– Но что такое, Верн?

— Ты отдал мне единственный образец, о котором мы знаем. Но если мы не знаем о других, из этого не следует, что их не существует. Я больше года терплю твою дурь. Твою уверенность, что весь мир перед тобой в ответе. Твое праведное негодование, которым ты орудуешь как дубиной. Но больше я терпеть не буду. А знаешь почему?

– То, что мы готовимся к съезду республиканской партии, и клянусь – мы уже не пропустим больше в президенты никакого длиннолицего профессора. Нам нужна круглолицая физиономия вроде нас с тобой, Джим. Сейчас я специально для того еду в Чикаго.

Холден мотнул головой, не решаясь заговорить, чтобы голос не сорвался на писк.

– Ты имеешь кого-нибудь в виду?

— А потому, — продолжал Фред, — что я, черт побери, босс. Я здесь командую. Ты был весьма полезен и мог бы еще пригодиться. Но сейчас у меня на руках довольно дел и без твоих крестовых походов за мой счет.

– Я веду переговоры с одним типом из Огайо – Барни Брокуэем, он ведет дела этой партии. Он советует нам остановить выбор на сенаторе Гардинге. Это высокого роста малый, очень представительный, хороший оратор и человек, которому можно верить (он был губернатором) и который умеет слушать то, что ему говорят. Брокуэй думает, что они сойдутся на двух-трех миллионах. А одновременно наладит дела и с секретарем внутренних дел.

— Та-ак, — протянул Холден.

– Понимаю, – сказал мистер Росс, которому не нужно было никаких дальнейших объяснений.

— Так что ты уволен. Этот контракт был последним. Я закончу ремонт «Роси» и расплачусь с тобой — я не нарушаю договора. Но, полагаю, у нас уже достаточно кораблей, чтобы патрулировать наше небо без твоей помощи, а если и не хватит, я как-нибудь обойдусь без тебя.

— Уволен, — проговорил Холден.

– Я там наметил один участок. Обхаживал его все эти последние десять лет и могу сказать, что это не участок, а своего рода чудо! «Эксцельсиор-Пет» пробурил на нем две пробные скважины, но они их закрыли и дело замяли. Об этом упоминалось только в одном правительственном отчете, но печатать его не разрешили, и он остался в единственном экземпляре, которого достать нигде нельзя. А я все-таки его получил – для меня украли одну копию! Оказывается, там около сорока тысяч акров сплошных пластов нефти.

— А теперь убирайся из моего кабинета, пока я не решил и «Роси» отобрать. В нем уже больше частей с Тихо, чем с Марса. Думаю, я мог бы доказать, что корабль принадлежит мне.

– Но как ты сможешь взять все это от «Эксцельсиора»?

– Правительство взяло себе весь этот участок, предполагая сделать его собственностью Морского ведомства. Но какой от него будет прок Морскому ведомству, если все эти богатства не будут правильно разрабатываться? Эти идиоты думают, что вы можете бурить скважины и ставить обсадные трубы в то самое время, когда конгресс голосует объявление войны. Нет! Пустите нас туда, и мы добудем нефть в таком количестве, что продадим ее Морскому ведомству столько, сколько только ему понадобится.

Холден попятился к двери, гадая, насколько серьезна эта угроза. Фред смотрел на него, но не двигался с места. У самой двери Холдена догнали слова Фреда:

Это была как раз российская точка зрения, и потому спорить ни о чем не пришлось. Мистер Росс только рассмеялся и сказал:

— Это не я.

– Тебе нужно как можно лучше себя обеспечить, Вернон, заручиться покровительством еще и генерал-прокурора.

На долгий миг их взгляды встретились.

– Я уже об этом подумал, – сказал тот. – Но дело в том, что Барни Брокуэй сам будет генерал-прокурором. Это входит в его условие с Гардингом.

— Не я, — повторил Фред.

В эту минуту мистер Роско вспомнил о Банни, сидевшем с книгой в руках у окна и делавшем вид, что читает, и сказал:

— Ладно, — сказал Холден и закрыл за собой дверь.

– Я надеюсь, что наш юный большевик, конечно, поймет, что все это не предмет беседы с товарищами и с кем бы то ни было вообще.

Когда сомкнувшиеся створки отгородили его от Фреда, Холден с протяжным выдохом привалился к стене коридора. В одном Фред был прав: он слишком долго оправдывал свои действия страхом. «Праведное негодование, которым ты орудуешь как дубиной»! Он видел, как человечество чуть не покончило с собой по собственной глупости, и это потрясло его до глубины души. Все месяцы после Эроса он жил на страхе и адреналине.

– Банни был всегда в курсе моих дел, – поспешил сказать мистер Росс. – С тех самых пор, когда он был ростом с кузнечика. Ну значит, так, Верн. Я пришлю тебе чек, как только все будет готово.

Но это не оправдание. Уже не оправдание.

IV

Он потянулся за терминалом, чтобы вызвать Наоми, и тут в голове словно щелкнул выключатель. «Я уволен!»

Солнце садилось, и мистеру Роско настало время уезжать. Но прежде он успел еще плотно пообедать. За обедом, когда подали мороженое и кофе, он бросил на стол свою салфетку, с довольным видом потянулся на стуле, удобнее примостился к его спинке, достал сигару и, устремив свои хитрые глаза на Банни, сидевшего за столом против него, сказал:

– Джим-младший, хочешь, я сейчас скажу, что я о тебе думаю?

Целый год он был связан контрактом с Фредом. Станция Тихо стала их базой. Сэм трудилась, латая «Роси», не меньше Амоса. Все это осталось позади. Им придется самим искать себе работу, порты, ремонтников. Нет больше покровителя, чтобы держать их за ручку. Впервые за очень долгий срок Холден стал по-настоящему независимым. Ему придется зарабатывать на жизнь себе, кораблю и команде. Холден замер, прислушиваясь к ощущениям.

– Пожалуйста, скажите, – почтительным тоном ответил Джим-младший.

Это было великолепно!

– Ты очень милый мальчуган, но чересчур серьезный, черт возьми! Вы оба – и ты, и твой отец – недостаточно легко относитесь к жизни. И тебе непременно нужно немного развлечься… У тебя есть какая-нибудь девочка, мальчуган?

– В данный момент нет, – ответил Банни, слегка краснея.

Глава 33

– Я так и думал. А как раз это-то тебе и необходимо. Необходимо иметь хорошую девочку, которая развлекала бы тебя и заботилась о тебе. Не подумай, конечно, что я имею в виду каких-нибудь «джаз-беби», – нет, тебе нужна такая, у которой было бы немножко разума в голове, вроде моей Аннабели. Ты знаешь Аннабель Эймс?

Пракс

– Я никогда с ней не встречался, но, разумеется, видел ее много раз.

Амос сидел, подавшись к нему всем телом. От присутствия этого великана комната словно уменьшилась, запахом алкоголя и табака от него веяло, как жаром от огня, зато лицо было ласковым, как никогда.

– Видел ее в «Мадам Ти-Зи», надеюсь? Вот это картина, черт побери! Единственная из всех, которая вернула мне часть тех денег, которые я на нее затратил. Так вот, эта девочка заботится обо мне, как о сыне. Если бы она была здесь, я уж, конечно, не выпил бы всего этого пива, можешь быть уверен. Непременно приходи как-нибудь ко мне, и Аннабель найдет для тебя девочку. У нас их так много… И не какую-нибудь кляксу, а с огоньком, такую, с какой будет весело. Она любит устраивать такого рода дела и никогда не бывает так счастлива, как когда ей удается найти подходящую парочку, посадить в клетку двух влюбленных пичужек… И отчего бы тебе сейчас со мной не поехать?

— Не знаю, что делать, — говорил Пракс. — Просто не знаю. Все это — моя вина. Никола просто… она совсем потеряла себя и так сердилась. Я просыпался, смотрел на нее и видел, что она в ловушке. И понимал, что Мэй предстоит расти рядом с ней, вот такой. И стараться заслужить мамину любовь, когда Никола только и думала, как бы отсюда вырваться. Вот я и решил, что это лучший вариант. Понимаешь, когда она заговорила об уходе, я был готов. А Мэй… когда мне пришлось сказать Мэй, что…

– Мне нужно быть послезавтра в университете, – сказал Банни.

