Это было небольшое рѣшетчатое оісно, которое отстояло на пять съ половиною футовъ отъ земли и находилось въ задней части дома, гдѣ въ концѣ корридора была прачешная или домашняя пивоварня. Оно было такъ невелико, что обитатели дома не считали, вѣроятно, нужнымъ защитить его покрѣпче, и въ тоже время настолько велико, что въ него свободно могъ пролѣзть Оливеръ. Еще нѣсколько упражненій ломомъ и мистеръ Сайксъ удалилъ рѣшетку, окно было теперь совсѣмъ открыто.
— Слушай теперь, щенокъ, — сказалъ Сайксъ, вынимая изъ кармана потайной фонарь и освѣщая имъ лицо Оливера, — я просуну тебя черезъ это окно. Возьми фонарь, подымись тихонько по дѣстницѣ, которую увидишь передъ собой, пройди прихожую и открой намъ входную дверь.
— Тамъ есть засовъ вверху… тебѣ не достать до него, — сказалъ Тоби. — Въ прихожей есть стулья, ты и стань на стулъ. Ихъ тамъ три, Билль, и на спинкахъ — большой синій единорогъ и золотыя вилы… гербъ старой леди.
— Не можешь ты помолчать, что ли? — отвѣчалъ Сайксъ, съ грознымъ видомъ посматривая на него. — Открыта дверь на лѣстницу?
— Открыта, — отвѣчалъ Тоби, заглянувъ въ окно. — Она всегда бываетъ открыта, чтобы собака, которая спитъ тамъ, могла бы ходить по всему корридору, когда ей не спится. Ха, ха! Барней ловко стибрилъ ее сегодня вечеромъ. Ловко!
Хотя мистеръ Крекитъ говорилъ совсѣмъ шепотомъ и смѣялся беззвучно, тѣмъ не менѣе Сайксъ приказалъ ему молчать и приниматься за дѣло. Тоби вытащилъ прежде всего фонарь и поставилъ его на землю; затѣмъ, наклонившись такимъ образомъ, что руки его упирались въ колѣни, а голова въ стѣну подъ окномъ, изобразилъ своей спиной ступеньку лѣстницы. Сайксъ тотчасъ же влѣзъ ему на спину и осторожно просунулъ Оливера въ окно ногами впередъ и, продолжая держать его за шиворотъ, поставилъ на полъ.
— Возьми фонарь, — сказалъ Сайксъ. — Видишь лѣстницу передъ собой?
Оливеръ, еле живой отъ страіха, прошепталъ «да!» Сайксъ, указавъ ему пистолетомъ на виднѣвшуюся вдали входную дверь, сказалъ, что онъ все время будетъ подъ выстрѣломъ и, если онъ не исполнитъ того, что ему говорятъ, то будетъ убитъ на мѣстѣ.
— Минуты довольно на это, — сказалъ Сайксъ тѣмъ же шепотомъ. — Иди же и за дѣло! Берегись!
— Что это? — шепнулъ Тоби.
Обa внимательно прислушались.
— Ничего, — сказалъ Сайксъ, выпуская Оливера. — Ну!
Въ тотъ короткій промежутокъ, который ему оставался, чтобы собраться съ мыслями, мальчикъ твердо рѣшилъ про себя, что пусть это будетъ стоить ему жизни, а онъ все таки, поднявшись на лѣстницу, разбудитъ всѣхъ громкимъ крикомъ. Съ этимъ рѣшеніемъ въ душѣ онъ осторожно двинулся къ лѣстницѣ.
— Назадъ! — крикнулъ вдругъ Сайксъ. — Назадъ! Назадъ!
Пораженный такимъ внезапнымъ крикомъ, нарушившимъ мертвую тишину дома, Оливеръ не зналъ, что ему дѣлать, идти впередъ или бѣжать.
Крикъ повторился… показался свѣтъ… передъ глазами Оливера смутно мелькали фигуры полуодѣтыхъ людей на ступенькахъ лѣстницы… Яркій блескъ… выстрѣлъ… облако дыма… гдѣ-то трескъ, но гдѣ… онъ не зналъ.
Сайксъ исчезъ только на минуту, но затѣмъ снова показался и, пользуясь тѣмъ, что дымъ еще не разсѣялся, схватилъ Оливера за шиворотъ. Выстрѣливъ затѣмъ изъ своего собственнаго пистолета въ сторону двухъ человѣкъ, которые успѣли тѣмъ временемъ скрыться, вытащилъ мальчика обратно изъ окна.
— Крѣпче держись за меня, — сказалъ ему Сайксъ. — Дай сюда платокъ… Они ранили его. Живѣй! Экъ, какъ изъ него льетъ кровь!
Въ головѣ мальчика смутно промелькнули громкій звонокъ, громъ выстрѣловъ, крики людей и сознаніе того, что его быстро несутъ по неровной почвѣ. Затѣмъ шумъ этотъ замеръ гдѣ то въ отдаленіи, смертельный холодъ охватилъ его сердце и больше онъ ничего не видѣлъ и не слышалъ.
XXIII. Весьма интересный разговоръ между мистеромъ Бемблемъ и нѣкоей леди, который показываетъ, что даже приходскій сторожъ можетъ поддаваться нѣкоторымъ чувствамъ
Ночь была необычайно холодная, и снѣгъ, покрывавшій землю, лежалъ на ней толстымъ, крѣпкимъ слоемъ, такъ что рѣзкій, холодный вѣтеръ, завывавшій кругомъ, могъ подхватывать только недавно сметенный снѣгъ, который лежалъ кучами по краямъ улицы и до угламъ домовъ. Да, темная, леденящая была эта ночь, одна изъ тѣхъ ночей, когда люди, имѣющіе теплый домъ и хорошую пищу, сидятъ у огня и благодарятъ Бога за то, что у нихъ есть пріютъ, а бездомные и голодные ложатся на землю и умираютъ. Да, много отверженныхъ закрываютъ навсегда глаза въ такую лютую ночь и, каковы бы ни были ихъ преступленія, врядъ ли чувствуютъ они себя хуже тамъ, куда переселяются.
Такова то была погода, когда мистриссъ Корней, надзирательница дома призрѣнія, съ которымъ уже знакомы наши читатели, какъ съ мѣстомъ рожденія Оливера, сидѣла у весело трещавшаго огня въ своей маленькой комнатѣ и смотрѣла съ удовольствіемъ на небольшой круглый столъ, на которомъ стоялъ соотвѣтствующей величины подносъ со всѣми принадлежностями для закуски. Мистриссъ Корней собиралась пить чай. Когда она взглянула на огонь, гдѣ самый маленькій изъ всѣхъ маленькихъ чайниковъ пѣлъ нѣжнымъ, тоненькимъ голоскомъ свою нѣжную пѣсенку, чувство внутренняго довольства ея еще увеличилось и она улыбнулась.
— Да, — сказала она, облокачиваясь на столъ и задумчиво глядя на огонь, — всякій изъ насъ имѣетъ то, что ему нужно, и всѣ мы должны быть благодарны за все, что намъ дается. Увы!.. не всѣ, однако, сознаютъ это.
Мистриссъ Корней печально покачала головой, какъ бы сожалѣя о духовной слѣпотѣ тѣхъ нищихъ, которые не сознаютъ этого, и опустивъ серебряную ложечку (свою собственную) въ жестяную чайницу, она взяла, сколько нужно было чаю, и заварила его.
Ахъ, какія подчасъ ничтожныя вещи могутъ нарушить равновѣсіе нашихъ мыслей! Черный чайникъ, самый маленькій изъ всѣхъ чайниковъ, былъ слишкомъ переполненъ водой, вслѣдствіе чего закипѣлъ черезъ край и вода брызнула на руку мистриссъ Корней.
— А чтобъ тебя! — воскликнула почтенная матрона, ставя чайникъ обратно на очагъ. — Что можетъ быть глупѣе чайника, въ которомъ помѣщается всего только двѣ чашки чаю! Ну, кому онъ годится! За исключеніемъ, впрочемъ, — прибавила мистриссъ Корней послѣ небольшой паузы, — такого несчастнаго, всѣми покинутаго созданія, какъ я. О, Боже!
И съ этими словами матрона упала въ кресло и облокотившись о столъ, задумалась о своей печальной, одинокой судьбѣ. Маленькій чайникъ и одинокая чашечка пробудили въ ней воспоминаніе о мистерѣ Корнеѣ (который умеръ всего двадцать пять лѣтъ тому назадъ) и это переполнило чашу ея горя.
— Нѣтъ, такого, какъ онъ, у меня не будетъ больше, — сказала мистриссъ Корней печально, — никогда больше не будетъ… такого, какъ онъ.
Съ кому относилось это замѣчаніе, къ мужу ли или къ чайнику, неизвѣстно. Весьма возможно, что и къ послѣднему, такъ какъ мистриссъ Корней въ ту самую минуту, когда говорила, взглянула на чайникъ и сняла его съ огня. Не успѣла она налить себѣ первую чашку, какъ въ дверь ея комнаты кто тo легонько постучался.
— Ну, кто тамъ еще, войдите! — сказала мистриссъ Корней нѣсколько раздражительнымъ тономъ. — Старуха какая нибудь умираетъ… Ихъ всегда угораздитъ умереть, когда я закусываю. Не стойте же у дверей, вы напустите мнѣ холоду въ комнату. Что тамъ случилось?
— Ничего ма\'амъ, ничего, — отвѣчалъ мужской голосъ.
— Боже мой! — воскликнула матрона на этотъ разъ уже несравненно болѣе мягкимъ голосомъ. — Да, вѣдь это мистеръ Бембль.
— Къ услугамъ вашимъ, ма\'амъ, — отвѣчалъ мистеръ Бембль, который только что успѣлъ стряхнуть снѣгъ со своихъ сапоговъ и плаща и входилъ въ комнату, держа въ одной рукѣ трехуголку, а въ другой свертокъ. — Прикажете затворить дверь, ма\'амъ?
