— Вот прямо оттуда.
— И?..
— И пять миллионов пудов хлеба остаются в России!
— Чудеса, — едва поверил Небольсин. — Я потом даже пожалел о том, что сказал вам о хлебе. Думал, вы погорячились, а для вас могут быть неприятности.
— Сейчас весь мир состоит из одних неприятностей. Архангельские товарищи помогли… Случайно, не знаете ли такого поручика, Николая Александровича Дрейера, который штурманом на ледоколах военных ходит?
— Нет, не имею чести знать.
— Вот он — товарищ толковый, он и помог найти этот хлеб.
— А его надо было искать? — спросил Небольсин. Павлухин подкинул и поймал свою бескозырку, как колесо:
— Э! Видать, вы ничего не знаете, что в Архангельске творится. А там… такое! Черт знает что! Бывало, версты идешь, и все — склады, склады, склады… Чего там нет! Пушки, горчица, аэропланы, пенька, лаки, снаряды, кофе, тряпки для баб, пулеметы, взрывчатка, всякое, что миллиарды стоит. И все валяется…. Так вот и брошено!
— Неужели хуже, чем у нас?
— Не лучше, — ответил Павлухин. — Иду я раз, а под ногами что-то скрипит, трещит, выгибается. Разрыл снег. Мама дорогая! Новенькие аэропланы. Крылья и все такое прочее. Я даже записал для памяти. «Ныопор-24-бис» — так называются. А моторы завода «Испано-Суиза» тоже в грязи лежат.
— Развал и беспорядок свойствен России, — ответил Небольсин. — Но в последнее время он достиг критической точки. Я, начальник дистанции, езжу по этой дистанции и не буду удивлен, ежели меня угробит скорый встречный на моей же дистанции.
Небольсин присматривался к матросу и никак не мог угадать, какие цели привели его к нему в вагон. Павлухин, кажется, и сам понял, что болтать далее неуместно, сказал:
— Можно с вами напрямки?
— Как угодно… пожалуйста.
Выяснилось, что Целедфлот в Архангельске долго разыскивал на путях от аванпорта Экономия пять таинственных вагонов с пломбами. Два из них гружены алюминием из французских бокситов, в других была аммиачная селитра, выработанная из воздуха.
Оперативники переглянулись.
— Не нашли, — сказал Павлухин. — Должны быть у вас.
– Смотря где работать, – протянул Дмитрий.
— Помню. Стоят в тупике. Назначение — Петроград. Но когда к власти пришли большевики, вмешались консулы — французский и британский. Вагоны велели задержать.
– Вот я и не хочу, чтобы он повторил мою судьбу, – буркнул майор. – Далеко ли еще до деревни? Что-то мне неспокойно.
Павлухин склеил аккуратную цигарку, прикурил от свечки. — Надо бы отправить… — выдохнул вместе с дымом. — Куда?
– За Заломову боишься? – понимающе проговорил Громов.
— В Петроград, по назначению…
– Боюсь, – признался Сергей. – Акула, кстати, тоже. Этот Петренко, судя по всему, – настоящий отморозок. Только отморозок может так хладнокровно убивать людей.
— Назначение — Керенский, — сказал Небольсин.
Дмитрий кивнул и увеличил скорость. Машина плавно неслась по сухой дороге, по обеим сторонам которой высились сосны.
— Назначение новое — Ленин, — ответил Павлухин. Небольсин вдруг перешел на «ты»:
– Сколько раз подумывал дом в деревне купить, – признался следователь, – да жена против. Она говорит: «Дом, сад, огород. Кто работать будет, если тебя сутками дома не бывает?»
— Слушай, а ты парень хитрый. По глазам вижу: в рот пальца не клади. А в Архангельске дураки сидят: не понимают всей сложности мурманской обстановки.
– Права твоя супруга, – подал голос Павел. – У бабки моей дом в деревне. Не представляете, сколько там работы. Мой брательник как туда поедет, так спину не разгибает. «Хуже каторги», – говорит.
— Зато они раскусили обстановку в Совжелдоре, и про вашу речь там уже им известно.
– Зато отдых какой! – Сергей мечтательно заложил руки за голову. – Рыбалка, грибы… Фрукты, овощи без химикатов.
Небольсин кашлянул в растерянности.
Автомобиль подъехал к автобусной остановке, вывеска на которой гласила: «Зуево».
— Они еще не знают, что меня в Петрозаводске убивали.
– Где же традиционные бабули со своими домашними заготовками? – усмехнулся Дмитрий.
— Убили? — со смехом спросил Павлухин.