Пракс уронил голову и закачался взад-вперед, закрыв лицо ладонями.

– Но во всяком случае ты непременно приезжай. И отца с собой тащи. Ему тоже нужно будет найти девочку… Я много раз ему об этом говорил. У тебя нет еще девочки, Джим? А? Черт побери! Он, кажется, покраснел?! Ни дать ни взять старая дева в штанах! А ведь я бы мог порассказать мальчугану кое-что о тебе, как ты думаешь, Джим? А? Старый шалун!

— Опять поплохело, док?

С этим словами великий человек встал со стула, хлопнул мистера Росса по спине и залился смехом.

— Нет, я в норме. Не окажись я плохим отцом, она бы сейчас была здесь.

Выходки, подобные этой, установили за Верноном Роско репутацию человека «с обширным сердцем». Но он, по-видимому, действительно почувствовал симпатию к Банни и был озабочен мыслью доставить ему какие-нибудь развлечения в жизни.

— Это ты про жену или про малышку?

– Поскорей приезжай ко мне, мальчуган, – сказал он опять, когда уже садился в свой великолепный лимузин. – Ты увидишь, что можно сделать из деревенской природы. И уговори своего отца. Приезжайте вместе.

— Мне нет дела до Николы. Если бы я не оставил Мэй. Если бы побежал за ней сразу, как объявили тревогу. Если бы не задержался в куполе. И чего ради? Из-за растений! Они все равно погибли. У меня оставалось одно, но я и его потерял. А я мог бы успеть туда. Нашел бы ее. Я бы…

Банни обещал непременно приехать, и автомобиль с мягким шумом покатился по дороге, залитой лунным светом. Громкий смех мистера Роско прозвучал еще раз и замер в воздухе.

— Ты же знаешь, что ее уже не было, когда началась заваруха.

Пракс покачал головой. Он не желал принимать оправданий.

– До скорого, мальчуган!

— А теперь? У меня появился шанс, я выбрался. Достал немного денег. И сглупил. Для нее это был последний шанс, а я сглупил.

V

— Н-да, вижу, тебе это в новинку, док.

Банни вернулся в дом и, войдя в кабинет отца, запер за собою дверь.

— Она заслуживала лучшего отца. Она была такой хорошей… такой хорошей девочкой.

– Папа, ты серьезно думаешь поступить с этими деньгами так, как советует мистер Роско?

Тут Амос впервые коснулся его. Широкая ладонь обхватила плечо от ключицы до лопатки и заставила Пракса распрямиться. Глаза у Амоса не просто покраснели: белки были расчерчены красными прожилками, как мрамор. В горячем дыхании бились все ароматы, о каких мечтает усталый моряк, ненадолго отпущенный на берег. Но голос звучал ровно и трезво.

– Конечно, сынок, очень серьезно. А почему бы нет?

— У нее отличный папка, док. Тебе не плевать, а это уже много.

Мистер Росс был, казалось, очень удивлен вопросом сына. Подобного рода вопросы его всегда очень удивляли, но вы никогда не могли бы с уверенностью сказать, было ли это удивление деланым или искренним. Это потому, что старик был хитер, как дьявол, и иногда хитрил даже с теми, кого глубоко и искренно любил.

Пракс сглотнул. Он устал быть сильным, устал лелеять надежду, проявлять решимость и готовиться к худшему. Он больше не хотел оставаться самим собой, он вообще никем не хотел быть. Рука Амоса удерживала его, как причальный зажим, не давая уплыть в темноту. А он только и хотел, чтобы его отпустили.

– Папа, вы собираетесь с мистером Роско купить президентство Соединенных Штатов? Да?

— Ее нет, — сказал Пракс. Это представлялось достойным предлогом. И объяснением. — Они забрали ее у меня, и я не знаю, кто они, и не могу ее вернуть, и ничего не понимаю.

– Если ты непременно хочешь называть это такими словами…

— Еще не все потеряно.

– Но ведь это так и есть на самом деле, папа!

Пракс кивнул: не потому, что утешился, а потому что знал — в таких случаях положено кивать.

– Если желаешь, то можно сказать и так. Но можно сказать и иначе: что мы желаем оградить себя от соперников, которые хотят вырвать из наших рук наше дело, наш заработок. Если мы не будем вмешиваться в политику, то, проснувшись на другой день после выборов, мы узнаем, что мы – конченые люди. Сейчас на востоке кучка людей собрала два миллиона, чтобы провести в кандидаты генерала Леонарда Вуда… Что ты на это скажешь?

— Мне никогда ее не найти.

— Ошибаешься.

Банни понял, что это был вопрос из области риторики, и потому ничего на него не ответил.

Дверь прогудела и сдвинулась, пропустив Холдена. Пракс не сразу понял, что изменилось, но что-то явно случилось, что-то с ним произошло. Лицо, одежда остались теми же, но… Пракс почему-то вспомнил лекцию по метаморфозу.

– Но ведь это такая гнусная игра, папа!

— Привет, — сказал Холден, — все гладко?

– Я знаю. Но вести игру иначе нельзя. Без сомнения, я могу покончить теперь же со всеми этими делами. У меня останется достаточно на жизнь. Но мне совсем не нравится, чтобы меня другие отстраняли от моего дела.

— Малость потряхивает, — признался Амос. Пракс видел в его лице отражение собственного смятения. Оба уловили превращение, и оба не понимали, в чем дело. — Никак, кэп, тебя напоили?

— Нет, — сказал Холден.

– Но разве нам мало своего собственного дела, папочка?

— Я имел в виду — напиться было бы недурно, — сказал Амос, — просто мне не так представлялась…

— Меня не напоили, — перебил Холден, — а уволили.

Этот вопрос Банни задавал отцу уже не в первый раз.

— Только тебя или всех нас?

– Нет, сынок, об этом говорить не приходится. Все вместе они сильнее нас. Они нам дохну́ть не дадут. Они устроят нам блокаду в наших рафинериях, на рынках, в банках. Я тебе раньше не говорил об этом, потому что все это тебя только бы расстраивало, но теперь я скажу, что в нашем деловом мире для отдельных «маленьких людей» больше места нет. Ты думаешь, что я большой человек, потому что у меня двадцать миллионов, а я думаю, что Верн – большой человек, потому что у него пятьдесят миллионов. Но тут есть «Эксцельсиор-Пет», соединяющий в себе тридцать или сорок компаний, работающих как один человек, и это составляет биллион долларов против наших двадцати. А потом «Виктор» – триста или четыреста миллионов, и все банки, а за ними и все страховые компании. И можем ли мы, отдельные личности, им противостоять? Как ты думаешь? «Великая пятерка» никогда не даст нам вести никакого дела.

— Всех.

– И власти не могут в это вмешаться?

— Ага, — сказал Амос и, поразмыслив минуту, дернул плечом. — Ну что ж…

– Тут тысяча разных тонких, сложных махинаций, сынок. И о многих ты уже сам знаешь. Каким способом мы доставляем вовремя на места все наши обсадные трубы? А все остальное? Вспомни, как обстояло дело с участком Парадиз. Разве я мог бы добиться такой быстрой и удачной его разработки, если бы не заплатил Джейку Коффи? Разве я и Верн достигли бы того, чего мы достигли, если бы мы не провели в обществе этого Коффи несколько часов и с ним как следует не столковались? И вот теперь происходит, в сущности, совершенно то же самое, с той только разницей, что мы, сделавшись более крупными нефтепромышленниками, ведем игру в национальном масштабе, – вот и все. Если Верну, мне, Питу О’Рейли и Фреду Орпану удастся получить тот участок, о котором говорил сегодня Верн, то вместо «Великой пятерки» в нефтяной игре будет принимать уже участие «Великая шестерка» или «Великая семерка». Вот и вся разница. И ты можешь быть уверен, сынок, что то, что делаем сейчас мы, – делали до нас все нефтепромышленники с самого того дня, как нефть стала входить в употребление, – ровно пятьдесят лет тому назад.