Леди не рѣшилась отвѣтить сразу изъ скромности, думая о томъ, будетъ ли прилично имѣть съ мистеромъ Бемблемъ свиданіе при закрытыхъ дверяхъ. Мистеръ Бембль воспользовался этимъ колебаніемъ, тѣмъ болѣе что ему самому было холодно, и заперъ дверь, не дождавшись разрѣшенія.
— Ужасная погода, мистеръ Бембль, — сказала надзирательница.
— Ужасная погода, ма\'амъ! Мы роздали въ эти дни мистриссъ Корней, двадцать двухфунтовыхъ хлѣбовъ и полтора круга сыру и эти нищіе все еще недовольны!
— Разумѣется недовольны! Когда же они бываютъ довольны, мистеръ Бембль? — сказала надзирательница, наливая чай.
— Дѣйствительно, ма\'мъ, когда? — сказалъ мистеръ Бембль. — У насъ тутъ есть одинъ такой человѣкъ, которому въ виду того, что у него жена и много дѣтей, выдали двухфунтовый хлѣбъ и добрый фунть сыру. Вы думаете, онъ быль благодаренъ, ма\'амъ? Благодаренъ? Ни на грошъ! Вздумалъ еще, ма\'амъ, просить немного угля… только бы наполнить одинъ платокъ носовой. Такъ и сказалъ. Угля! На что ему уголь? Жарить хлѣбъ съ сыромъ, а затѣмъ опять просить? Такъ ужъ всегда съ этимъ народомъ, ма\'амъ! Наполни ему сегодня цѣлый передникъ углемъ, завтра придетъ за другимъ. Ничѣмъ ихъ не проймешь!
Хозяйка вполнѣ и во всемъ согласилась съ нимъ.
— Никогда еще не видѣлъ я ничего подобнаго, — продолжалъ мистеръ Бембль. — Третьяго дня какой-то человѣкъ, — вы были замужемъ, ма\'амъ, и я могу сказать это вамъ, — человѣкъ, у котораго спина была еле-еле прикрыта лохмотьями, (здѣсь мистриссъ Корней, скромно опустила глаза), пришелъ къ нашему смотрителю, когда тотъ обѣдалъ и у него были гости и вообразите, мистриссъ Корней, потребовалъ, чтобы ему помогли. Онъ ни за что не хотѣлъ уходить, а такъ какъ онъ очень, шокировалъ всѣхъ гостей, то смотритель выслалъ ему фунтъ картофеля и полпинты овсяной крупы. — «Богъ мой! — сказалъ неблагодарный негодяй, — какая мнѣ польза съ этого! Съ тѣмъ же упѣхомъ вы могли выслать мнѣ пару желѣзныхъ очковъ» — «Прекрасно! — сказалъ нашъ смотритель, — въ такомъ случаѣ ничего не получишь!» — и отобралъ у него все. — «На улицѣ что ли прикажете умирать?» — спросилъ негодяй. — «Не умрешь!» — сказалъ смотритель.
— Ха, ха! Превосходно! Это очень походитъ на мистера Браннета! — воскликнула надзирательница. — Дальше, мистеръ Бембль?
— Дальше, ма\'амъ? — оказалъ сторожъ, — а дальше онъ ушелъ и такъ таки умеръ на улицѣ. Упрямый народецъ, нечего сказать!
— Это превосходитъ все, что я до сихъ поръ слышала, — сказала м-съ Корней. — Какъ вы думаете, истеръ Бембль, не вредно ли оказывать помощь людямъ, живущимъ внѣ пріюта? Вы джентльменъ опытный и должны хорошо понимать. Какъ вы думаете?
— Мистриссъ Корней, — сказалъ сторожъ, улыбаясь, какъ улыбаются люди, которые сознаютъ свое превосходство, — помощь внѣ пріюта, если, конечно, мы будемъ оказывать ее благоразумно и осмотрительно, является спасеніемъ для нашего пріюта. Великій принципъ этой помощи заключается въ томъ, чтабы давать нищимъ то, чего они наименѣе желаютъ, и тогда они перестанутъ приходить.
— Боже мой! — воскликнула митриссъ Корней, — какъ это остроумно.!
— Да… между нами будь сказано, — продолжалъ мистеръ Бембль, — это великій принципъ, и вотъ почему, если вы станете прочитывать тѣ случаи, которые помѣщаютъ эти безстыдныя газеты, то вы замѣтите, что всѣ они касаются большихъ семействъ, которыя получали пособіе, состоящее изъ ломтика сыру. Это теперь принято за правило во всемъ государствѣ, мистриссъ Корней. Впрочемъ, — продолжалъ сторожъ, развязывая принесенный имъ свертокъ, — это служебная тайна, ма\'амъ, и говорить о ней не слѣдуетъ… Мы то съ вами, ма\'амъ, можемъ говорить объ этомъ, мы принадлежимъ къ служебному приходскому персоналу. Это портвейнъ, ма\'амъ! Комитетъ присылаетъ его для больницы. Настоящій, свѣжій портвейнъ, послѣднягь розлива и безъ всякой примѣси и осадка.
Мистеръ Бембль поднесъ одну бутылку къ огню, взболталъ ее и затѣмъ поставилъ обѣ на комодъ, а платокъ, въ которомъ онѣ были завернуты, тщательно сложилъ и спряталъ въ карманъ. Взявъ свою трехуголку, онъ сдѣлалъ видъ, что хочетъ уйти.
— Ахъ, какъ вамъ будетъ холодно идти, мистеръ Бемблъ, — сказала матрона.
— Вѣтеръ пронзительный, ма\'амъ, — отвѣчалъ мистеръ Бембль, подымая кверху воротникъ. — Того и гляди, отморозишь уши.
М-съ Корней взглянула на чайникъ, съ чайника перевела робкій взоръ на сторожа собиравшагося уходить… Когда онъ кашлянулъ и пожелалъ ей спокойной ночи, она тихо пролепетала — не пожелаетъ ли онъ выпить съ нею чашечку чаю?
Мистеръ Бембль моментально откинулъ назадъ свой воротникъ, на одинъ стулъ положилъ шляпу и палку, а другой придвинулъ къ столу. Онъ медленно опустился на него и взглянулъ на леди. Она тихонько изъ-за чайника подняла глаза на него. Мистеръ Бембль кашлянулъ и слегка улыбнулся. Мистриссъ Корней встала, чтобы взять изъ шкафа другую чашку и блюдечко. Когда она сѣла, глаза ея снова встрѣтились съ глазами сторожа.
Она вспыхнула и начала наливать чай. Мистеръ Бембль снова кашлянулъ — на этотъ разъ сильнѣе прежняго.
— Очень сладко, мистеръ Бембль? — спросила хозяйка, приготовляясь класть сахаръ.
— Очень сладко, ма\'амъ, — отвѣчалъ мистеръ Бембль. Онъ пристально взглянулъ на мистриссъ Корней и, если сторожъ можетъ быть нѣженъ, то мистеръ Бембль былъ нѣженъ въ эту минуту.
Чай былъ налитъ и поданъ молча. Мистеръ Бембль прикрылъ носовымъ платкомъ свои колѣни, чтобы крошки не запачкали его великолѣпныхъ брюкъ, и началъ ѣсть и пить. Удовольствіе это онъ прерывалъ по временамъ глубокимъ вздохомъ, который не вредилъ, однако, его аппетиту, но даже, напротивъ, облегчалъ операцію ѣды и питья.
— У васъ есть кошка, ма\'амъ, — сказалъ мистеръ Бембль, увидя кошку, которая нѣжилась у огня среди своей семьи;- и котята также.
— Вы и представить себѣ не можете, мистеръ Бембль, какъ я ихъ люблю, — отвѣчала хозяйка. — Эти животныя всегда такъ счастливы, такъ забавны, такъ веселы, что лучшихъ товарищей мнѣ и не нужно.
— Прелестныя животныя, ма\'амъ, — отвѣчалъ мистеръ Бембль, — семейный, такъ сказать.
— О, да! — съ энтузіазмомъ подхватила надзирательница. — Они такъ любятъ свой очагъ, что истинное удовольствіе смотрѣть на нихъ.
— Мистриссъ Корней, ма\'мъ, — сказалъ мистеръ Бемблъ, говоря медленно и отбивая тактъ своей чайной ложечкой, — я хочу вотъ что сказать вамъ, ма\'амъ: кошка или котята, которые живутъ съ вами и не любятъ своего дома, не кошки, ма\'амъ, а….ослы!
— О, мистеръ Бембль! — воскликнула мистриссъ Корней.
— Факты, ма\'амъ, остаются фактами, — сказалъ мистеръ Бембль, медленно, въ темпѣ amoroso, размахивая чайной ложечкой, — я самъ бы съ истиннымъ наслажденіемъ утопилъ бы такихъ кошекъ.
— Вы жестокій человѣкъ, — сказала хозяйка, — жестокосердный человѣкъ!
— Жестокосердный, ма\'амъ? — сказалъ мистеръ Бембль. — Жестокій? — Мистеръ Бембль подалъ свою чашку, причемъ слегка пожалъ мизинчикъ мистриссъ Корней, два раза хлопнулъ себя ладонью по жилету, тяжело вздохнулъ и отодвинулъ свой стулъ отъ огня.
