиректора ЦРУ меняет маршрут, дабы подставить президента под выстрелы! Никто и не собирается обсуждать, что мэр всегда утверждает пути следования почётных кортежей; что участвуй мэр в заговоре, он нашёл бы удобное место для стрельбы и не меняя маршрута; что количество заговорщиков превышает все допустимые пределы. Главное — есть очередной аргумент! Кто больше!

Продолжать можно безостановочно ещё сутки. Можно взять любой аргумент и аккуратно разложить по фактам, ничего от него не оставив. И свалить глупости на щелкопёров-бумагомарателей, которым очень хотелось либо выслужиться, либо денег заработать.

* * *

Когда долго изучаешь проблему; когда замечаешь всё новые и новые подробности; когда всплывающие детали неожиданно для тебя самого элегантно и красиво из абстрактной мешанины непонятных и запутанных данных вдруг выстраиваются в поначалу блёклую, туманную, неясную мозаику, постепенно проявляющуюся, дополняемую всё новыми квадратиками фактов; когда количество получаемой и перевариваемой информации вдруг переливается через край и внезапно чётко, выпукло, органично вскрывает истинную многогранную картину происходящего, ты ощущаешь истинное удовольствие.

Удовольствие от открытия. Удовольствие профессионала, пока не думающего о последствиях собственной находки.

Обычно ты натыкаешься на последний мазок, на последний штрих, после которого в мозгу что-то щёлкает и картина внезапно проясняется. Как будто занавес поднялся.

Последним штрихом стало повествование об эксгумации в восемьдесят первом году тела Освальда. С леденящими душу подробностями долгоиграющей эпопеи.

Несколько лет сторонники теории заговора настаивали на вскрытии могилы Освальда, утверждая, будто вместо Освальда захоронен двойник. Брат покойного протестовал, однако вдову убедили написать заявление с соответствующим требованием.

Пока юристы спорили о допустимости вскрытия, кампания за или против достигла размаха национального противостояния. Каждая попытка остановить надругательство над могилой объявлялась очередными происками заговорщиков. В кампании приняли участие самые знаменитые политики, журналисты, проповедники.

В конце концов, 6 декабря 1981 года тело откопали. После анализа на ДНК (кстати, одного из первых анализов ДНК в истории, в то время архидорогого!) и сверки с зубными картами, все убедились, что в могиле захоронен Освальд. Даже сторонники версии о захороненном двойнике были вынуждены признать неправоту.

То, что и в этом деле власти вели себя странно, меня уже не удивило. Как обычно, заявления представителей госслужб только усиливали сомнения. К примеру, представителя ЦРУ спрашивают, уверен ли он, что в могиле Освальд, а тот отвечает: «Насколько знаю, видимо, он, но точно сказать не могу».

Такие же ответы давали и другие официальные лица, способствуя раздуванию психоза, который можно было остановить одним чётким и безоговорочным заявлением. Но не было сделано даже обычного в таких случаях предупреждения возложить расходы на инициаторов эксгумации. Это тоже не удивляет — в деле Кеннеди государственные органы ни разу никого не предупредили об ответственности за клевету.

Задал я сам себе вопрос: итак, раскопали, убедились, что ерунду несли про двух Освальдов. Замолчали. Конец делу. Но!!! За полгода до вскрытия могилы безумный маньяк покушался на жизнь президента Рейгана, затем террорист стрелял в Папу Римского, а за два дня до выдачи разрешения на раскопки могилы Освальда убит президент Египта Анвар Садат.

После каждого громкого покушения вся американская пресса не только посвящает событию первые страницы, но еще вновь и вновь возвращается к давнишнему делу Кеннеди. Оно и понятно: новые журналисты, молодые волчата. Снова вынюхивают, роются в архивах, раскапывают новые факты, спешат поймать момент, пока публике не надоело ахать и охать в связи с очередными нападениями на очередных мировых лидеров.

И что получается? Как только критическая масса доходит до предела, как только становится ясно, что после третьего за полгода покушения старая тема вот-вот выйдет на первое место по интересу публики (особенно после ранения Рейгана), обществу вдруг, как по мановению волшебной палочки, подкидывается интересное направление: у вас пробуждается интерес к делу Кеннеди? Пожалуйста! Вот вам, держите и исследуйте! Только будьте любезны, не лезьте куда не следует. Вот вам труп Освальда, его и обсуждайте. Тем более тема животрепещущая — не двойника ли схоронили? И злободневность присутствует.