— Мне нужно поговорить с Наоми, но она сбрасывает мои вызовы. Ты не мог бы ее поискать?

Они перешли теперь на знакомую почву, которую Банни знал наизусть во всех ее подробностях.

Амос поджал губы, словно укусил лимон.

— Я не собираюсь устраивать ссору, — объяснил Холден. — Просто мы нехорошо расстались. Это я виноват и хочу загладить вину.

– Это очень хорошо – сидеть в своем кабинете и представлять себе, каким должен был бы быть мир, но это ровно ни к чему не ведет, сынок. Необходимо, чтобы была нефть. И мы – все те, которые знают, как лучше ее извлекать из недр земли, – мы только одни и можем ее получать в требуемом количестве. Ты слушаешь то, что говорят все эти социалисты и большевики, но – бог мой! – представь себе только, что правительство начнет покупать нефтяные земли само и будет их разрабатывать. Что из этого получится? Получится столько убытков, что все богатства Америки не в силах будут их возместить. Я нахожусь в самом центре этих дел, и мне очень удобно за всем наблюдать. И я великолепно знаю, что с каким бы предприятием вы ни обратились к правительству – это равносильно тому, как если бы вы решили закопать это предприятие на десять тысяч миль в землю. Ты говоришь о законах? Но существуют также и экономические законы, с которыми правительство не считается. И вот всякий раз, когда правительство делает какие-нибудь глупости, приходится отыскивать разные пути, чтобы эти глупости обходить, и деловых людей за это нельзя упрекать больше, чем каких бы то ни было вообще людей. Наш век – век нефти, и если вы попробуете затормозить, прекратить производство нефти, то это будет равносильно тому, как если бы вы попробовали запрудить Ниагарский водопад.

— Насколько я знаю, она торчит в баре, о котором нам в прошлый раз говорила Сэм. «Голубой цветочек». Но ты уж сам разбирайся, а я тут ни при чем.

— Ясное дело, — заверил Холден. — Спасибо.

Этот разговор отца с сыном был критическим моментом в их жизни. Много лет спустя, всякий раз, когда Банни вспоминал о нем, он упрекал себя. О, отчего, зачем он не положил тогда всему конец? Он сломил бы волю отца, если бы был достаточно энергичен и настойчив. Если бы он сказал: «Папа, я никогда на это не соглашусь, и если ты серьезно решил поступать так, как советует мистер Роско, то я отказываюсь от наследства и с этого дня не трону ни копейки из твоих денег. Я сумею найти себе заработок, а ты, если хочешь, можешь оставить все свои деньги Берти». Да, если бы он это сказал, мистер Росс отказался бы от этого плана. Это сделало бы ему смертельно больно, но он не принял бы участия в подкупе президентства, в назначении сенатора Гардинга.

Он уже собирался выйти, но остановился в дверях, словно только теперь очнулся.

Так почему же Банни этого не сделал? Это не было трусостью с его стороны, – он не знал еще жизни настолько хорошо, чтобы это могло его испугать. И хотя он никогда еще не заработал ни единого доллара, он был вполне искренно убежден, что смог бы найти себе дело, найти заработок, который дал бы ему тот комфорт, к которому он так уже привык. Объяснялось все это тем, что Банни никогда не мог делать людям больно. Это было выше его сил. И эту черту его характера и имел в виду Пол, когда называл его чересчур мягким. Он слишком легко становился на точку зрения других людей. Ему было вполне понятно и ясно, почему его отец и мистер Роско желали подкупить съезд республиканской партии. И точно так же, когда спустя какой-нибудь час он очутился в домике ранчо Раскома в обществе Пола, Бада Стоннера, Джека Деггана и остальных членов большевистского кружка, – он так же ясно понимал, почему им так хотелось, чтобы нефтяные рабочие сорганизовались, получили возможно лучшее образование и забрали себе нефтяные скважины его отца и мистера Роско.

— А что потряхивает? — спросил он. — Ты сказал: «Потряхивает…»

— Док хотел нанять частных сыщиков с Луны для поисков дочки. Не вышло, и он вроде как расстроен.

VI

Холден нахмурился. Пракс почувствовал, как от шеи к лицу приливает краска.

Банни вернулся в университет, и в то время как он заканчивал свой курс, республиканская партия устраивала в Чикаго свой съезд и тысячи делегатов и столько же газетных корреспондентов и специальных репортеров держали весь мир в курсе этого важного исторического момента. Участники съезда слушали речи, курили неимоверное количество табаку и выпивали неимоверное количество вин, доставляемых поставщиками запрещенных напитков. И в это же самое время в одной из комнат Блэкстонского отеля полдюжины крупных дельцов, контролирующих голосование, обсуждали свои дела. Во всех тех миллионах слов, которые телеграф приносил съезду, имени Вернона ни разу не упоминалось. Но члены его свиты находились в отеле, и в силу этого он мог делать те именно предложения, какие требовались, и платить своими чеками тем именно людям, какие были нужны для того, чтобы в конце концов, после целого ряда острых переживаний и волнений, поддержка генерала Леонарда Вуда начала неожиданно колебаться и в результате нового голосования Уоррен Гамалиел Гардинг из Огайо сделался носителем знамени республиканской партии.

— Вроде бы мы ищем малышку? — с некоторым недоумением сказал Холден.

— Док этого не понял.

Занятия в университете закончились. Григорий Николаев отправился в Сан-Франциско, где устроился на одном из тех судов, которые занимались ловлей лососей у берегов Аляски, а Рашель Мензис с братом и еще тремя студентами-евреями наняли старый «форд» и отправились на сбор плодов, переезжая с места на место, ночуя на открытом воздухе и собирая абрикосы, персики, сливы и виноград для торговцев фруктами. Банни был одним из всей группы красных, которому не предстояло работать ни одного дня в течение всего лета и который один из всех не знал, что с собою делать.

— А-а. — Холден повернулся к Праксу. — Мы ищем твою дочь, никого больше нанимать не нужно.

— Я не смогу вам заплатить, — возразил Пракс. — Все мои счета остались в системе Ганимеда, и, даже если сохранились, я не имею к ним доступа. У меня ничего нет, кроме того, что дают мне люди. Может, я сумею набрать около тысячи долларов ООН. Этого хватит?

В прежние времена всякий раз, когда он и его отец занимались бурением новой скважины, Банни деятельно помогал рабочим. Тогда он был еще мальчуганом, и рабочие его любили. Но теперь он был уже совершеннолетним юношей, и самая работа производилась в таком большом масштабе и так все было строго налажено, что приспособить себя к чему-нибудь ему было уже невозможно. Банни не мог даже ухаживать, как прежде, за цветами, не нарушая этим прав садовника и не вторгаясь в сферу его деятельности.

— Нет, — казал Холден. — Такие деньги не покроют и недельного расхода воздуха, о воде уж не говорю. Придется этим заняться.

Это был мир, в котором одни люди все время работали, а другие все время развлекались. Работать все время было скучно и тяжело, и никто не стал бы этого делать, если бы его не заставляла нужда. Развлекаться все время тоже было скучно, и те, кто это делал, никогда не говорили ничего такого, что Банни было бы интересно слушать. Они говорили о своих развлечениях с такою же важностью, как если бы это было какое-нибудь серьезное дело. Состязания в теннис, состязания в гольф, в поло – все это представляло собой разные сложные пути для достижения одной только цели – поймать в поле маленький мячик. Вполне понятно и естественно побегать за мячиком, когда вы чувствуете потребность в моционе и отдыхе от занятий, но смотреть на это как на главное занятие вашей жизни, отдавать ему все ваше время и все ваши помыслы, относиться к нему с благоговением, читать и писать по этому вопросу целые книжки и вести бесконечные беседы и споры, – этого Банни никогда не мог понять. Он смотрел на всех этих великовозрастных мужчин и женщин в их строго обдуманных, приготовленных для этой цели спортивных костюмах, как на каких-то маньяков, как на людей, занимающихся самогипнозом и поставивших себе целью убедить себя в том, что та жизнь, которую они ведут, доставляет им удовольствие.