Столъ былъ круглый. Мистеръ Бембль и мистриссъ Корней сидѣли около камина другъ противъ друга и разстояніе между ними было небольшое, а потому мистеръ Бембль, удалившись отъ огня, удалился съ тѣмъ вмѣстѣ и отъ мистриссъ Корней. Нѣкоторые благоразумные читатели увидятъ въ такомъ поступкѣ мистера Бембля величайшій актъ героизма, такъ какъ въ данный моментъ все, и время, и мѣсто, и случай, благопріятствовали выраженію самыхъ нѣжныхъ чувствъ; но чувства такого рода приличествуютъ только людямъ легкомысленнымъ и беззаботнымъ и роняютъ достоинство судей, членовъ парламента, министровъ, лордовъ и другихъ великихъ общественныхъ дѣятелей, а тѣмъ болѣе сторожа, который долженъ быть самымъ непоколебимымъ изъ всѣхъ государственныхъ мужей.
Каковы бы ни были намѣренія мистера Бембля, (а что они были наилучшія, въ этомъ нѣтъ сомнѣнія), но, какъ мы уже дважды говорили объ этомъ, столъ былъ къ несчастью круглый, вслѣдствіе чего разстояніе между мистеромъ Бемблемъ и хозяйкою все уменьшалось по мѣрѣ того, какъ онъ двигался кругомъ стола и кресло его такимъ образомъ очутилось бокъ о бокъ съ кресломъ, на которомъ она сидѣла. Когда кресла столкнулись, мистеръ Бембль остановился.
Вздумай теперь надзирательница подвинутъ свое кресло вправо, она попала бы прямо въ каминъ, а если влѣво, то упала бы въ объятія мистера Бембля. Вслѣдствіе этого (скромная дама однимъ взглядомъ сообразила всѣ могущія быть послѣдствія) она осталась тамъ, гдѣ была и подала мистеру Бемблю вторую чашку чаю.
— Жестокосердый, мистриссъ Корней? — сказалъ мистеръ Бембль, мѣшая чай и глядя въ лицо матроны. — А вы не жестокосердая, мистриссъ Корней?
— Богъ мой! — воскликнула хозяйка. — Какой любопытный вопросъ для холостого человѣка! Почему вы такъ интересуетесь этимъ, мистеръ Бембль?
Сторожъ выпилъ весь чай до послѣдней капельки, съѣлъ поджаренный ломтикъ хлѣба, стряхнулъ крошки съ колѣнъ, вытеръ губы и поцѣловалъ матрону.
— Мистеръ Бембль! — воскликнула скромная леди умирающимъ голосомъ, который сразу потерялся у нея отъ страха. — Мистеръ Бембль, я закричу!
Мистеръ Бембль вмѣсто отвѣта медленно и съ достоинствомъ обнялъ ее рукой вокругъ таліи. Если леди выразила свое намѣреніе крикнуть, то при такомъ смѣломъ поступкѣ она должна была бы крикнуть еще громче, не помѣшай этому стукъ въ двери. Мистеръ Бембль поспѣшно вскочилъ съ кресла и, подойдя къ бутылкамъ съ виномъ, тщательно принялся обтирать ихъ, а матрона недовольнымъ тономъ спросила кто тамъ. Любопытенъ въ этомъ случаѣ тотъ фактъ, что голосъ мистриссъ Корней сразу принялъ оффиціальную сухость, что несомнѣнно явилось слѣдствіемъ воздѣйствія неожиданнаго стука на овладѣвшій ею страхъ и трепетъ.
— Пожалуйте, мистриссъ, — сказалъ дрожащій старческій голосъ и изъ-за дверей выглянуло лицо безобразной старухи, — старая Салли умираетъ.
— Мнѣ то что съ того? — сердито сказала матрона. — Я не могу оживить ее.
— Нѣтъ, нѣтъ мистриссъ, — отвѣчала старуха, — никто не можетъ, ей больше никакая помощь не нужна. Я видѣла, какъ умираютъ дѣти и взрослые люди, и хорошо знаю, какъ смерть приходитъ. Только ее что то очень безпокоитъ… какъ только придетъ въ себя… А приходитъ она часто въ себя, потому что и умираетъ такъ тяжело…. Такъ сейчасъ и начнеть говорить, что она о чемъ то хочетъ сказать вамъ… Она никогда не умретъ, мистриссъ, если вы не придете.
Достойная мистриссъ Корней разразилась всевозможными ругательствами противъ старухъ, которыя не могутъ даже умереть безъ того, чтобы не надоѣдать своимъ благодѣтелямъ. Закутавшись въ теплый платокъ, мистриссъ Корней попросила мистера Бембля не уходить, пока она не вернется обратно, если, конечно, ничего особеннаго не случится. Затѣмъ она приказала старухѣ идти скорѣй по лѣстницѣ и не задерживать ее тамъ цѣлую ночь, послѣ чего съ неудовольствіемъ вышла изъ комнаты и послѣдовала за нею. Послѣ ея ухода мистеръ Бембль велъ себя крайне непонятнымъ образомъ. Онъ открылъ шкафъ, пересчиталъ чайныя ложечки, взвѣсилъ на рукѣ тяжесть сахарныхъ щипцовъ, внимательно осмотрѣлъ серебряный кувшинъ для молока, чтобы убѣдиться, что онъ сдѣланъ изъ настоящаго серебра и, удовлетворивъ свое любопытство съ этой стороны, надѣлъ трехуголку и съ присущей ему важностью четыре раза протанцовалъ вокругъ стола. Кончивъ это удивительное представленіе, онъ снялъ трехуголку и сталъ спиной къ огню, мысленно, повидимому, составляя точный инвентарь всей окружающей его обстановки.
XXIV. Въ этой коротенькой главѣ разсказывается объ одномъ ничтожномъ обстоятельствѣ, имѣющемъ важное значеніе въ этой повѣсти
Старуха, нарушившая покой надзирательницы, была истинной посланницей смерти. Тѣло ея сгорбились отъ тяжести лѣтъ, руки и ноги тряслись, лицо подергивалось и походило скорѣе на причудливое фантастическое изображеніе, чѣмъ на произведеніе природы. Увы! Не всѣ произведенія природы остаются всегда въ одномъ и томъ же видѣ, чтобы радовать насъ своей красотой. Заботы, горе, превратности судьбы мѣняютъ ихъ такъ же, какъ мѣняются сердца. Только когда засыпаютъ эти страсти и навсегда теряютъ свою силу, только тогда исчезаютъ мрачныя облака и поверхность неба проясняется. Смерть обладаетъ неоспоримымъ свойствомъ мѣнять лицо. Холодное и неподвижное, оно принимаетъ давно забытое выраженіе покоя, какое можно видѣть только у спящаго ребенка; такимъ миромъ, такою безмятежностью проникнуты всѣ черты его, что всѣ, знавшіе умершаго въ раннюю пору счастливаго дѣтства, падаютъ на колѣни у гроба, какъ бы чувствуя присутствіе ангела, парящаго надъ землей.
Старуха еле-еле плелась по корридору, а затѣмъ вверхъ по лѣстницѣ, невнятно отвѣчая на понуканья своей спутницы. Почувствовавъ, что задыхается, она передала ей свѣчу, а сама все еще плелась по лѣстницѣ, когда начальница ея входила уже въ комнату, гдѣ лежала умирающая женщина.
Это была комната на чердакѣ, тускло освѣщенная горѣвшей въ заднемъ концѣ свѣчей. У постели больной сидѣла старуха сидѣлка, а у камина стоялъ аптекарскій ученикъ прихода и приготовлялъ себѣ зубочистку.
— Холодно на дворѣ, мистриссъ Корней, — сказалъ молодой джентльменъ, вошедшей надзирательницѣ.
— Очень холодно, сэръ, — отвѣтила она и вѣжливо поклонилась.
— Слѣдуетъ позаботиться, чтобы поставщики доставляли получше уголь, — сказалъ аптекарскій ученикъ, разбивая ржавой кочергой куски угля въ каминѣ.
— Все зависитъ отъ комитета, сэръ. — Недурно было бы, конечно, позаботиться ему о томъ, чтобы намъ было тепло. Наши обязанности и безъ того очень тяжелыя.
Разговоръ былъ прерванъ стономъ умирающей.
— О! — сказалъ молодой человѣкъ, повернувшись лицомъ къ кровати, — она, кажется, сейчасъ умретъ, мистриссъ Корней.
— Вы думаете, сэръ? — спросила надзирательница.
— Я буду очень удивленъ, если она проживетъ болѣе двухъ часовъ, — сказалъ аптекарскій ученикъ, продолжая заниматься своей зубочисткой. — Это будетъ нарушеніе системы во всякомъ случаѣ. Слушай, сидѣлка, спитъ она?
Сидѣлка нагнулась надъ кроватью и утвердительно кивнула головой.
— Надо полагать, она такъ и умретъ, не просыпаясь, если никто не будетъ шумѣть, — сказалъ молодой человѣкъ. — Поставьте свѣчу на полъ, чтобы она не видѣла ее.
Сидѣлка исполнила, что онъ ей сказалъ, но въ то же время сомнительно покачала головой, — какъ бы желая сказать, что женщина не умретъ такъ легко, и снова сѣла на прежнее мѣсто рядомъ съ другой старухой, которая только что вернулась. Надзирательница съ выраженіемъ крайняго нетерпѣнія завернулась въ платокъ и сѣла въ ногахъ кровати.
Аптекарскій ученикъ, который тѣмъ временемъ успѣлъ приготовить себѣ зубочистку, сталъ противъ огня и минутъ десять чистилъ себѣ зубы. Наконецъ это надоѣло ему и онъ, пожелавъ успѣха мистриссъ Корней, вышелъ изъ комнаты на цыпочкахъ.
Нѣсколько минутъ сидѣли всѣ молча, а затѣмъ обѣ старыя сидѣлки встали, подошли къ камину и, усѣвшись на корточкахъ, принялись грѣть свои изсохшія руки. Пламя бросало призрачный свѣтъ на ихъ сморщенныя лица и дѣлало еще болѣе ужасными эти безобразныя лица. Такъ, сидя передъ огнемъ, принялись онѣ болтать между собою.
— Анна милая, говорила она еще что-нибудь послѣ того, какъ я ушла? — спросила посланница смерти.