Машина нырнула на проселочную дорогу и медленно поплыла вдоль одноэтажных домиков. Кое-где между ними попадался заброшенный недострой.
— Зачем мне это нужно? — ответил Небольсин.
— Вот и хорошо. Живите себе на здоровье…
– Серега, помнишь дело деревенских жуликов? – поинтересовался Буков. – Они скупали по дешевке землю в деревнях, а потом продавали участки втридорога городским, уверяя их, что скоро эта земля станет золотой, потому что мимо деревни пройдет магистраль. Многие повелись на это и приобрели участки, даже начали строиться. А потом выяснилось: это фейк, и тогда одураченные покупатели стали избавляться от земли. Немногим это удалось. Кто захочет жить в почти безлюдной местности?
Аркадий Константинович выждал минуту, сказал:
– Да, было такое. – Сергей внимательно смотрел на номера домов. – Стоп, вот и наш восьмой.
— Я не возражаю. Чем больше грузов отправим в Россию, тем лучше для России, так я это понимаю. Но английский и французский консулы — мои приятели, вместе водку сосем.
Автомобиль припарковался к старому забору, давно не чиненному и не крашенному. Следователь и оперативники вышли из салона и направились к калитке. Если на ней когда-то и висел замок, то это было давно. Коллеги без проблем оказались на участке, где давно хозяйничали сорняки, и направились к дому.
— Сосите и дальше, — засмеялся Павлухин. — А вагоны нужно отправить…
Горбатов постучал в дверь:
Договорились так: Небольсин ничего не знает — ничего не знает и знать не желает; Павлухин пусть сам разыщет Песошникова, машиниста паровоза № 213, и тот к составу, идущему с беженцами на Петроград, может прицепить и эти вагоны..
– Хозяева, открывайте!
— Только Песошников не согласится, — сказал Небольсин, снова заваливаясь на койку.
Когда ему никто не ответил, он не удивился и подергал дверь. Она была заперта.
— Почему же?
– Ребята, нам нужно во что бы то ни стало проникнуть в дом, – буркнул следователь и стал дергать ставни ближайшего окна.
— Вагоны в тупике, и надобно растолкать через сортировочную горку теплушек сотню, не меньше, чтобы до них добраться. Это же адская работа!
Они заскрипели и подались, обдав Сергея пылью и остатками краски.
Павлухин ушел.
– Э-э-э, ты что собираешься делать? – Громов схватил его за руку. – У нас нет постановления.
Скоро защелкали стрелки, пошла перекидка вагонов по путям, начались свары и драки. «Дома» срывались с мест, уезжали в Колу, другие перетягивались обратно. Аркадий Константинович даже не верил: «Ведь это адская работа!» Лязгнули буксы, и вагон Небольсина тоже поехал к черту на кулички. А мимо окон начальника дистанции, смело и решительно, Песошников протащил пять длинных запломбированных вагонов — с алюминием и селитрой. «Не большевик ли он, этот Песошников?» — подумал тогда Небольсин. Но это дела не меняло: завтра пять драгоценных вагонов будут уже в Петрограде…
– Иногда бывают ситуации, когда постановления ждать некогда. – Следователю удалось открыть окно, и он, придвинув к себе булыжник, встал на него и подтянулся. – Ну я пошел. Ждите, когда открою вам дверь.
«С волками жить — по-волчьи выть!» — думал Небольсин; это действительно утешительная поговорка.
Павел и Дмитрий послушно двинулись к двери и через полминуты уже заходили в дом. Пахло сыростью. Комнаты не выглядели жилыми.
– Да тут давно никого… – хотел сказать Громов, но его пристальный взгляд наткнулся на остатки еды на столе.
Хлеб еще не зачерствел, сыр не заплесневел.
– Впрочем, беру свои слова обратно, – усмехнулся он.
Сергей метался по маленьким комнатушкам в поисках Марины, но девушки нигде не было.
– Марина! – заорал он, не выдержав напряжения. – Где вы, Марина?
* * *
Ему никто не ответил. Капли пота стекали по бледному лицу, капали на бежевую рубашку.
– Наверное, она в подвале, – решил майор и отбросил ногой затоптанную до дыр старую ковровую дорожку.
Фронт уже почти развалился, солдаты разъехались по домам, увозя (для покрепления хозяйства) винтовки и патроны; на войну все плюнули как-то разом, и немцы, пользуясь развалом русской армии, быстро наступали на молодую страну.
Крышка погреба возникла перед их глазами как в фокусе. Сергей схватил ржавое кольцо и потянул на себя. Крышка заскрежетала, но подалась, и Горбатов посветил в темноту фонариком.