Он склонил голову к плечу, словно вслушиваясь в звучащие для него одного слова.

— Я уже связался с бывшей женой, — сказал Пракс, — и с родителями. Не знаю, к каким людям еще обратиться.

VII

— Может, ко всем? — предложил Холден.



Вскоре на горизонте Банни снова появилась Берти и снова попробовала втянуть брата в тот мир развлечений, которому он принадлежал по праву своего богатства. Отношения свои с Элдоном Бердиком Берти окончательно порвала. Он был «глуп как пробка», объявила она брату, и вдобавок всегда желал, чтобы все делали по-его. Теперь у Берти было нечто другое в виду, и это нечто – весьма, очевидно, трудно достижимое и неверное, раз она нашла возможность посвятить в это дело его, Банни. Дело касалось теперь Чарли, единственного сына незадолго перед тем умершего Августа Нормана – основателя общества «Западная сталь». «Немножко дикий по натуре, – сказала Берти, – но такой обаятельный и богатый, как Крез!» Из родных у него никого не было, кроме матери, довольно глупой особы, старающейся казаться молодой и интересной, одевавшейся как какая-нибудь инженю и перенесшей недавно какую-то сложную лицевую операцию, которая должна была навсегда застраховать ее от морщин.

«Я — Джеймс Холден, — говорил капитан на широком экране в пилотской кабине „Росинанта“, — и я обращаюсь к вам за помощью. Четыре месяца назад, за несколько часов до атаки на Ганимеде, из группы дневного пребывания похитили маленькую девочку, страдающую опасным для жизни врожденным заболеванием. В последовавшем хаосе…»

Алекс остановил запись.

Норманам принадлежала самая великолепная яхта на всем побережье, и они очень просили Берти познакомить с ними брата. И почему ему не поехать и ей не помочь, что ему, с его внешностью и положением, было совсем нетрудно.

Пракс хотел сесть прямо, но кресло второго пилота провернулось под ним на шарнирах, и он остался лежать.

— Не знаю, — протянул Алекс. — На зеленом фоне у него этакий мучнистый оттенок, как тебе кажется?

Банни подумал, что его сестре приходилось действительно нелегко, если она нашла нужным прибегнуть к помощи его светских достоинств, весьма сомнительных с его точки зрения. И он решил поехать, и всю дорогу Берти читала ему проповеди, прося ни единым словом не заикаться о своих большевистских идеях и в том случае, если они упомянули бы о происшествии в Тихоокеанском университете, отнестись к этому легко, обратив все дело в шутку. Банни успел уже убедиться, что такой взгляд свойствен большинству людей, а Чарли Норман очень облегчал ему задачу, так как он был одним из тех блестящих светских юношей, которые всегда находят сказать что-нибудь смешное по поводу всего, о чем бы только ни говорилось.

Пракс прищурился, подумал и кивнул.

— Дело даже не в цвете, — сказал он, — может, если притемнить…

Яхту «Сирена» можно было назвать роскошным плавающим дворцом. Ослепительная белая краска, сверкающая золотом латунь, красное дерево, тяжелые шелка, картины. Вся обстановка была последним словом искусства и моды. Матросы были, как на картинке, чисты и гладки. Негритята, сновавшие с подносами, уставленными стаканами и бокалами, в своих новых живописных костюмах, казалось, были прямо взяты со сцены какого-нибудь водевиля. Гостей перевозили в моторной лодке до берега, где их ждали автомобили, и их везли на состязание в гольф; а оттуда – в местный клуб завтракать, где они часа два танцевали; а потом мчались на пляж купаться; а оттуда – туда, где играли в теннис; и наконец – обратно на «Сирену», одеваться к обеду. Обед был сервирован со всей той изысканной роскошью, которой отличаются обеды послов великих держав. Палуба была освещена разноцветными электрическими лампочками, играл великолепный оркестр, моторные лодки то и дело подвозили к яхте гостей, и начавшиеся вскоре после обеда танцы продолжались вплоть до самого рассвета. Волны мягко ударялись о яхту, и в ослепительном свете береговых огней меркло сияние звезд.

— Попробую, — отозвался пилот, постукивая пальцем по экрану. — Обычно этими делами занималась Наоми. Связь и записи — не сказать, чтобы моя первая любовь. Но мы справимся. Если вот так?

— Лучше, — одобрил Пракс.

Публика на яхте без умолку болтала, но если вы не были постоянным членом этого кружка, то вам было бы трудно следить за разговором. Это был своего рода жаргон. У них были свои собственные словечки, и чем меньше понимала их остальная публика, тем это им казалось забавнее. Они с серьезным, деловым видом толковали о том, как кто ловил и бросал на поле маленький мячик, высчитывали, кто сколько сделал удачных ударов, и обсуждали способности тех или других участников игры. Останется ли и на будущий год чемпионом тот, кто был победителем в этом? Как отличились американские чемпионы в Англии? Кто победит на предстоящем состязании в поло и получит кубок? Целая серия великолепных серебряных и позолоченных призов с выгравированными надписями содействовала тому самогипнозу, который заставлял вас думать, что ловля в поле маленького мячика – в высшей степени важное занятие.

«Я — Джеймс Холден, и я обращаюсь к вам за помощью. Четыре месяца назад…»

VIII

Речь Холдена, вещавшего в камеру на ручном терминале Амоса, занимала в презентации меньше минуты. На остальное Амос с Праксом потратили целый час. Алекс предложил воспользоваться более мощным оборудованием «Росинанта». После этого программа сложилась быстро. В начале Пракс вставил свое обращение к Николе и родителям. Остальное записали с помощью Алекса: сведения о состоянии Мэй, кадры со Стрикландом и таинственной женщиной, уносящими девочку из детской группы, снимки из секретной лаборатории, дополненные крупным планом с нитями протомолекулы, снимки с Мэй, играющей в парке, и короткое видео с ее последнего дня рождения, где она вся вымазалась глазурью от праздничного пирога.

Сидя на палубе этой сказочно прекрасной яхты, Банни читал последний номер газеты. В нем сообщалось о голоде в приволжских губерниях. На громадном пространстве хлеб совсем не уродился, и население медленно умирало голодною смертью. Питались травой, корнями растений, даже трупами мертвых младенцев… Эмигрировали целыми толпами, и по дорогам всюду валялись трупы. «Все это было последним ярким доказательством полнейшей несостоятельности коммунизма», – говорилось в передовой статье.

Праксу странно было видеть самого себя. Он не в первый раз снимался, но человек на экране оказался более худым, чем он ожидал, и значительно старше. Голос оказался выше, чем звучал в его ушах, и более уверенным. Праксидик Менг, собиравшийся обратиться в эфире ко всему миру, был иным, нежели он сам, хотя и похожим. Но если это поможет найти Мэй, пусть останется так. Он превратится в кого угодно, лишь бы ее вернуть.

Но Банни незадолго перед этим разговаривал с Гарри Сигером, и его точка зрения на этот предмет была совершенно иная. Виною голода в России была засуха, а не коммунизм. Такого рода голодные года бывали там хронически, и это никогда не считалось доказательством несостоятельности царизма. На этот же раз условия были особенно скверны вследствие полной порчи железных дорог. При этом все те, кто сваливал всю вину на коммунистов, упускали из виду тот факт, что эти железнодорожные пути были испорчены еще до революции и что под властью Советов им приходилось выдерживать напряжение трехлетней гражданской войны и неприятельские наступления на целом ряде фронтов. И газеты, которые подстрекали эти наступления и аплодировали затратам сотен миллионов американских денег на их осуществление, – бранили теперь большевиков за то, что они «не были готовы».

Алекс провел пальцем по панели управления, подгоняя кадры с Мэй к речи Холдена. Счет для пожертвований пришлось открыть через кредитный союз в Поясе, он оказывал услуги временным некоммерческим организациям. И больше им делать было нечего.