— Ни слова, — отвѣчала ея товарка;- она только все дергала вокругъ себя и ломала руки. Ну я придержала ихъ покрѣпче и она скоро успокоилась. Силъ у нея теперь никакихъ нѣтъ и мнѣ легко было справиться съ нею. У меня силъ хватитъ еще, несмотря на нашу приходскую пищу.
— А пила она горячее вино, которое ей прописалъ докторъ? — спросила первая.
— Я хотѣла ей дать, — отвѣчала другая, — но она такъ стиснула зубы и такъ уцѣпилась за кружку, что я насилу отняла ее. Я сама выпила вино и это подкрѣпило меня.
Оглянувшись кругомъ, чтобы удостовѣриться, что никто не подслушалъ ихъ, старухи ближе придвинулись къ огню и захихикали отъ души.
— Я хорошо помню, — оказала первая, — и она дѣлала то же самое, и какъ еще смѣялась.
— Да, да, она всегда была веселая, — отвѣчала другая. — Много, много красиыыхъ покойницъ убирала она, и такія онѣ были чистенькія, какъ восковыя фигурки. Я сама видѣла ихъ, да!.. Эти вотъ руки трогали ихъ… Я много разъ помогала ей.
Старуха вытянула дрожащіе пальцы, провела ими по своему лицу и сунула затѣмъ въ карманъ, откуда вытащила старую, выцвѣтшую отъ времени табакерку, насыпала немного табаку на протянутую ладонь своей товарки, а на свою нѣсколько больше. Пока онѣ болтали у огня, надзирательница, потерявшая всякое терпѣніе сидѣть такъ долго подлѣ умирающей, встала съ мѣста и, подойдя къ огню, съ раздраженіемъ спросила, долго ли ей еще придется ждать?
— Не долго, мистриссъ, — отвѣчала вторая, глядя ей прямо въ лицо. — Всѣмъ намъ недолго придется ждать смерти. Потерпите, потерпите! Она достаточно скоро пожалуетъ къ намъ.
— Прикуси языкъ, идіотка! — сказала матрона. — Скажи мнѣ, Марта, была ли она и раньше въ такомъ состояніи?
— Часто, — отвѣчала первая.
— И больше никогда не будетъ, — сказала вторая;- то есть, она проснется еще разъ… да только не надолго.
— Ну, тамъ надолго или не надолго, — сказала матрона, — только она не найдетъ меня здѣсь, когда проснется. Будетъ вамъ на орѣхи за то, что вы изъ-за пустяковъ потревожили меня. Я не обязана смотрѣть, какъ умираютъ старухи въ этомъ домѣ, и не желаю… вотъ и все. Зарубите это себѣ на носу, безстыжія старыя вѣдьмы! Вздумайте еще разъ одурачить меня и я скоро отучу васъ отъ этого!
Она приготовилась уйти, когда крикъ обѣихъ старухъ, вернувшихся на свое мѣсто у кровати, заставилъ ее обернуться назадъ. Больная сидѣла на кровати и протягивала руки къ ней.
— Кто это? — кричала она глухимъ голосомъ.
— Тише, тише! — сказала одна изъ старухъ, — ложись лучше, ложись!
— Никогда я больше не лягу живою, — сказала женщина, вырываясь у нея изъ рукъ. — Я хочу разсказать ей… подойдите… ближе! Дайте мнѣ шепнуть вамъ на ухо.
Она схватила надзирательницу за руку и заставила ее сѣсть на стулъ подлѣ кровати; она хотѣла уже начать свой разсказъ, когда, оглянувшись кругомъ увидѣла двухъ старухъ, которыя также приготовились слушать.
— Выгоните ихъ прочь, — сказала она. — Скорѣе. Скорѣе!
Старухи завопили въ одинъ голосъ и стали жалобно причитать, что больной очень, вѣроятно, худо, потому что она не узнаетъ ихъ, своихъ лучшихъ друзей, которые никогда не оставили бы ее. Но тутъ надзирательница вскочила, вытолкала ихъ, заперла дверь и вернулась на мѣсто. Тогда онѣ запѣли совсѣмъ другое и принялись кричатъ сквозь замочную скважину, что Старая Салли пьяна. Здѣсь была своя доля правды, потому что кромѣ небольшой дозы опіума, прописанной ей аптекаремъ, старуха находилась еще подъ вліяніемъ джина съ водой, которымъ ее угостили товарки.
— Выслушайте меня, — сказала умирающая, стараясь говорить громче, чтобы пробудить въ себѣ новыя силы, какъ она думала.. — Въ этой самой комнатѣ… на этой самой кровати… я ухаживала за прелестнымъ молодымъ существомъ… Ее принесли сюда съ израненными отъ ходьбы ногами, покрытыми пылью и кровью. Она родила мальчика и умерла. Дайте подумать… въ которомъ году это было?..
— Все равно въ которомъ, — съ нетерпѣніемъ отвѣчала ея слушательница, — дальше!
— Ай! — прошептала умирающая, приходя въ прежнее сонливое состояніе. — О ней?.. Что о ней?.. Знаю! — вскрикнула она. Лицо ея покраснѣло, глаза широко раскрылись. — Я обокрала ее, да! Она еще не остыла… Говорю вамъ, она еще не остыла, когда я ограбила ее!
— Что украла? Говори, ради Бога! — крикнула надзирательница съ такимъ жестомъ, какъ будто бы хотѣла позвать кого-нибудь на помощь.
— Вещь, — отвѣчала старуха, закрывая рукою ротъ матроны. — Одну только вещь, которую она имѣла. У нея не было теплой одежды, она была голодная, но она берегла ее и держала у себя на груди. Она была золотая, говорю вамъ… чистѣйшаго золота и могла спасти ей жизнь.
— Золотая! — воскликнула надзирательница, склоняясь надъ женщиной, упавшей навзничь. — Продолжай, продолжай же… что еще? Кто была мать? Когда это было?
— Она просила меня сохранить ее, — отвѣчала женщина хриплымъ голосомъ, — и довѣрила ее мнѣ, потому что я была одна при ней. Я рѣшила ее украсть еще тогда, какъ она въ первый разъ указала мнѣ, что она виситъ у нея на шеѣ, и если ребенокъ умеръ, то въ этомъ моя вина. Они, быть можетъ, лучше бы обращались съ нимъ, знай они все.
— Знай что? — спросила матрона. — Говори!
— Мальчикъ росъ и такъ походилъ на свою мать, — продолжала женщина, не отвѣчая на вопросъ. — Я никогда не могла забыть этого, когда видѣла его лицо. Бѣдная дѣвушка! Бѣдная дѣвушка! Такая молоденькая! Такая кроткая! Погодите, я должна еще кое-что разсказать. Я не все разсказала, да?
— Нѣтъ, нѣтъ, — отвѣчала матрона, склоняясь еще ближе къ ней, чтобы лучше слышать, что она говоритъ. — Говори скорѣе, не то будетъ поздно.
— Мать, — продолжала женщина, дѣлая надъ собой послѣднее усиліе, — мать, когда наступили смертныя муки, шепнула мнѣ на ухо… Если ребенокъ родится живымъ и выростетъ, то быть можетъ наступитъ день, когда ему нечего будетъ стыдиться имени своей несчастной матери. — «О, Боже!» — сказала она, складывая свои худенькія ручки, — «будетъ ли это мальчикъ или дѣвочка, пошли ему друзей и сжалься надъ несчастнымъ ребенкомъ, который остается на произволъ чужихъ ему людей!»
— Имя мальчика? — спросила матрона.
— Они назвали его Оливеромъ, — слабымъ голосомъ отвѣчала женщина. — Золотая вещь, которую я украла…
— Ну? — крикнула матрона.
Она еще ближе склонилась къ женщинѣ, чтобы слышать ея отвѣтъ, но въ ту же минуту отскочила отъ постели. Женщина медленно, не двигая ни однимъ членомъ, поднялась и сѣла на кровать; судорожно уцѣпившись руками за одѣяло, она смяла его, пробормотала нѣсколько невнятныхъ словъ и упала навзничь.
* * *
— Умерла! — воскликнула одна изъ старухъ, влетая въ комнату, какъ только открылась дверь.
— И въ концѣ концовъ ничего не сказала, — отвѣчала матрона, уходя къ себѣ.
Старухи были видимо очень заняты разными приготовленіями къ исполненію своихъ обязанностей, чтобы отвѣчать. Оставшись однѣ, онѣ занялись тѣломъ покойницы.
XXV. Снова мистеръ Феджинъ и компанія
Пока происходили эти событія въ домѣ призрѣнія, мистеръ Феджинъ сидѣлъ въ своемъ старомъ логовѣ, - въ томъ самомъ, откуда дѣвушка увела Оливера, — и думалъ о чемъ-то у дымнаго очага. На колѣняхъ у него лежалъ раздувальный мѣхъ, который онъ взялъ, вѣроятно, чтобы раздуть огонь, но глубоко о чемъ то задумался, положивъ на него руки и устремивъ глаза впередъ.
Позади него у стола сидѣли ловкій плутъ, мастеръ Чарли Бетсъ (и мистеръ Читлингъ и играли въ вистъ, причемъ Доджеръ игралъ съ дуракомъ противъ Бетси и мистера Читлинга. Лицо перваго изъ упомянутыхъ джентльменовъ, всегда вообще оживленное, на этотъ разъ было еще оживленнѣе обыкновеннаго, вслѣдствіе интереса, внушаемаго ему игрой, и исключительнаго вниманія его къ игрѣ Читлинга. Время отъ времени онъ, пользуясь случаемъ, засматривалъ незамѣтно въ его карты и сообразно этому регулировалъ свою собственную игру. Ночь была холодная и Доджеръ сидѣлъ въ шляпѣ, что, впрочемъ, входило въ число его обыкновенныхъ привычекъ. Въ зубахъ у него торчала глиняная трубка, которую онъ вынималъ изо рта лишь на короткое время, когда находилъ нужнымъ освѣжиться изъ бутылки съ джиномъ и водой, которая стояла подъ столомъ и была предназначена для всей компаніи.