До меня дошло, что так происходило всегда: как только по той или иной причине тема возрождалась, то сразу же запускалась очередная ошеломляющая сенсационная теория, на первый взгляд, совершенно не имеющая отношения к событиям, вызвавшим очередной интерес.

В 1975 году умирает Аристотель Онассис — новый муж Жаклин Кеннеди. Во всех газетах вновь вспоминают обстоятельства гибели Джона. Всплывают новые детали, исследуется поведение Жаклин. Юные репортёры с незапятнанным взором обращают внимание на ускользнувшие ранее частности. С любопытством роются в материалах о необъяснимых похождениях вдовы в первые недели после гибели мужа-президента. Подходят вплотную к теме её странных поездок.

И тут же новая сенсация, оказывается, убийство Кеннеди организовал Никита Хрущёв! Читайте новый бестселлер, наслаждайтесь! Забудьте про Жаклин.

Страна углубляется в изучение шедевра Майкла Эддоуса «Как Хрущов убил Кеннеди». Через месяц становится ясно, что Хрущов никого не убивал (по крайней мере не убивал Кеннеди), но публика наелась темой до отвала, ни Джон, ни Джеки никого не интересуют. Неожиданных вопросов и необъяснимых находок можно не опасаться. Хотя бы какое-то время.

5.3. Безумие


Москва. Девяностые годы.


Раз всплески интереса не случайны. Раз кто-то специально интерес направляет, отводя от опасных направлений, перенацеливая на другие, неопасные.

Значит?

Значит опасность не исчезла. Значит дело Кеннеди не сдано в архив, значит в нём есть такое, что до сих пор вынуждает ловчить, скрывать истину, придумывать замысловатые ходы, дабы публика не наткнулась на разгадку какой-то загадочной истории.

Оставалось понять, что происходило на самом деле.

По схеме Видока, первая версия — безумие. Причём безумен я, а никто иной. Паранойя у меня. Или шизофрения. Или и то, и другое.

Но опыт показывает, что любая паранойя — это возведённое в крайнюю степень обострённое восприятие реальности. Особенно в тайных операциях.

* * *

Всего в мире издано свыше трёх тысяч исследований, посвященных покушению на Джона Кеннеди. Большая часть — перепевы, компиляции, плагиат (особенно любили красть чужие произведения советские политические обозреватели, причём самые именитые, — советскому читателю сравнивать было не с чем, опознать ворованную вещицу советский человек не мог, а если бы и опознал, то всё равно никто бы не позволил публично заклеймить мелкого воришку).

Но я взялся за первоисточники: мемуары политиков, министров, журналистов, шофёров, секретарш, поваров, врачей, адъютантов, советников, переводчиков, полицейских. Всех тех, кто имел отношение к делу, хотя бы самое отдаленное. И я был уверен, что среди душещипательных историй на тему «как я готовил президенту пончики» или «как я стирала его любимую рубашку» обязательно отыщется разгадка.

Не просто был уверен. Я знал, что в одной из книжонок найду ответ на два простых вопроса: что именно произошло? И зачем после покушения придумали заговор, которого не было?

Ответ должен был отыскаться. Иначе не бывает. Хороший аналитик ответы находит всегда. Даже тогда, когда сам автор мемуаров о правильном ответе и не догадывается.

Уильям Доннован говорил, что изучив архивы подрядчика, он получит в сто раз больше сведений о состоянии железных дорог противника, чем заслав в тыл врага сотню шпионов. А первый директор ЦРУ был человеком очень умным.

Справка: фальсификации античных рукописей

Чтобы определить, поддельный ли перед нами документ или настоящий, необходимо понять, имело ли смысл исходя из любых, иногда тщательно скрываемых интересов, прибегать к фальсификации материала.

Как правило, определение мотива — самый легкий этап в выявлении подделок, так как мотив найти можно всегда: финансовый (например подделка картин известных художников или подделка средств платежа), личный (подделка почерка соперника с целью очернения того перед возлюбленной) и тому подобное.

После обнаружения мотива оцениваются технические возможности фальсификации. Как правило, если бумаги подделываются ради большой политики, технические возможности безграничны. К тому же, силы, принявшие решение о фальсификации, могут обеспечить поддержку процессу, например начать рекламную кампанию, провести мероприятия по сокрытию следов, задействовать лучших специалистов по подделкам и тому подобное.