Вы легко поймете, что юноша, занятый такими мыслями, не очень-то подходил к характеру публики, веселившейся на яхте. Банни старался казаться оживленным, но это ему не всегда удавалось. Вскоре после обеда к нему подошла мать Чарли.

— Ну вот, — сказал Алекс, — все, что мог, поправил.

– Банни, – сказала она (вся эта публика называла вас Банни, Берти, Беби или Бьюти, стоило вам только сыграть одну партию в теннис или выпить один бокал вина), – Банни, вы учитесь в университете, не правда ли? И я уверена, что вы занимаетесь очень серьезно?

— И так хорошо, — ответил Пракс. — Что теперь с этим делать?

– Не очень-то серьезно, к сожалению.

Алекс поднял голову. Вид у него был усталый, но и взволнованный.

– Мне хотелось бы, чтобы вы научили меня, что делать, чтобы приохотить заниматься Чарли. Он ничего другого не делает, как только увлекается спортом и по очереди влюбляется в девочек.

— Нажать «отправить».

Банни хотел было сказать: «Попробуйте сократить суммы, которые вы ему даете на его личные расходы», – но не сказал, вовремя сообразив, что это было бы одной из тех «ужасных вещей», за которые ему всегда доставалось от Берти. Поэтому он ограничился тем, что сказал, что это очень трудная задача, таким тоном, точно его устами говорил какой-нибудь политик или дипломат.

— Но предварительный просмотр…

— Никакого предварительного, док. Властей это не касается. Это даже не бизнес, черт возьми! Просто мы, маленькие обезьянки, стараемся вытащить хвосты из огня.

– Современная молодежь для меня загадка, – заметила мать Чарли. – Желает с утра до вечера заниматься всеми видами спорта и тащит непременно повсюду и вас с собой. А часто это бывает мне совсем уж не под силу.

— О, — сказал Пракс, — правда?

Банни стало ее жалко. А он-то думал, что она все это устраивает ради своего собственного удовольствия!

— Полетаешь подольше с нашим капитаном — привыкнешь. Ну, хочешь сделать это сам? Подумай!

Миссис Норман была очень пухлая, но пропорционально сложенная женщина со светло-голубыми глазами и развевающимися от ветра пышными белокурыми волосами. Во всей ее внешности было что-то расплывчатое, водянистое, и одета она была в свободное легкое зеленовато-голубое платье цвета морской волны.

Пракс приподнялся на локте.

– Я посвятила всю свою жизнь моему мальчику, – сказала она, – а он совершенно этого не заслуживает. Чем больше вы делаете добра людям, тем меньше они вас ценят, считая, что вы обязаны это им делать.

— О чем думать?

После минутного молчания она прибавила:

— Хочешь ли отправлять это дело. Если оно сработает, как мы надеемся, ты привлечешь к себе внимание. И не всегда такое, какого хотелось бы. Я к тому, что разбитое яйцо обратно не соберешь.

– Я решила, что сегодня после завтрака я забастую. Никуда отсюда не двинусь. Не составите ли вы мне компанию?

Несколько секунд Пракс думал. Экран ровно светился.

Банни отвечал утвердительно, и когда вся публика стала собираться на состязание в гольф, Чарли объявил достаточно громко, чтобы все могли слышать:

— Это Мэй, — сказал Пракс.

– Мамочка с нами не едет. Она ведет атаку на Банни.

— Ну что ж, — Алекс придвинул к нему панель связи. — Хочешь сам нажать кнопку?

— А что с ней будет? То есть — куда мы отправляем эту запись?

Эти слова заставили всех весело рассмеяться, и все поспешили к лесенке, радуясь в душе, что они освободились от одной из старух, навязывающих всегда свое общество и старающихся делать вид, что они так же юны, как и вся остальная компания.

— Просто в эфир, — ответил Алекс. — Может, ее подхватит какая-нибудь местная станция в поясе. Увидят капитана, просмотрят и передадут дальше. И еще…

— Что еще?

IX

— Нашего «зайца» мы не вставили, но хватит и нитей в стеклянном ящике. Мы вроде как напоминаем, что протомолекула еще здесь. Это будет основательная бомба.

— Ты думаешь, это к лучшему?

Миссис Норман и Банни сидели на палубе «Сирены» в низких парусиновых креслах под полосатым парусиновым тентом, ели фрукты и болтали о пустяках. Потом миссис Норман стала расспрашивать Банни о его жизни и домашних, и Банни, слыхавший кое-что о тактике «мамочек», догадывался, что ей хотелось узнать побольше о Берти с точки зрения ее пригодности в невестки, а потому старался говорить о сестре одни только хорошие вещи. Думая, что его собеседнице будет, может быть, интересен разговор на практические темы, он рассказал ей об участке Росса, как его открыл его отец и сколько они пробурили там скважин.

— В прошлый раз, когда мы сделали что-то в этом роде, началась война, — припомнил Алекс. — Вряд ли это было «к лучшему», но, так или иначе, это их расшевелит.

– Все деньги, деньги, деньги! – проговорила миссис Норман. – У всех у нас их слишком много, и мы все-таки не сумели купить себе на них счастье.

Пракс пожал плечами и вдавил кнопку.

Потом она заявила Банни, что она теософка и что скоро должен прийти великий Махатма и всем надо «выучиться жить в другой, астральной плоскости…». Что касается Банни, то она заметила, что накануне вечером, когда он стоял на фоне чего-то темного, вокруг него ясно виднелось золотистое сияние. Ему этого еще никто не говорил? Очевидно, у него была весьма тонкая духовная организация и он был предназначен для более высоких целей.

— Торпеда пошла, — хихикнул пилот.

Сказав это, она стала расспрашивать его о его взглядах на жизнь. По-видимому, она ничего не слышала о происшествии в университете, и он только слегка намекнул ей на свои убеждения, заметив, что с общественным строем творилось что-то неладное, так как чересчур уж неравномерно были распределены богатства. Миссис Норман слушала его, полулежа на кресле, обложенная шелковыми подушками.



Пракс спал под серенаду воздухоочистителей. Амос снова ушел, оставив записку, чтобы Пракс его не ждал. Гравитация вращения чуть менялась — или Праксу это мерещилось. При таком большом диаметре, как у колец Тихо, эффект Кориолиса не должен был причинять неудобств, тем более лежащему без движения в темной комнате. И все же он чувствовал себя некомфортно. Никак не забывалось, что его раскручивают, что только инерция прижимает к тонкому матрацу его тело, стремящееся улететь в пустоту. На «Росинанте» ему почти всегда удавалось внушить себе, что под ним надежная масса спутника. Пракс подумал, что дело не в источнике притяжения, а в том, как его истолковать.

– О, все это – вопросы чисто материального характера! А я думаю, что мы и без того чересчур ревностно служим материальным интересам жизни… Наше счастье лежит в уменье стать выше житейского.

Сознание медленно, по спирали, уходило вниз, в пути от него отрывались куски — словно от метеора, сгорающего в атмосфере. Пракса тяготило чувство благодарности. Отчасти к Холдену, отчасти к Амосу. Ко всей команде «Росинанта». В полудреме он снова перенесся на Ганимед. Голодный, он бродил по ледяным коридорам в уверенности, что где-то рядом затаился один из его соевых ростков, зараженный протомолекулой и жаждущий мести. В перевернутой логике сновидения он в то же время был на Тихо и искал работу, но все, кому он посылал резюме, качали головами и отказывали, требуя каких-то непонятных научных степеней и рекомендаций. Единственное, что помогало перенести происходящее, — глубоко затаившееся, но прочное, как костяк, сознание, что все это не наяву. Что он спит, а проснувшись, окажется в безопасности.