Мистеръ Бетсъ игралъ также очень внимательно, но такъ какъ натура у него была болѣе возбудимая, чѣмъ у его друга, то онъ чаще прикладывался къ бутылкѣ и позволялъ себѣ разныя шуточки и замѣчанія, совсѣмъ неумѣстныя для настоящаго игрока. Доджеръ, пользуясь своей дружбой къ нему, нѣсколько разъ останавливалъ его за такія неприличныя выходки, но Бетсъ добродушно относился къ этимъ замѣчаніямъ своего товарища и посылалъ его къ чорту, или выражалъ желаніе сунуть его голову въ мѣшокъ, или отвѣчалъ другими милыми остротами въ томъ же родѣ, что вызывало восторгъ со стороны мистера Читлинга. Любопытенъ тотъ фактъ, что послѣдній джентльменъ и партнеръ его постоянно проигрывали и обстоятельство это, вмѣсто того, чтобы сердить мистера Бетса, доставляло ему, напротивъ, высочайшее удовольствіе, такъ что онъ въ концѣ каждой партіи смѣялся и заявлялъ, что никогда еще ни видѣлъ такой интересной игры.
— Опять проиграли, — сказалъ мистеръ Читлингъ съ вытянутымъ лицомъ и вынимая полкроны изъ кармана своего жилета. — Никогда не видѣлъ такого удачника, какъ ты, Джекъ! Ты всегда выигрываешь. Даже когда у насъ съ Чарли карты хорошія и то намъ не везетъ.
Игра ли сама по себѣ или это замѣчаніе, сказанное печальнымъ тономъ, неизвѣстно, что собственно развеселило мистера Бетса, съ которымъ случился такой приступъ смѣха, что даже еврей вышелъ изъ своей задумчивости и спросилъ, въ чемъ дѣло.
— Въ чемъ дѣло, Феджинъ! — воскликнулъ Чарли. — Жаль, что вы не слѣдили за игрой, Томми Читлингъ не выигралъ ни одной партіи. Мы съ нимъ были партнерами противъ Доджера и болвана.
— Ай, ай! — сказалъ еврей съ улыбкой, которая указывала на то, что онъ понималъ причину этого смѣха. — Попытайся еще разъ, Томъ, попытайся!
— Будетъ съ меня, благодарю, Феджинъ! — отвѣчалъ мистеръ Читлингъ. — Довольно! Этому Доджеру такъ везетъ, что никому не устоять противъ него.
— Ха, ха! — отвѣчалъ еврей. — Вставай пораньше утромъ, если хочешь обыграть Доджера.
— Утромъ! — сказалъ Чарли Бетсъ. — Нѣтъ, тутъ надо надѣть сапоги на ночь, приставить по телескопу къ каждому глазу и бинокль между плечами и то не обыграешь его.
Мистеръ Доукинись выслушалъ эти комплименты съ философскимъ спокойствіемъ и предложилъ платить ему по шиллингу всякій разъ, когда онъ вытянетъ любую заказанную ему фигуру. Никто, однако, не согласился на это предложеніе, а такъ какъ за это время онъ успѣлъ уже выкурить свою трубку, то отъ нечего дѣлать занялся рисованьемъ на столѣ плана Ньюгетской тюрьмы, дѣлая это тѣмъ же кускомъ мѣлу, которымъ онъ передъ тѣмъ писалъ ставки, и въ то же время громко насвистывая.
— Какой ты чудакъ, право, Томми! — сказалъ Доджеръ, переставая свистѣть и обращаясь къ Читлингу. — Какъ вы думаете, Феджинъ, о чемъ онъ думаетъ?
— Какъ же я могу знать? — отвѣчалъ еврей, — кладя на мѣсто раздувальный мѣхъ. — О своихъ проигрышахъ, быть можетъ, или о возвращеніи своемъ въ то мѣстечко, которое онъ недавно покинулъ. Ха, ха! Не такъ ли, мой милый?
— Ни капельки! — отвѣчалъ Доджеръ, предупреждая Читлинга, который собирался уже отвѣчать. — Ты что скажешь, Чарли?
— Я скажу, — отвѣчалъ мистеръ Бетсъ, — что онъ необыкновенно нѣженъ къ Бетси. Краснѣетъ, краснѣетъ! О, Господи! Вотъ такъ потѣха! Томми Читлингъ влюбился! О, Феджинъ, Феджинъ! Шутка ли, право, влюбился!
Тотъ фактъ, что мистеръ Читлингъ сдѣлался жертвой нѣжной страсти, произвелъ на Бетса сильное впечатлѣніе, и онъ откинулся на спинку своего стула съ такою силою, что потерялъ равновѣсіе и повалился на полъ, гдѣ лежалъ растянувшись во всю длину до тѣхъ поръ, пока смѣхъ его не прошелъ, а послѣ чего сѣлъ на прежнее мѣсто и снова принялся хохотать.
— Что же тутъ смѣшного, — сказалъ еврей, — подмигивая Доджеру и слегка ударивъ мистера Бетса раздувальнымъ мѣхомъ. — Бетси хорошая дѣвушка. Держись ея, Томъ, держись!
— Вотъ что я думаю, Феджинъ, — отвѣчалъ мистеръ Читлингъ, краснѣя. — Какое кому до этого дѣло.
— Разумѣется никому, — сказалъ еврей. — Мало ли что скажетъ Чарли! Не стоитъ на него обращать вниманіе. Бетси красивая дѣвушка. Дѣлай все, что она скажетъ тебѣ, Томъ, и ты наживешь себѣ состояніе.
— Я такъ и дѣлаю, — отвѣчалъ мистеръ Читлингъ. — Если меня словили, такъ только благодаря тому, что я послушалъ ея совѣта. А важная это штука вышла для васъ, Феджинъ, не правда ли? Ну, да что шесть недѣль! Не все ли равно когда…. Зимой все таки лучше, потому пріятнѣе сидѣть, чѣмъ выходить. Правда, Феджинъ?
— Разумѣется, мой милый! — отвѣчалъ еврей.
— А ты бы согласился еще разъ посидѣть, — спросилъ Доджеръ, подмигивая Чарли и еврею, — только бы Бетси была тобой довольна?
— Отчего бы и нѣтъ, — отвѣчалъ Томъ недовольнымъ тономъ, — Эхъ! Да кто изъ нихъ могъ бы это сказать, хотѣлось бы мнѣ знать, Феджинъ!
— Никто, мой милый, — отвѣчалъ еврей, — ни единая душа, Томъ! Я не знаю ни одного изъ нихъ, кто бы могъ сказать это, кромѣ тебя, ни одного.
— Я могъ бы сразу освободиться, стоило только донести на нее, правда, Феджинъ? — продолжалъ одураченный Томъ. — Достаточно было одного слова, правда, Феджинъ?
— Ну, конечно, мой милый, — сказалъ еврей.
— А я не проболтался, правда, Феджинъ? — говорилъ Томъ, засыпая еврея вопросами.
— Нѣтъ, нѣтъ, разумѣется, — отвѣчалъ еврей;- ты слишкомь благороденъ для этого, мой милый!
— А если такъ, зачѣмъ тогда смѣяться надо мною? — продолжалъ Томъ, осматриваясь кругомъ.
Еврей, замѣтившій, что Читлингъ начинаетъ сердиться, поспѣшилъ увѣрить его, что никто рѣшительно не думаетъ смѣяться надъ нимъ; примѣромъ того, насколько всѣ серьезно относятся къ его словамъ, онъ выставилъ Бетса, главнаго зачинщика. Съ несчастью, Чарли, который открылъ было уже ротъ, чтобы сказать, что никогда еще въ своей жизни онъ не былъ такъ серьезенъ, какъ сейчасъ, не выдержалъ и разразился хохотомъ. Обманутый мистеръ Читлингъ вскочилъ съ мѣста, чтобы безъ дальнѣйшихъ церемоній ударить обидчика; но Чарли, чтобы избѣгнуть удара, скользнулъ внизъ и такъ ловко, что ударъ попалъ не въ него, а въ грудь стараго веселаго джентльмена. Еврей зашатался и прислонился къ стѣнѣ, гдѣ стоялъ, еле переводя дыханіе, а растерявшійся совершенно Читлингъ смотрѣлъ на него съ недоумѣніемъ.
— Тише! — крикнулъ Доджеръ, — я слышу звонокъ.
Онъ спряталъ свѣчу и вышелъ осторожно на лѣстницу. Звонскъ повторился и на этотъ разъ съ большимъ еще нетерпѣніемъ. Послѣ короткой паузы, Доджеръ вернулся и что то шепнулъ Феджину.
— Какъ! — воскликнулъ еврей. — Одинъ?
Доджеръ утвердительно кивнулъ головой и, прикрывъ свѣчу рукой, сдѣлалъ знакъ Чарли Бетсу, что теперь лучше не смѣяться. Послѣ этого безмолвнаго дружескаго предостереженія, онъ взглянулъ на еврея и ждалъ дальнѣйшихъ распоряженій.
Еврей кусалъ себѣ ногти и что то, повидимому соображалъ; лицо его было сильно взволновано, какъ будто онъ страшился чего то и боялся узнать кое что похуже того, чего онъ страшился. Но вотъ онъ поднялъ голову и спросилъ:
— Гдѣ онъ?
Доджеръ указалъ на верхъ лѣстницы и приготовился идти.
— Да, — сказалъ ему еврей, — приведи его сюда. Тише! Замолчи Чарли! Успокойся Томъ! Полно вамъ!