Невесело это было. Совсем невесело…
– Марина, вы здесь?
Посыльная «Соколица» вырвалась из Архангельска почти последней — в горле за нею уже сомкнулись льды. Но из Мурманска ушел «Иртыш» — ушел с матюгами, с резолюциями, посылая флагами на мачтах проклятие Главнамуру и его главе — контр-адмиралу Ветлинскому. «Иртыш» затерло во льдах — он не смог прорваться в Архангельск. Но этот случай был показателен: настроение на флотилии изменилось.
В погребе царили темнота и тишина. Огромные клочья паутины свисали по углам. Старые консервные банки, покрытые слоем серебристой пыли, громоздились на полках. Заломовой нигде не было.
Павлухин почувствовал это. Что-то сдвинулось. Дружного поворота кораблей «все вдруг» не было. Поворачивали последовательно — поодиночке. Даже буйная «Чесма», размусорив над рейдом пышные декларации, вдруг очухалась и замолкла. Там, в этой громадине линкора, словно просыпались после перепоя: «Братцы, что же вчера было, а? Что же я вчера натворил?..» Правда, команда на «Чесме» уже была — раз-два и обчелся.
– Марина! – Сергей крикнул еще раз, ни на что не рассчитывая.
Криво-косо, но до Мурманска, стывшего в заснеженном одиночестве, все же доходили сведения, что в России не так, как здесь. Там, в глубинах растревоженного отечества, устанавливалась власть народа. И был во многих головах на флотилии настоящий шурум-бурум: сегодня кричали «ура» большевикам, завтра ругали их на чем свет держится. Но каждый уже начинал понимать, что Мурман отрывается от Российской Эскадры, плывет куда-то одиноким и мрачным кораблем, без флага и без команды. Пока отрывались от революции, некоторые люди политично помалкивали. Но теперь чуялось, что Мурман уплывает прочь и от самой России — это пугало, это настораживало, это смыкало прежнюю рознь…
– Нет здесь никого. – Дмитрий нервно потирал руки. – Были и уехали. И где теперь их искать?
Накануне возвращения Павлухина главнамур разогнал ревком, передав всю власть мурманскому совдепу. Тимофей Харченко снова очутился не у дел, а в машину его теперь и веревкой не затащишь: отвык, избаловался, чистый воротничок носить стал. Только за кипятком к матросам бегал — чаи заваривал.
– Должна быть какая-то зацепка. – Горбатов еще раз осмотрел комнаты и вышел на участок.
Павлухин встретил прапорщика на палубе и сказал ему:
Возле сарая его внимание привлекла свежевскопанная земля.
— Башкой бы тебя — да прямо за борт!
– Ребята, идите сюда! – позвал он оперативников и взял лопату, прислоненную к стенке сарая.
– Что-то нашел? – Громов выбежал к нему, от волнения покусывая губу.
Сергей указал на землю:
– Сдается мне, здесь совсем недавно копали.
– Но бриллианты вряд ли прятали… – проговорил оперативник и осекся. – Ты думаешь, она там?
Сергей посмотрел на него и ничего не ответил. Дмитрий пнул дверцу сарая, сразу угодливо распахнувшуюся перед ним, и взял кирку. Они стали торопливо разгребать землю, стараясь быть осторожными. Рука, неожиданно вынырнувшая из чернозема, казалась неестественно белой.
— Зашто?
– Вот она, – буркнул майор и запнулся. Рука была большой, с черными волосками, явно не женской. – Нет, не она, слава богу.
— Только с такими, как ты, и может главнамур делать, что ему хочется. По всей стране власть Советская, а у нас…
– А кто? – Дмитрий не отрывал глаз от руки. – Неужели…
— А я не один! Нас всех выскребли, — ответил Харченко.
– Давай не отвлекайся. – Сергей осторожно раскидывал комья мокрой земли.
— Вот всех вас и надо за борт! — Павлухин притянул к себе машинного за орленую пуговицу. — А кто такой адмирал Ветлинский… знаешь? — спросил. — Именно он приказал четырех наших расстрелять в Тулоне…
Когда открылось лицо, он подумал, как Миленко удачно составил фоторобот. Можно сказать, один к одному.
И вдруг случилось то, чего не ожидал Павлухин.
– Это Петренко, – выдохнул следователь. – Паша, вызывай наших.
— Тю тебя! — засмеялся Харченко, потрогав стынущий на ветру чайник. — Нашел чем с ног сшибать… Да об этом уже давно балакают на флотилии.