Самой известной и коварной фальсификацией являются так называемые античные рукописи. На их изучении построено мнение о развитии человечества, об его философских, мировоззренческих и нравственных позициях.

Эти рукописи стали попадаться читателям и исследователям, начиная с пятнадцатого века нашей эры. С этим утверждением историки не спорят.

Например копию рукописи Тацита нашёл в 1425 году неизвестный монах в безвестном монастыре. Полный текст сочинений Цицерона был впервые обнаружен в 1420 году, но тоже не в оригинале, а в копии. Произведения Платона были впервые опубликованы в латинском переводе в 1482 году с предисловием, что рукопись найдена за полсотни лет до публикации, однако греческие оригиналы Платона никто никогда не видел. Да и в более поздние времена появление античных текстов таинственно. Подробности обнаружения в 1891 году «Афинской политики» Аристотеля — одного из последних найденных документов античной эпохи — остаются тайной. Известно только, что это, опять же, копия оригинального документа якобы пятнадцатого века.

Но древние произведения, записанные на хрупких рулонах плохо выделанной бумаги (а чаще на ткани), хранимые во влажных тайниках, съедаемые грызунами и бумажными червями, не могли дожить до пятнадцатого века. По крайней мере в том количестве, в котором они внезапно и одновременно объявились в монастырях, религиозных библиотеках, тайниках, обнаруженных при возведении церквей, будучи найденными монахами, священнослужителями, богословами.

Католическая церковь в пятнадцатом веке предъявила миру древние документы, ставящие под сомнение суровые и аскетические постулаты средневековья. Эти находки дали побудительные импульсы развитию общества. Они привели в конечном счёте к победе Возрождения (названного так из-за новой церковной политики — возрождения идеалов относительного либерализма, демократии и пытливости человеческого ума). И церковь в массе своей не препятствовала распространению новых идей, всячески поощряя возврат к былым устоям, ещё недавно находившимся под тысячелетним запретом.

С какой целью проводилась новая политика, каковы были её побудительные причины, какие силы были задействованы, кто и как противодействовал этой политике — вопрос отдельный и здесь не рассматривается. Но факт остается фактом — до сего дня мир не сомневается в реальности таких исторических личностей, как Платон, Тацит, Аристотель и других античных философов-историков. А влияние их на развитие человечества переоценить невозможно.

Любопытно, что невозможно доказать фальсификацию, изучая исходные материалы: состав бумаги, чернил, чужеродные пятна и тому подобное. По простой причине — исходные материалы отсутствуют. В распоряжении учёных есть только копии пятнадцатого века. Утверждения же, что стиль, обороты, метафоры, буквы и цифры, ссылки на географические и климатические параметры, упоминания предметов одежды или деталей быта соответствуют середине прошлого тысячелетия, но никак не античной эпохе, легко разбиваются контраргументами — казусы объясняются ошибками монахов-переписчиков.

Таким образом, человечество в массе своей уверено в аутентичности текстов, характеризующих нравы, традиции и мировоззрение античности и определивших переход цивилизации от тысячелетнего этапа средневековья к Возрождению.

В заключение заметим, что жертвы фальсификации не умеют думать. Точнее, на каждого из нас есть свой уровень фальсификации и мистификации. Нет человека, которого нельзя было бы обмануть, применив для достижения цели достаточные силы и средства.

5.4. Хроника


Разные страны. Декабрь 1963 — апрель 1964.


И я медленно крутился, как в плавном и в то же время резком испанском танце. Мягко, но чётко, не позволяя трепещущей ситуации выскользнуть из объятий. Обволакивая, обольщая всплывающие загадки и тайны, увёртываясь от неожиданных всплесков противоречий. Режущими, отточенными, но и нежными движениями распутывая затвердевший за долгие годы клубочек. Пытаясь постичь единственный правильный ответ.

Поиск… Разворот, очередное сваливание в пучину хаоса, опять разворот, теперь уже в обратную сторону… Отрывистый удар… Плавный, незаметный глазу переход на следующую грань, рывок и режущий грохот прозрения… Внезапное неистовство и головокружительный каскад, в котором взгляд теряется, сжимается, разрывается на физически ощутимые точки восприятия.

Газеты, журналы, ежегодники, хронологические календари, ленты ТАСС, донесения атташе, доклады посольств, разведсводки, радиоперехват. Скрупулёзное прокручивание событий. Начиная с 22 ноября 1963 года до… до тех пор, пока не найду разгадку.