Чарли Бетсъ и его недавній противникъ немедленно и безпрекословно повиновались этому приказанію. Ни единый звукъ не показывалъ ихъ присутствія, когда Доджеръ со свѣчей въ рукахъ спустился съ лѣстницы, ведя за собой человѣка въ грубой блузѣ, который, бросивъ бѣглый взглядъ кругомъ комнаты, снялъ широкій шарфъ, прикрывавшій нижнюю часть его лица и показалъ неумытыя, небритыя и угрюмыя черты знаменитаго Тоби Крекита.
— Какъ поживаете, Феги? — сказалъ этотъ достойный джентльменъ, кланяясь еврею. — Возьми-ка Доджеръ, этотъ шарфъ, да положи его въ мою касторовую шляпу, чтобы я только зналъ, гдѣ его найти, это главное. Ловкій изъ тебя выйдетъ малый, перещеголяешь старыхъ.
И съ этими словами онъ приподнялъ свою блузу, придвинулъ стулъ къ очагу и усѣлся на него, положивъ ноги на рѣшетку.
— Видите, Феги, — сказалъ онъ, указывая на свои сапоги съ отворотами, — какъ есть ни разу не чищены съ тѣхъ поръ…. ну, вы знаете съ какихъ! Да не смотрите на меня такъ, пожалуйста! Всему свое время. Я не могу говорить о дѣлѣ, пока вы не дадите мнѣ ѣсть и пить. Давайте, что у васъ! Нужно же мнѣ пополнить желудокъ… Вотъ уже три дня, какъ онъ пустой.
Еврей приказалъ Доджеру поставить на столъ все, что только есть съѣдобнаго и, сѣвъ напротивъ разбойника, ждалъ, пока онъ насытится.
Судя по виду, Тоби совсѣмъ не спѣшилъ начинать разговора. Сначала еврей внимательно всматривался въ его лицо, надѣясь по выраженію его узнать, какое извѣстіе онъ принесъ, но все было напрасно. Онъ казался только усталымъ и голоднымъ, но черты его лица носили на себѣ все тоже выраженіе полнѣйшаго довольства собой и хотя онъ былъ въ грязи, а бакенбарды его и волоса были взъерошены, онъ былъ все тотъ же самодовольный и неотразимый Тоби Крекитъ. Еврей, съ нетерпѣніеімъ слѣдившій за каждымъ кускомъ, который онъ клалъ себѣ въ ротъ, въ страшномъ волненіи ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, Тоби ни обращалъ на это ни малѣйшаго вниманія и съ полнѣйшимъ хладнокровіемъ продолжалъ ѣсть, пока не насытился. Тогда онъ приказалъ Доджеру закрыть дверь и приготовивъ себѣ стаканъ джину съ водой, приступилъ къ разговору.
— Во первыхъ, Феги… — сказалъ Тоби.
— Ну? — спросилъ еврей, придвигая стулъ.
Мистеръ Крекить остановился, отпилъ глотокъ изъ стакана и заявилъ, что джинъ превосходенъ. Затѣмъ поставивъ свои ноги на нижнюю доску, чтобы сапоги были передъ его глазами, продолжалъ:
— Во первыхъ, Феги, гдѣ Билъ?
— Какъ! — крикнулъ еврей, вскакивая со стула.
— Какъ, ты ничего не знаешь о немъ? — сказалъ Toби, блѣднѣя.
— Гдѣ же мнѣ знать! — крикнулъ еврей, бѣшено топая ногами. — Гдѣ они? Сайксъ и мальчикъ! Гдѣ они? Гдѣ они были? Гдѣ они скрываются? Почему ихъ нѣтъ здѣсь?
— Дѣло не выгорѣло, — сказалъ Тоби.
— Знаю, — отвѣчалъ еврей, вытаскивая газету изъ кармана и указывая на нее. — Дальше?
— Они стрѣляли и ранили мальчика. Мы бѣжали черезъ поле съ нимъ вмѣстѣ… напрямикъ, какъ вороны летятъ… черезъ изгороди и канавы. Они гнались за нами. Чортъ возьми! Все кругомъ проснулось… и собакъ пустили на насъ.
— Мальчикъ?…
— Билль несъ его на спинѣ и летѣлъ, какъ вихрь. Мы остановились, чтобы нести его вдвоемъ… Смотримъ, голова виситъ и весь холодный. Они гнались по пятамъ нашимъ… Каждый за себя и каждому хочется избѣжать висѣлицы. Мы оставили мальчишку въ канавѣ… Живой онъ былъ или мертвый, не знаю.
Еврей не слушалъ больше. Онъ громко вскрикнулъ, вцѣпился руками въ волосы и бросился вонъ изъ комнаты и… изъ дому.
XXVI. На сцену появляется новое таинственное лицо. Рѣчь идетъ о многомъ, что тѣсно связано съ исторіей Оливера
Только дойдя до угла улицы, уяснилъ себѣ старикъ значеніе того, что ему сообщилъ Тоби Крекитъ. Но шага своего онъ не умѣрилъ, а шелъ также быстро и съ тѣмъ же растеряннымъ видомъ, пока ѣхавшій навстрѣчу экипажъ и крикъ прохожихъ, видѣвшихъ какой опасности онъ подвергался, не привели его въ себя и не заставили его перейти на тротуаръ. Стараясь по возможности избѣгать главныхъ улицъ, онъ шелъ все время по переулкамъ и темнымъ проходамъ, пока не добрался до Сноу-Гилля. Здѣсь онъ пошелъ еще быстрѣе и вышелъ наконецъ въ одинъ изъ дворовъ, гдѣ почувствовалъ себя въ своей собственной стихіи и, вздохнувъ свободнѣе, двинулся дальше обыкновенной походкой.
Вблизи того мѣста, гдѣ скрещиваются Сноу-Гилль и Хольборнъ-Гилль, начинается по правую руку, если идти отъ Сити, узкій и темный проходъ, ведущій къ Сафронъ-Гиллю. Въ грязныхъ лавкахъ этого прохода вы увидите громадные связки бывшихъ уже въ употребленіи шелковыхъ носовыхъ платковъ всевозможныхъ размѣровъ и рисунковъ, потому что здѣсь живутъ торговцы, которые добываютъ ихъ изъ лучшихъ кармановъ. Сотни этихъ платковъ висятъ за окнами и болтаются на дверяхъ, а полки въ лавкахъ сплошь завалены ими. Какъ ни ограничено мѣсто, занимаемое Фильдъ-Леномъ, но здѣсь вы найдете и парикмахера, и кофейную, и пивную, и лавку жареной рыбы. Это въ буквальномъ смыслѣ слава торговая колонія, мѣсто склада краденныхъ вещей, куда появляются, начиная съ ранняго утра, молчаливые продавцы, которые ведутъ переговоры въ заднихъ комнатахъ, и такъ же крадучись уходятъ оттуда, какъ и пришли. Здѣсь царство торговцевъ старымъ платьемъ, башмаками и всевозможной ветошью; здѣсь склады стараго желѣза и костей, остатковъ шерстяныхъ матерій и полотна, которые ржавѣютъ и гніютъ въ темныхъ и сырыхъ подвалахъ.
Сюда то и направилъ свои шаги еврей. Онъ, повидимому, быль хорошо извѣстенъ блѣднымъ гражданамъ этого переулка, потому, что всѣ почти покупатели и торговцы дружески раскланивались съ нимъ, когда онъ проходилъ. Онъ отвѣчалъ тѣмъ же на всѣ эти привѣтствія, но ни съ кѣмъ не заговорилъ до тѣхъ поръ, пока не добрался до самаго конца прохода, гдѣ остановился подлѣ торговца необыкновенно маленькаго роста, который сидѣлъ у дверей своей лавки на маленькомъ дѣтскомъ креслѣ и курилъ трубку.
— Взглянешь на васъ, мистеръ Феджинъ, и болѣзни глазъ, какъ не бывало, — сказалъ этотъ почтенный торговецъ, освѣдомившись о здоровьѣ еврея.
— По сосѣдству было нѣсколько жарковато, Лайвели, — сказалъ еврей, поднявъ брови и скрестивъ руки на плечахъ.
— Слышалъ я уже объ этомъ разъ или два, — отвѣчалъ торговецъ, — но скоро все тамъ остынетъ снова, какъ вы думаете?
Феджинъ утвердительно кивнулъ головой. Указавъ по направленію Сафронъ-Гиля, онъ спросилъ, будетъ ли тамъ кто нибудь сегодня вечеромъ?
— Въ трактирѣ «Калѣкъ»? — спросилъ торговецъ. Еврей кивнулъ головой.
— Погодите, — сказалъ торговецъ задумываясь за минуту. — Да, съ полдюжины отправились туда, насколько мнѣ извѣстно. Не думаю только, чтобы пріятель вашъ былъ тамъ.
— Сайкса, пожалуй, нѣтъ? — спросилъ еврей.
— Non istwentus, какъ говорятъ законники, — сказалъ маленькій человѣкъ, покачивая головой и съ необыкновенно хитрымъ выраженіемъ лица. — Не достали ли чего нибудь для меня?
— Ничего, — сказалъ еврей, — направляясь дальше.
— Вы въ трактиръ «Калѣкъ», Феджинъ? — крикнулъ ему торговецъ въ догонку. — И я не прочь съ вами.
Еврей оглянулся назадъ и махнулъ ему рукою въ знакъ того, что хочетъ быть одинъ, а такъ какъ ему не легко было вылѣзти изъ дѣтскаго креслица, то трактиръ «Калѣкъ» былъ на этотъ разъ лишенъ посѣщенія мистера Лайвели. Пока онъ вставалъ на ноги, еврей скрылся уже изъ виду, а потому мистеръ Лайвели, постоявъ съ минуту на цыпочкахъ, въ надеждѣ увидѣть его, втиснулся снова въ свое маленькое креслицо и, переглянувшись сь леди изъ противоположной лавки съ видомъ нѣкотораго недовѣрія и тревоги, снова принялся за трубку.