Это был очень сложный вопрос, и Банни долго и внимательно слушал миссис Норман, которая подробно рассказала ему о своей собственной жизни. Она была очень несчастна. Вышла замуж совсем молоденькой, совсем девочкой, которая не понимала, что она делает. Но она всегда слушалась своих родителей – послушалась и на этот раз. Муж ее был очень плохим человеком: у него всегда были любовницы, а с ней, с женой, он был очень груб. Она посвятила всю свою жизнь сыну, а он обманул ее надежды. Очевидно, чем больше вы даете людям, тем больше они от вас требуют. Чарли всегда был в кого-нибудь влюблен, но это не была настоящая любовь. О настоящей любви он ничего не знал. Он был для этого чересчур большим эгоистом. А как смотрит на любовь Банни?

И разбудил его сочный запах мяса. Веки запеклись — он плакал во сне, и слезы, высохнув, оставили соленую корочку. Шумел и плескался душ. Пракс натянул спортивный костюм и в который раз удивился, откуда на спине куртки надпись: «Тахи».

На столе ждал завтрак: бифштекс с яйцом, четыре тортильи и черный кофе. Натуральная еда стоила целое состояние. Увидев две тарелки, Пракс придвинул одну к себе и стал есть. Все это, возможно, обошлось в десятую часть денег, полученных от Николы, зато на вкус было изумительным. Амос выскочил из душа, обернув бедра полотенцем. С правой стороны на животе у него виднелся выпуклый белый шрам, оттянувший пупок от центра, а над сердцем красовалась весьма реалистическая татуировка курчавой красавицы с продолговатыми как миндалины глазами. Пракс заметил подпись под рисунком, но постеснялся разглядывать.

Это был тоже крайне сложный вопрос, и Банни ответил, что он совершенно не знает, что сказать. Он видел только, что большинство людей устраивали свою жизнь очень неудачно, и решил не торопиться устраивать свою, чтобы сначала как можно основательнее изучить этот вопрос. Банни замолчал, а миссис Норман продолжала развивать свою теорию.

— Привет, док, — поздоровался Амос. — Лучше выглядишь.

– Мечта о любви, о настоящей искренней любви никогда не умирает в душе женщины. Жизнь делает иногда женщин циничными, заставляет их говорить, что они не верят в любовь, но это только слова. В глубине души они глубоко страдают, надеются и ждут, потому что для них любовь – самое важное в жизни.

— Немного отдохнул, — сказал Пракс вслед механику, который ушел в свою спальню и закрыл дверь. На следующих словах Пракс повысил голос: — Я хотел тебя поблагодарить. Прошлой ночью я совсем упал духом. И даже если вы не сумеете найти Мэй…

И миссис Норман очень была рада видеть, что среди всей этой шумной, беспечной молодежи есть один, который не ценит себя так дешево.

— Почему это не сумеем? — раздался приглушенный дверью голос Амоса. — Ты что, док, меня не уважаешь?

В эту минуту беспечная, шумная молодежь возвратилась на «Сирену» и положила конец этим интимным излияниям. «Мамочка» Чарли отправилась вниз и спустя час или полтора появилась в столовой – роскошно убранной комнате, стены которой украшала живопись, изображавшая пастушек и нимф в стиле Ватто. Но теперь это уже была не прежняя миссис Норман. Теперь это была блестящая леди, безукоризненно изящная и красивая, в отливающем серебром голубом атласном платье, с обнаженными белоснежными плечами и шеей. Перемена была поразительна, и Банни, наблюдавший однажды за тетей Эммой во время процесса такого превращения, мог бы легко во всем этом разобраться, если бы только ум его не был так занят в это время другими вещами.

— Нет, — спохватился Пракс, — нет, что ты! Я только хотел сказать, как много делаете вы и капитан… какая это огромная…

За обедом миссис Норман посадила молодого нефтепромышленника около себя, а когда начались танцы, спросила его – не хочет ли он сделать с ней несколько туров, так как все эти ужасные молодые люди вели себя с нею очень непочтительно и она с ними танцевать не любила. Разумеется, Банни ее пригласил и остался ею очень доволен: она танцевала хорошо, и от нее пахло такими нежными духами. Несмотря на то что его наблюдение за процессом туалета тети Эммы должно было бы на многое открыть ему глаза, тем не менее Банни всегда казалось, что женщинам по самой их природе свойственно так благоухать. Шея и грудь «стальной вдовы» были почти совсем обнажены, спина же не «почти», а совсем, вплоть до самого того места, на котором лежала во время танцев рука Банни.

Показался ухмыляющийся Амос. Куртка спортивного костюма скрыла и шрам, и татуировку, будто их и не бывало.

Чарли его дразнил, а остальная компания гоготала. Но на следующий день Банни мог убедиться в том, что для всей молодежи совершенно достаточно каких-нибудь десяти-двенадцати часов, чтобы вполне освоиться со всеми забавами и тотчас же затем начать скучать. Он продолжал проводить все время с миссис Норман – катался с ней, танцевал, играл в гольф, в то время как Чарли проделывал все это с Берти, и из этих четырех действующих лиц трое были вполне довольны своей судьбой.

— Да понял я, понял, просто подкалываю. Как тебе бифштекс? Я все гадаю, где они держат коров?

— Да что ты, это же на питательном растворе растят! Видно по расположению мышечных волокон. Смотри, как лежат слои. Так даже легче получить хорошее «мраморное мясо», чем отрезая от туши.

X

— Да что ты говоришь? — удивился Амос, устраиваясь за стол напротив. — Я и не знал.

Однажды вечером Банни рано ушел в свою каюту. В этот день с почты привезли журналы, которые очень заинтересовали молодого нефтепромышленника, и он решил уйти от танцев и заняться чтением. Удобно устроившись на своей великолепной золоченой кровати с розовыми шелковыми, украшенными ручными вышивками подушками, он зажег стоявшую на столике у изголовья тяжелую, накладного золота лампу и углубился в чтение заинтересовавшей его статьи; она не замедлила перенести его далеко за пределы побережья Тихого океана, туда, в холодную Россию, в те голодные места, где по дорогам валялись трупы несчастных, а оттуда – в Венгрию, где низвергали социальную революцию простым путем избиения поголовно всех, кто в нее верил, употребляя для этого снаряды, сделанные в Америке и купленные на деньги, данные Америкой взаймы. Банни так углубился в чтение всех этих ужасов, что совершенно не слышал, как его дверь тихонько открылась, как кто-то вошел к нему в каюту и так же неслышно повернул ключ в замке. Прошло несколько мгновений, и до него донесся нежный, сладкий аромат. Он бросил читать и оглянулся. Около его постели стояло видение в пурпурном кимоно, вышитом золотистыми цветами. С робким выражением в лице видение умоляющим жестом сложило руки и прошептало чуть слышным голосом:

— И рыба при микрогравитации становится более питательной, — продолжал Пракс с набитым ртом, — жирность возрастает. Никто не знает почему, хотя есть несколько интересных работ на эту тему. Предполагается, что дело не в самом притяжении, а постоянном течении, которое приходится создавать, чтобы рыба плыла в насыщенной кислородом воде и не задыхалась.

– Банни, можно мне с вами немножко поболтать?

Амос, оторвав кусок тортильи, макнул его в желток.

Разумеется, Банни сказал, что можно, и видение опустилось на колени на мягкий ковер около кровати, тихонько коснулось рукой его руки и дрожащим от волнения голосом прошептало:

— Что, у вас дома за столом вот об этом и говорили?

— Да, в основном, — моргнул Пракс, — а что? А у вас о чем говорили?

– Банни, я так одинока и так несчастна! Я не знаю, понимаете ли вы, что значит для женщины быть такой одинокой, но вы – первый человек за долгое-долгое время, к которому я чувствую доверие. Я знаю, что я не должна была бы так приходить сюда, но мне так много нужно вам сказать… И почему мужчине и женщине нельзя быть друг с другом вполне откровенными?

Амос захихикал. Он был в прекрасном настроении: плечи расслаблены, и челюсти не так стиснуты, как накануне. Праксу вспомнился вчерашний разговор с капитаном.

— Тебя напоили?