• 29 ноября 1963 года при взлёте из монреальского аэропорта Дорваль разбивается пассажирский самолёт, все 118 пассажиров погибают.

• 4 декабря 1963 года завершает работу Второй Ватиканский церковный собор, утвердивший исторические изменения в политике Ватикана.

• 9 декабря 1963 года в мотеле на озере Тэйкс, штат Невада, похищен сын певца Фрэнка Синатры. Через двое суток, после уплаты выкупа в полмиллиона долларов, Синатру младшего освобождают. Еще через трое суток похитители задержаны.

• 20 декабря 1963 года у деревушки Этан-сюр-Мер, на островах Маделены в Квебеке, терпит крушение греческий сухогруз «Остров Корфу», один из многочисленных торговых судов, принадлежащих Аристотелю Онассису.

• 23 декабря 1963 года в проливе Мадейра вспыхивает пожар на греческом круизном теплоходе «Лакония», в результате которого погибают 128 пассажиров.

• 2 января 1964 года после тяжёлой болезни уходит в мир иной Джозеф Мальоччио, крёстный отец североамериканской мафии.

• 4 января 1964 года в результате железнодорожной катастрофы в Югославии погибают 60 пассажиров, 200 тяжело ранены.

• 9 января 1964 года в результате столкновений в зоне Панамского канала погибают 21 панамец и четверо американских солдат.

• 14 января 1964 года в штате Мэриленд разбивается американский бомбардировщик с атомными бомбами на борту.

• 27 января 1964 года Франция и Китайская Народная Республика принимают решение об установлении дипломатических отношений.

• 28 января 1964 года. Советские истребители сбивают невооруженный американский самолёт, случайно залетевший во время тренировочного полёта в воздушное пространство ГДР. Все трое членов экипажа погибают.

• 6 февраля 1964 года Великобритания и Франция подписывают соглашение о строительстве туннеля под Ла-Маншем.

• 11 февраля 1964 года на Кипре начинаются столкновения между греками и турками.

• 6 марта в Греции приведён к присяге король Константин II.

• 1 апреля 1964 года в Бразилии свергнут президент Гуларт.

• 6 апреля 1964 года в княжестве Бутан убит премьер-министр Джигми Дорфи.

• 17 апреля 1964 года прооперирован Шарль де Голль.

• 20 апреля 1964 года президент США Линдон Джонсон и премьер Советского Союза Никита Хрущёв объявляют о сокращении производства ядерных вооружений.

• 26 апреля 1964 года Танганьика и Занзибар объединяются в единую Танзанию.

Стоп. Назад. В март.

26 марта 1964 года Конгресс США принимает 27 законов и законодательных актов. Среди прочих, принимается закон, регламентирующий правила вступления в должность президента страны тех лиц, власть к которым переходит в случае невозможности избранного президента исполнять обязанности в результате смерти, ранения, тяжёлой болезни или подозрения на тяжёлую болезнь. На следующий день после утверждения Сенатом закон вступает в силу.

До этого смену власти в случае ранения президента или подозрения на болезнь закон не регламентировал.

5.5. Знакомство


Москва. 1996–1999 годы.


С Виктором мы познакомились в девяносто шестом, когда руководство сочло, что настал момент торжественного вручения американцам злополучных архивов. Передачу приурочили к президентским выборам в обеих странах — в рекламных целях, так сказать. Глеба в живых уже не было, поэтому оформлял папку я один. Вернее сказать, сорок папок — именно столько их набралось… Но перед вручением подарка необходимо было сверить с американцами их содержание. Конечно, документы были отсортированы, и я изъял то, что показывать счёл нецелесообразным, однако надо было согласовать процесс и с ними. Чтобы ненароком не подставить неожиданным презентом их правительство и прочих заинтересованных лиц.

У американцев процедура чёткая — с момента передачи документов взгляд от них не отведут ни журналисты, ни оппозиция. Их придётся публиковать. Если попадётся листок, который правительству ой как не хочется публично оглашать, то конфуз может выйти с подарком. Разумеется, всегда можно что-то нечаянно потерять или пропустить, но зачем, если есть возможность заранее убрать лишнее?

Поэтому, оповестив партнёров о нашем намерении, начальство попросило назначить представителя — пусть, мол, тот сначала в бумагах покопается. Пусть, если что-то покажется ненужным, пальцем ткнёт: уберите этот листок и запрячьте подальше, видеть его не желаем…