Трактиръ «Трехъ Калѣкъ» или вѣрнѣе «Калѣкъ», такъ какъ подъ этимъ послѣднимъ названіемъ онъ больше всего былъ извѣстенъ своимъ посѣтителямъ, былъ именно тотъ трактиръ, гдѣ чаще всего можно было встрѣтить Сайкса и его собаку. Кивнувъ человѣку, стоявшему у прилавка, Феджинъ поднялся на лѣстницу, отворилъ дверь въ комнату и, просунувъ голову, тревожно оглянулъ ее кругомъ, прикрывъ глаза рукою.
Комната освѣщалась двумя газовыми рожками, окна были закрыты ставнями и выцвѣтшими красными занавѣсками, чтобы свѣтъ не былъ виденъ снаружи. Потолокъ былъ выкрашенъ черной краской, чтобы копоть отъ лампъ не была замѣтна на немъ; комната была до того наполнена табачнымъ дымомъ, что сразу ничего положительно нельзя было разсмотрѣть. Мало по малу дымъ, благодаря открытой двери, нѣсколько разсѣялся и изъ мрака стали выдѣляться людскія головы, а когда глазъ зрителя привыкъ къ открывавшейся передъ нимъ картинѣ, то оказалось, что вокругъ стола сидѣло цѣлое общество мужчинъ и женщинъ. Въ самомъ верхнемъ концѣ стола сидѣлъ предсѣдатель съ молоткомъ въ рукѣ, символомъ занимаемаго имъ положенія; въ углу комнаты у разбитаго фортепьяно сидѣлъ джентльменъ, надо полагать музыкантъ, съ краснымъ носомъ и подвязанной щекой, вслѣдствіе зубной боли, вѣроятно.
Когда Феджинъ тихонько прокрался въ комнату, джентльменъ у фортепьяно игралъ какую-то прелюдію къ требуемой всѣмъ обществомъ пѣснѣ; какая-то молодая леди согласилась позабавить компанію и спѣла балладу изъ четырехъ куплетовъ, въ промежуткахъ между которыми музыкантъ изо всѣхъ силъ барабанилъ по клавишамъ ту же мелодію. Когда пѣсня была спѣта, предсѣдатель далъ знакъ двумъ джентльменамъ, сидѣвшимъ съ правой и съ лѣвой стороны отъ него, и они спѣли дуэтъ, покрытый апплодисментами.
Изъ сидѣвшей кругомъ стола группы очень выдѣлялись нѣкоторыя весьма любопытныя лица. Во первыхъ, самъ предсѣдатель, хозяинъ трактира, грубый, тяжеловѣсный мужчина, который во время пѣнія вращалъ туда и сюда глазами и, не смотря на то, что самъ предавался веселью, видѣлъ все, что дѣлалось кругомъ него, и слышалъ все, что говорилось. За нимъ слѣдовали пѣвцы, которые съ равнодушіемъ истыхъ профессіоналовъ выслушивали комплименты, чокаясь съ протянутыми къ нимъ стаканами своихъ поклонниковъ, фигуры которыхъ, носившія печать всевозможныхъ пороковъ и преступленій, невольно привлекали вниманіе своей отталкивающей внѣшностью. Пронырливость, жестокость и пьянство на всѣхъ ступеняхъ ихъ развитія яркими красками были написаны на нихъ. А женщины? Нѣкоторыя, несмотря на молодость, потеряли уже свою свѣжесть и поблекли; другія лишились даже женскаго облика и представляли собою живое олицетвореніе разврата и преступленія; были между ними дѣвушки, молодыя женщины и дѣвочки въ первомъ расцвѣтѣ жизни, представлявшія самую мрачную и тяжелую часть этой картины.
Феджинъ, котораго все это ничуть не волновало, окинулъ взоромъ всѣ сидѣвшія за столомъ лица, но не нашелъ, повидимому, того, которое искалъ. Когда, наконецъ, ему удалось привлечь на себя вниманіе предсѣдателя, онъ сдѣлалъ ему едва замѣтный знакъ и вышелъ изъ комнаты такъ же тихо, какъ и вошелъ.
— Чѣмъ могу служить вамъ, мистеръ Феджинъ? — спросилъ предсѣдатель, выйдя къ нему на площадку. — Не хотите ли присоединиться къ намъ? Всѣ будутъ рады видѣть васъ.
Еврей нетерпѣливо покачалъ головою и спросилъ шепотомъ:
— Здѣсь «онъ»?
— Нѣтъ, — отвѣчалъ предсѣдатель.
— Никакихъ новостей о Барнеѣ? — продолжалъ еврей.
— Нѣтъ, — отвѣчалъ хозяинъ трактира. — Онъ не покажется, пока все не успокоится. Дѣло въ томъ, что за ними слѣдятъ, и стоитъ имъ чуть-чуть шевельнуться, какъ ихъ накроютъ. Все благополучно, и Барней цѣлъ и невредимъ, какъ я слышалъ. Пари готовъ держать, что Барней выскочитъ. Предоставьте его самому себѣ.
— А «онъ» придетъ сегодня вечеромъ? — спросилъ еврей, дѣлая удареніе на словѣ онъ.
— Монксъ? — спросилъ хозяинъ.
— Тсс!.. — сказалъ еврей. — Да.
— Разумѣется, — отвѣчалъ хозяинъ, вынимая золотые часы изъ кармана. — Я ждалъ его раньше. Подождите минуточекъ десять, онъ…
— Нѣтъ, нѣтъ, — сказалъ еврей, который не смотря на все свое нетерпѣніе видѣть того, кого ждалъ, былъ даже радъ, что онъ не пришелъ. — Скажите ему, что я приходилъ, и пусть онъ придетъ ко мнѣ вечеромъ… Нѣтъ, лучше завтра. Такъ какъ его нѣтъ здѣсь, то можно и завтра.
— Хорошо, — отвѣчалъ хозяинъ. — Ничего больше?
— Ни слова, — отвѣчалъ еврей, спускаясь съ лѣстницы.
— Слушайте, теперь бы какъ разъ самое удобное время для покупки, — хриплымъ шопотомъ сказалъ хозяинъ, перевѣшиваясь черезъ перила. — Тамъ у насъ Филъ Баркеръ; онъ такъ пьянъ, что любой мальчишка проведетъ и выведетъ его.
— Не до Филя Баркера теперь, — сказалъ еврей. — Филю будетъ еще работа, пока мы покончимъ съ нимъ. Идите обратно къ вашей компаніи и пожелайте имъ жить повеселѣе… пока еще живется. Ха, ха, ха!
Хозяинъ отвѣтилъ такимъ же смѣхомъ и затѣмъ вернулся къ своимъ гостямъ. Не успѣлъ еврей остаться одинъ, какъ лицо его приняло прежнее выраженіе тревоги и безпокойства. Послѣ небольшого размышленія онъ позвалъ извозчика и приказалъ ему ѣхать въ Бетнелъ-Гринъ. Онъ отпустилъ его, не доѣзжая четверти мили до резиденціи мистера Сайкса и остальное пространство прошелъ пѣшкомъ.
— Ну, милая, — бормоталъ еврей, стуча въ дверь, — если ты задумала какую-нибудь игру, то какъ ты ни хитра, а я все вывѣдаю отъ тебя.
Женщина, встрѣтившая его, сказала, что Нанси у себя въ комнатѣ. Феджинъ поднялся тихонько по лѣстницѣ и вошелъ безъ всякаго предупрежденія. Дѣвушка была одна; она сидѣла у стола, положивъ на него голову съ распущенными кругомъ нея волосами.
— Она, вѣроятно, пьяна, — подумалъ еврей;- а можетъ быть опечалена чѣмъ-нибудь.
Онъ повернулся, чтобы закрыть дверь; дѣвушка услыхала это и подняла голову. Она пристально взглянула на еврея и когда спросила, нѣтъ ли какихъ новостей, онъ разсказалъ ей все, что слышалъ отъ Тоби Крекита. Выслушавъ разсказъ, она приняла прежнее положеніе и не отвѣчала ни единаго слова. Съ нетерпѣніемъ оттолкнула она отъ себя свѣчу, сдѣлала нѣсколько нервныхъ движеній и топнула ногой о полъ, вотъ и все.
Во время этого молчанія еврей съ тревогой оглянулъ всю комнату, какъ бы желая убѣдиться, нѣтъ ли гдѣ какихъ либо признаковъ возвращенія Сайкса. Довольный, повидимому, своимъ осмотромъ, онъ кашлянулъ раза два, три и сдѣлалъ попытку начать разговоръ; но дѣвушка сидѣла неподвижно, какъ камень, и ни однимъ словомъ не поддержала его. По прошествіи нѣкотораго времени онъ сдѣлалъ вторую попытку и на этотъ разъ, потирая руки, обратился къ ней въ болѣе примирительномъ тонѣ.
— Какъ ты думаешь, милая, гдѣ теперь долженъ быть Билль?
Дѣвушка невнятно пробормотала, что она не знаетъ и по тону ея голоса было слышно, что она плачетъ.
— А мальчикъ-то! — сказалъ еврей, стараясь увидѣть ея лицо. — Бѣдное дитя! Бросили въ канаву, Нанси! Подумай только!
— Ребенку, — сказала дѣвушка, подымая голову, — гораздо лучше тамъ, чѣмъ у насъ. Только бы чего не приключилось Биллю, а то я буду рада, если онъ умеръ тамъ въ канавѣ и косточки его сгніютъ тамъ.
— Что? — крикнулъ еврей съ удивленіемъ.
— Да, буду рада, — отвѣчала дѣвушка, спокойно выдерживая его взглядъ. — Буду рада не видѣть его передъ своими глазами и знать, что худшее уже миновало. Я не въ силахъ больше выносить его присутствія. Когда я вижу его и всѣхъ васъ, все внутри меня переворачивается.