Банни этого не знал, и она решила быть с ним вполне откровенной. Сущность же этой откровенности заключалась в том, что она сказала ему, что мечта о любви снова закралась в ее душу, – в душу той, которую жизнь совсем сбила с толку. Он не должен думать о ней как о пустой, легкомысленной особе, – она всегда была честной женщиной… Слезы навернулись у нее на глазах, когда она произносила эти слова. Да, он не должен был, он не имел права ее презирать! Но ей так хотелось быть счастливой, и на свете было так мало людей, которых можно было любить…

— Еще как! — подтвердил Амос. — Но это еще не самое лучшее.

– Банни, – сказала она, – скажите мне, вы сейчас не влюблены ни в какую другую женщину? Нет?

— Да ну?

— О, это обалденно прекрасно, но нет ничего прекраснее, чем получить работу на следующий день после того, как тебе дали пинка под зад!

С его стороны было бы, может быть, добрее сказать ей, что он любил, что он не был свободен, но дело в том, что подобного рода случая в его жизни ни разу еще не было, он не был к нему подготовлен и потому сказал то, что было на самом деле, – сказал правду. И все ее лицо осветилось сияющей улыбкой. Она радостно засмеялась сквозь слезы и дрогнувшим от волнения голосом прошептала:

Пракс совсем запутался. Амос достал из кармана терминал, дважды щелкнул по экрану и пододвинул по столу к Праксу. На экране в красной «секретной» рамке светилось название кредитного союза, в котором Алекс прошлой ночью открыл счет. Увидев сумму, Пракс выпучил глаза.

– Я не должна была плакать. Слезы делают женщину такой некрасивой!.. Банни, позвольте мне потушить лампу…

— Это… не…

С этими словами она потянула за тоненькую золотую цепочку и в ту же минуту перестала быть некрасивой и вся превратилась в одно благоухание.

— «Роси» этого хватит на месяц полета, а ведь прошло всего семь часов, — сказал Амос. — Теперь тебе по карману команда, док.

– Банни, – еще тише прошептала она, – скажите, полюбите ли вы меня хоть немножко?

— Я не знаю… правда?

В конце концов ему все-таки пришлось сказать то, что он должен был сказать.

— Мало того. Просмотри входящие сообщения. Капитан разок устроил большой плюх, но что он в сравнении с тобой, детка! Все несчастья Ганимеда вдруг обрели лицо — ее лицо!

– Миссис Норман… – начал было он.

Пракс достал свой терминал. На приложенный к презентации почтовый адрес пришло более пятисот видеосообщений и тысячи текстовых. Он начал просматривать. Незнакомые мужчины и женщины — многие в слезах — молились за него, гневались вместе с ним, предлагали поддержку. Астер с седеющей гривой черных волос кричал на таком плотном «мато», что Пракс почти не различал слов. Понял только, что человек берется кого-то убить.

Но она прервала его:

– Не миссис Норман – Тельма!

– Тельма… – пробормотал он и запнулся. – Я… я совсем не думал…

– Знаю, Банни, знаю… Я старше вас… Но взгляните на всех этих людей, которые меня окружают: до чего все они пусты! Я так, так искренно полюбила вас и сделаю для вас все-все на свете!

Банни знал, что ему нужно было только протянуть объятия, – что она этого ждала. Эвника Хойт научила его, как надо любить женщин. От него зависело довести ее сейчас до экстаза, и с этой минуты она навсегда была бы его рабой. Она отдала бы ему все, что имела. Все свои богатства. Он мог бы обращаться с ней потом как ему вздумается, мог бы содержать на ее деньги любовниц, – она все равно продолжала бы оставаться его рабой. Он был уже достаточно опытен для того, чтобы разбираться в том, что происходило у него сейчас перед глазами. Нашлось бы немало людей, которые, не разделяя точку зрения Банни на роскошь и власть, не задумываясь постарались бы воспользоваться таким случаем и обратили бы свою «неотразимость» в орудие своих хищнических инстинктов. Сколько лет употребил старый Август Норман на то, чтобы создать сначала свой сталелитейный завод, а затем этот плавающий дворец и другой, еще более великолепный и в десять раз более колоссальный, – на океанском побережье! И вот теперь все эти сокровища оказывались, как по волшебству, воплощенными в одном женском образе, одетом… Нет! Это выражение не совсем точно: красного кимоно давно уже не было. Оно, соскользнув, упало на ковер, и ничего не оставалось, кроме тонкой, как паутина, сорочки, нежного запаха духов, страстных объятий и жадных губ, осыпающих Банни горячими, влажными поцелуями.

– Банни, – прошептал замирающий голос, – мы поженимся, если ты этого захочешь… Я все-все отдам тебе.

Но если от Эвники Хойт Банни узнал, что, когда вы в настроении любить, такие поцелуи могут вас соблазнить, то теперь от миссис… нет, от Тельмы он узнал, что когда вы не в таком настроении – они могут вас только оттолкнуть.

– Вы знаете, Тельма, – проговорил он, – что мне ничего не нужно…

– Знаю, знаю! И знаю тоже, что я самое отвратительное, вульгарное существо в мире. Но я веду себя так только для того, чтобы ты понял, что я тебя люблю и что ты не должен думать обо мне дурно…

Ее последние слова помогли ему выйти из затруднительного положения. Он сказал ей, что никогда, никогда не будет думать о ней дурно, но что он не любил ее и смотрел на нее только как на друга. И по мере того как он ей это говорил, ее объятия разжимались, и, опустившись на ковер у кровати, она принялась горько всхлипывать, говоря, что уверена, что он теперь всегда будет ее презирать, что никогда не захочет ее больше видеть. И она казалась в этот момент такой слабой, такой приниженной, что ему стало ее жалко, и он ласково положил ей на плечо свою руку. Но тотчас же понял, что не надо было этого делать, так как она порывисто схватила его руку и стала покрывать ее поцелуями… Чувство жалости в его груди все росло, и это испугало его. Он вспомнил, что много лет тому назад, в восемнадцатом столетии, один из английских поэтов заявил, что он сделал великое открытие, убедился в том, что чувство жалости может вызвать в человеческом сердце чувство любви.

Но Банни давно уже решил, что он поцелует теперь только ту женщину, которую будет искренно любить, и его рассудок определенно говорил ему, что он не любил и не мог полюбить настоящей любовью мать Чарли Нормана. Это была бы только простая интрига, которая ни одному из них не дала бы мало-мальски продолжительного счастья. Поэтому он снова повторил ей, что ей лучше уйти, и на этот раз она покорно и медленно подняла с полу свое красное кимоно и поднялась сама.

– Банни, – сказала она, – у людей такое грязное воображение. Если они об этом узнают, они сочинят такие ужасы…

– Не надо об этом думать, – прервал он ее, – я никогда никому не скажу.

Опять дверь бесшумно открылась и так же бесшумно закрылась. Банни зажег электричество и повернул ключ в замке. И никогда уже впоследствии, принимая приглашения знакомых и отправляясь гостить в их имения и виллы, он не забывал прибегать к этой мере предосторожности. В течение нескольких минут он ходил взад и вперед по комнате, думая об этом волнующем происшествии. Он говорил себе со свойственной ему скромностью, что все это произошло не в силу его какой-то исключительной неотразимости, но потому только, что в этой новой, языческой цивилизации женщин так поражало проявление целомудрия, что они смотрели на таких людей как на каких-то сверхчеловеков.

На следующее утро лицо миссис Норман впервые за все эти годы покрылось естественным румянцем. Это было в тот момент, когда она встретилась на палубе с юным Адонисом. Но скоро она справилась со своим смущением, и они совершенно просто болтали о разных вещах и беседовали о теософии. Банни называл ее Тельмой, и Чарли больше не трунил над ним. Но дорогой домой Берти приставала к брату с вопросами, желая знать, предлагала ли ему миссис Норман свою любовь и до чего у них дошло дело. А когда Банни покраснел, она стала смеяться над братом, а потом обиделась на него за его категорический отказ отвечать на ее вопросы.

– Не воображай только, что она выйдет за тебя замуж, – сказала она, когда раздражение ее прошло и она снова заговорила с братом. – Она очень любит говорить о «перевоплощениях», но в своем теперешнем воплощении она питает искреннее чувство исключительно только к акциям общества «Западная сталь»!