— Ну!.. — сказалъ еврей. — Ты пьяна?
— Пьяна? — воскликнула дѣвушка. — Не ваша вина въ томъ, что я не пьяна. Точно вы когда либо имѣли что-нибудь противъ того, чтобы я была пьяна… кромѣ настоящей минуты. Вы недовольны этимъ, конечно.
— Недоволенъ! — отвѣчалъ взбѣшенный еврей. — Мнѣ очень не нравится твое поведеніе.
— Постарайтесь измѣнить его, — сказала дѣвушка со смѣхомъ.
— Измѣнить его! — воскликнулъ еврей, окончательно выведенный изъ себя упрямствомъ дѣвушки и неудачами этой ночи. — Я измѣню его! Слушай меня, шлюха ты этакая! Слушай! Достаточно мнѣ будетъ оказать шесть словъ, чтобы погубить твоего Сайкса… Это такъ же вѣрно, какъ если бы я собственными пальцами своими сдавилъ его бычачью шею. Если онъ вернется домой безъ мальчика, если онъ не достанетъ мнѣ его живымъ или мертвымъ, убей его сама, если не хочешь, чтобы онъ попалъ въ руки палача… Убей въ ту же минуту, какъ онъ войдетъ къ тебѣ… не то будетъ поздно.
— Что это значитъ? — невольно воскликнула дѣвушка.
— Что все это значитъ? — продолжалъ еврей, доведенный до безумія. — Мальчикъ этотъ стоитъ сотни фунтовъ, и я никакого желанія не имѣю терять то, что случай бросилъ мнѣ на моемъ пути… и изъ-за кого? Изъ-за шайки какихъ-то пьяницъ, которыхъ я могу отправить на висѣлицу, стоитъ только мнѣ свистнуть. Чувствовать себя связаннымъ съ чортомъ, которому стоитъ только захотѣть, который имѣетъ возможность…
Задыхаясь отъ волненія, еврей не въ силахъ былъ больше произнести ни слова, и этого было достаточно, чтобы потокъ нахлынувшаго на него бѣшенства сразу остановился. Еще минуту назадъ руки его были судорожно сжаты, глаза выпучены, лицо было мертвенно блѣдное отъ волненія; теперь же онъ упалъ въ кресло, дрожа всѣмъ тѣломъ отъ страха, что сказалъ лишнее. Спустя минуту онъ взглянулъ въ сторону дѣвушки и нѣсколько успокоился, видя, что она по прежнему сидитъ неподвижно у стола.
— Нанси, милая, — сказалъ онъ обычнымъ своимъ голосомъ. — Ты слышала то, что я говорилъ?
— Ахъ, отстаньте вы отъ меня, Феджинъ, — отвѣчала дѣвушка, поднимая голову. — Не сдѣлалъ Вилль теперь, сдѣлаетъ въ другой разъ. Много и безъ того поработалъ для васъ, поработаетъ еще больше. Не сдѣлалъ, значитъ не могъ. Ну и полно объ этомъ.
— А какъ же мальчикъ, моя милая? — спросилъ еврей нервно потирая себѣ руки.
— Мальчику отъ своей судьбы не уйти, — отвѣчала Нанси. — Опять таки говорю, я надѣюсь, что онъ умеръ и избавился отъ своей несчастной жизни и вашихъ рукъ… Только бы съ Виллемъ ничего не приключилось. Если Тоби вышелъ чистымъ, выйдетъ и Вилль. Онъ стоитъ двухъ Тоби.
— А относительно того что я сказалъ? — продолжалъ еврей, — не спуская съ нея глазъ.
— Хотите, чтобы я что-нибудь сдѣлала, такъ повторите, — отвѣчала Нанси. — Если дѣйствительно нужно сдѣлать что-нибудь, подождите до завттра. Вы меня немножко расшевелили, а теперь я опять одурѣла.
Феджинъ предложилъ ей еще нѣсколько вопросовъ съ цѣлью удостовѣриться въ томъ, замѣтила ли дѣвушка его неосторожность, но она отвѣчала ему такъ спокойно и такъ равнодушно относилась ко всѣмъ его пристальнымъ взглядамъ, что онъ окончательно убѣдился въ томъ, что она пьяна. Нанси дѣйствительно пила и не представляла въ этомъ смыслѣ исключенія среди питомцевъ еврея женскаго пола, которыхъ, начиная съ раннихъ лѣтъ, не только не останавливали, а напротивъ пріучали къ этому. Неряшливый видъ ея и запахъ спирта, пропитавшій комнатную атмосферу вполнѣ подтверждали предположеніе еврея; когда же она послѣ выраженныхъ ею выше чувствъ, впала снова въ какое-то полубезсознательное состояніе и стала безсвязно говорить о томъ, что не слѣдуетъ упоминать о смерти, что мало ли какія бываютъ ссоры между леди и джентльменами, которые живутъ вмѣстѣ, но это не мѣшаетъ имъ чувствовать себя счастливыми, — то мистеръ Феджинъ, человѣкъ опытный въ этомъ дѣлѣ, рѣшилъ окончательно, что она пьяна.
Успокоившись этимъ открытіемъ и довольный тѣмъ, что ему за одинъ разъ удалось разсказать Нанси все, что онъ слышалъ сегодня вечеромъ, и затѣмъ собственными глазами убѣдиться въ томъ, что Сайксъ не вернулся, онъ отправился домой, оставивъ дѣвушку спящей въ томъ же положеніи, въ какомъ онъ ее засталъ.
Былъ почти часъ по полуночи. На дворѣ было такъ темно и такъ холодно, что Феджинъ не имѣлъ никакого желанія гулять по улицѣ. Вѣтеръ, разгонявшій съ улицы туманъ, прогонялъ и прохожихъ, которые спѣшили домой, чтобы скрыться отъ непогоды. Вѣтеръ дулъ прямо съ той стороны, куда шелъ еврей, и при всякомъ сильномъ порывѣ его онъ дрожалъ и ежился отъ холода.
Онъ дошелъ уже до угла своей улицы и опустилъ руку въ карманъ, чтобы достать ключъ отъ двери, когда изъ подъѣзда, находившагося въ тѣни, вышелъ какой-то человѣкъ и, перейдя улицу, подошелъ незамѣтно къ нему.
— Феджинь! — шепнулъ онъ ему на ухо.
— Ахъ! — сказалъ еврей, быстро обернувшись, — это вы…
— Да, отвѣчалъ незнакомецъ. — Вотъ уже два часа, какъ я брожу здѣсь. Гдѣ вы были, чортъ возьми!
— Ходилъ по вашимъ дѣламъ, мой милый, — отвѣчалъ еврей съ недовольнымъ видомъ. — По вашимъ дѣламъ шлялся всю ночь.
— О, разумѣется, — сказалъ незнакомецъ съ язвительной усмѣшкой. — Ну, и что же вы узнали?
— Ничего хорошаго, — отвѣчалъ еврей.
— Ничего и худого, надѣюсь? — сказалъ незнакомецъ, всматриваясь въ лицо еврея.
Еврей покачалъ головой и собирался уже отвѣтить, когда незнакомецъ остановилъ его и направился къ дому, говоря, что такія вещи, о которыхъ онъ хочетъ ему передать, несравненно лучше говорить подъ крышей дома; къ тому же у него кровь застыла отъ такого долгаго пребыванія на вѣтрѣ, который продуваетъ насквозь.
У еврея былъ такой видъ, какъ будто бы онъ хотѣлъ извиниться передъ своимъ посѣтителемъ въ томъ, что не можетъ принять его въ такой поздній часъ, и онъ даже пробормоталъ что-то о томъ, что у него нѣтъ огня, но незнакомецъ снова повторилъ свое требованіе войти въ домъ, такъ что еврей открылъ дверь и просилъ потише запереть ее, пока онъ принесетъ свѣчу.
— Здѣсь темно, какъ въ могилѣ, - сказалъ незнакомецъ, ощупью двигаясь впередъ. — Скорѣе.
— Закройте дверь, — шепнулъ Феджинъ съ другого конца корридора. Не успѣлъ онъ этого сказать, какъ дверь захлопнулась съ громкимъ шумомъ.
— Это не моя вина, — сказалъ незнакомецъ, пробуя идти дальше. — Или вѣтеръ закрылъ ее или она сама захлопнулась, что-нибудь изъ двухъ. Несите скорѣе свѣчу или я размозжу себѣ голову въ этой проклятой дырѣ.
Феджинъ осторожно спустился въ кухню по ступенькамъ лѣстницы и скоро вернулся со свѣчей въ рукахъ и сообщилъ, что Тоби Крекитъ спитъ въ задней комнатѣ, а мальчики въ передней. Онъ поднялся по лѣстницѣ и пригласилъ незнакомца слѣдовать за собой.
— Все, что нужно, мы можемъ говорить здѣсь, — сказалъ еврей, отворяя дверь, ведущую въ первый этажъ. — Такъ какъ въ ставняхъ здѣсь есть дыры, а мы никогда не показываемъ огня нашимъ сосѣдямъ, то свѣчу мы оставимъ на лѣстницѣ. Вотъ такъ!
Съ этими словами еврей спустился немного и поставилъ свѣчу на ступеньку лѣстницы, какъ разъ противъ дверей комнаты. Затѣмъ они вошли въ комнату, гдѣ не было никакой мебели, кромѣ сломаннаго кресла и дивана или кушетки безъ обивки. Незнакомецъ сѣлъ на этотъ диванъ съ видомъ человѣка утомленнаго, а еврей придвинулъ кресло и сѣлъ противъ него. Въ комнатѣ было не совсѣмъ темно; дверь оставалась полуоткрытой и свѣтъ отъ стоявшей на лѣстницѣ свѣчи слабо отражался на противоположной стѣнѣ.