XI

Вскоре после этого разговора акции общества «Западная сталь» очень упали на рынке, и Берти была этим озабочена, так как она принимала теперь все дела этого общества очень близко к сердцу. Она спросила об этом своего отца, и он ответил, что это было своего рода манипуляцией. Но вслед за этим упали акции и многих других обществ, включая сюда и акции «Консолидейтед Росс», и мистер Росс сказал, что это дело нескольких безумцев, которые на этом играют, искусственно взвинчивая бумаги, которые потом, разумеется, сильно падают. Но положение вещей не только не улучшалось, но, наоборот, все ухудшалось, и каждый день получались сведения о тяжелом положении многих компаний и даже банков. В воздухе чувствовалась паника. У мистера Росса с Верноном происходили частые совещания, после они прекращали все свои работы и увольняли не одну сотню рабочих. Мистер Росс говорил, что денег в банках было очень много, но что только самые крупные дельцы ими пользовались. Вернон кипел бешеной злобой на Марка Эйзенберга – банкира, который, как он говорил, желал его гибели. Все это было дело рук «Великой пятерки», принявшейся за свои старые проделки. Было очевидно, что они решили посадить «Консолидейтед Росс» в яму и затем купить его за пять или десять миллионов.

\"Святое семейство\" - картина английского художника Джона Эверетта Милле (или Миллес) (1829-1896), известная также под названием \"Христос в доме своих родителей\" или \"В плотницкой мастерской\" (1850). В 17 лет Милле выставил свои картины в Королевской академии и получил золотую медаль. Вместе с Холманом Хаитом и Данте Габриэлем Россети был основателем течения прерафаэлитов; завоевал популярность лишь тогда, когда, уступая вкусам публики, начал писать в сентиментальном духе.

Банни говорил по этому поводу с мистером Ирвингом, который и объяснил ему, что это была так называемая «резервная федеральная система» – изобретение крупных банкиров Уолл-стрит. На самом деле эта система проводилась особым комитетом, состоявшим из банкиров, имевших власть создавать во времена кризисов неограниченное количество бумажных денег. Эти деньги поступали в крупные банки и давались ими взаймы крупным промышленным фирмам, обеспечения которых они держали у себя и должны были их охранять. Поэтому всякий раз, когда наступала паника, крупные дельцы спасались, а маленькие люди оказывались прижатыми к стене.

...прямехонько из Сент-Джайлса. - Приход церкви Сент-Джайлеа, где ютилась беднота, считался во времена Диккенса одним из худших трущобных районов Лондона.

Во всех таких случаях главными страдающими лицами являлись фермеры-крестьяне. Они не были сорганизованы, у них не было никого, кто бы брал их сторону, им приходилось свозить свои урожаи на рынок, а цены все падали, и миллионы крестьян должны были оказаться банкротами до конца года. Цены же на фабричные продукты не падали так быстро, и это потому, что крупные тресты, имевшие за своей спиной банки Уолл-стрит, могли выжидать.

Блюхеровские башмаки - высокие мужские ботинки со шнуровкой.

Банни передал это объяснение своему отцу, а тот в свою очередь передал это мистеру Роско, который сказал, что он с этим вполне согласен, что это совершенно правильно, черт побери!

Гоуэр Джон (1325? - 1408) - крупнейший английский поэт раннего Возрождения, автор поэмы \"Исповедь влюбленного\", содержащей 30000 строк и написанной простым и легким языком. Две другие его поэмы написаны по-латыни и по-французски.

Деньги становились настолько дороги, что Берти не могла получить даже нового автомобиля, несмотря на то что свой старый она порядочно поистрепала. Мистер Росс говорил за обедом об экономии, и дело дошло до того, что тетя Эмма кормила их мясным фаршем, сделанным из вчерашнего жаркого… Повсюду сокращения, повсюду огорченные, унылые лица, в газетах намеки на неизбежные банкротства; они, конечно, тщательно старались это скрывать, но это читалось между строк.

Чосер Джефри (1340-1400) - величайший английский поэт, родоначальник английской поэзии. Автор \"Кеитерберийскпх рассказов\" и других поэм, предвосхитивших многие черты литературы английского Возрождения.

И вот в один из этих дней произошел курьезный случай. Большой лимузин, которым правил шофер, остановился вечером перед домом Росса, и из него вышел высокий статный человек с желтыми волосами и строгими чертами лица, одетый в белоснежный фланелевый костюм.

...сомнительной личности, именуемой Шекспиром. - В 1848 г. в Англии вновь была выдвинута \"теория\" о том, что все произведения Шекспира написаны будто бы Френсисом Беконом, графом Веруламским.

Эли Уоткинс!

Братство преазенкурейцев ...братство прегенрихседьмистов. - При Азенкуре (1415) во время Столетней войны с Францией произошло сражение, которое принесло победу англичанам и считается триумфом английского оружия и новой тактики английской пехоты. Генрих VII - первый король династии Тюдоров (1485-1509). Его приход к власти по окончании войн Алой и Белой Роз (Ланкастерского и Йоркского домов) знаменует конец эры феодализма в Англии. Диккенс высмеивает самый принцип возврата прерафаэлитов к глубокой старине на примере выдуманных им \"братств\" (см. также на стр. 179 - братство прегоуэритов и пречосеритов):

Он пожал всем окружающим руки – у него были теперь манеры настоящего архиепископа – и потом попросил мистера Росса уделить ему несколько минут для серьезного разговора. Мистер Росс принял его в своей «берлоге», и он через полчаса вышел оттуда с довольной улыбкой на лице, сел в автомобиль и уехал. Мистер Росс сначала ничего никому не говорил об этом визите, но, оставшись наедине с Банни, разразился гомерическим хохотом и объявил, что Эли Уоткинс сделался теперь тоже землевладельцем. Он нашел где-то на одной из городских окраин кусок земли, по размерам как раз подходящий для того, чтобы построить на нем золотой храм, который повелел ему построить ангел Божий, и ему удалось приобрести этот участок, платя за него по частям. Но по каким-то необъяснимым причинам ангел не оградил Эли от той паники, которая всех теперь охватила, и сейчас он запутался в делах, как всякий обыкновенный смертный, и ему надо было уплатить сто долларов недоимки. Суммы, собранные им от своих клиентов, оказались недостаточными, и ангел дал ему понять, что Эли должен прибегнуть к какому-нибудь другому способу приобретения денег.

Воскресные тиски. - Еще в 1836 г. Диккенс выступил с политическим памфлетом: \"Воскресенье в трех аспектах: как оно есть, каким его хочет сделать законопроект и каким оно может стать\". В этом памфлете, как и в ряде других своих выступлений, статей и писем, Диккенс протестует против антидемократической направленности английского законодательства, лишающего простой народ воскресного отдыха и разумных развлечений. Воспринятое англиканской церковью из библии еще в середине XVIII в. запрещение всяких зрелищ и развлечений по воскресеньям было основано на Моисеевой заповеди о \"соблюдении дня субботнего\". Борьба против этого пережитка, свирепо охраняемого церковниками и ханжами, продолжается в Англии и поныне.

– Но что же ему надо было от тебя, папочка?

Эшли Энтони Купер, впоследствии граф Шефтсбери (1801-1885) политический деятель радикального направления, стремился к дальнейшему углублению парламентской реформы, но был вынужден взять свой проект обратно во время Крымской войны. Диккенс разделял убеждение Эшли в необходимости реформ для того, чтобы отвлечь массы от участия в чартистском движении.

– Дело в том, что ангел открыл ему, что я смогу взять на себя этот участок. Но я ответил ему, что ангел забыл открыть мне, откуда я могу достать нужные для этого деньги… В конце концов я дал ему пятьсот долларов. Они помогут ему выйти из беды.

...член парламента от округа Гробов повапленных... - Гроб повапленный библейский символ, обозначающий прогнившего насквозь лицемера. \"Горе вам, лицемеры, начетчики и фарисеи, ибо вы подобны гробам повапленным\" (евангелие от Матфея, 23, 27):