«Ну тем лучше», — решил Павлухин. После ужина велел он свистать — всем в нижнюю палубу. Собрались нехотя, заленились: зараза разложения перескочила с флотилии и сюда…
Глава 33
— Трепаться-то, — начал Павлухин, — мы все горазды, хлебом не корми. А не хватит ли зубы показывать! Главнамур битком набит офицерами самой махровой масти — еще черносотенной! Кто давал Ветлинскому право, чтобы открывать и закрывать наши ревкомы? Ладно. Разогнали они наш ревком, а мы потребуем разгона Главнамура… Вся власть в руки Совета!
Санкт-Петербург, 1880 г.
И тогда поднялся Кудинов:
Похоронив отца, Николай снова уехал в Петербург.
— За что воюешь, Павлухин? За совдеп? Пожалуйста, есть у нас совдеп, и всю власть ему Ветлинский передал. А Главнамур их подпирает! Так что с того? На Балтике тоже адмиралы остались, и даже большевикам служат: Ружек, Альтфатгер, Щастный… Выбей всех — кто останется?
На его счастье, отец не успел изменить завещание, и львиная доля большого наследства отходила корнету.
Павлухин посмотрел на дружка: молодой еще, у парикмахера давно не был, волосы на синий воротник лезут, бакенбарды себе отпустил, как у Пушкина.
Савин хотел продать отцовский дом, но тут воспротивились его братья. Старший, Сергей, случайно прочитавший роковую статью, жестко заявил, что не даст братцу-проходимцу избавиться от родового поместья и требует немедленно покинуть его.
— Закосмател ты, паря, — сказал Павлухин. — Вот оно-то и хреново, что Главнамур Советы подпирать стал. Кого подпирают? Шверченку? Так его гнать надо.
Николай попробовал выудить с брата деньги, так как дом тоже был отписан ему, но Сергей наотрез отказался, и корнет махнул рукой.
— Скобарь ты, Павлухин! — кричали ему. — Вон еще лейтенант Басалаго в Совете. Был управделами в ревкоме, теперь делами крутит в совдепе. И ты попробуй туда сунься: мало тебе на «Чесме» поддали? Еще хочешь?
Пришлось забирать чемодан с бриллиантами царской иконы и пока хранить его в номере гостиницы.
— Мало, — сказал Павлухин. — А вы сами скобари, заросли волосней, как лешие… Этих шверченок да басалаго главнамур протащил в совдеп на своем авторитете «революционного адмирала». Знаем мы эту лавочку! Вон на Черном море адмирал Колчак, не чета нашему Ветлинскому, тоже по митингам раскатывал. Тоже нашлись дураки по восьмому году службы, которые на руках его до автомобиля носили… А чем кончилось? Пришлось Колчаку шпагу свою на колене ломать перед всей эскадрой, а теперь он к американцам подался. Глядите, как бы и наш главнамур под адмирала Кэмпена не постелился! Благо, и недалече тут — «Юпитер» всегда под боком стоит, его катером достанешь…
Получив огромное наследство, корнет принялся тратить его, устраивая грандиозные попойки, будто прощаясь с белым светом (на самом деле сознание вины в смерти отца никуда не исчезло и по-прежнему не давало покоя), и в один прекрасный день проснулся без гроша в кармане.
Передохнул и продолжил:
Николай подумал о бриллиантах, уютно покоившихся в чемодане – не загнать ли их? – однако пришел к выводу, что они для него действительно стали неким талисманом, приносившим удачу в его аферах. Пока камни с ним, все у него получается. Следовательно, и деньги можно добыть другим путем.
— Еще раз говорю вам, осип уже… Нужен Совет! Без шверченок, без басалаго! Нужны комиссары, назначенные партией, и тогда ни один гад не рискнет пролезть в совдеп, ежели он станет советским по-настоящему… Ясно?
Он вспомнил о Европе и решил снова отправиться туда. Конечно, лорд Бенквист постарался, чтобы порочащая его, Николая, информация была напечатана и в иностранных газетах. Но молодого прохвоста это нисколько не волновало. В конце концов, фамилию и имя можно сменить.
— Нам ясно. Да только здесь не Кронштадт… не навоюешь!
Павлухина извернуло — в ярости:
Николай добрался до вокзала, рассчитывая сразу сесть на поезд, но, вывернув карманы, вдруг, к ужасу, убедился, что у него нет ни копейки, а билет без денег никто не даст.
— А на што намекнул, братишка? Английского дредноута не видывал? Небось вчера только из дярёвни на флот прибыл? Мы ведь тоже не валенками стреляем! И кто бы нам ни приказывал, а наш «Аскольд» погреба свои опорожнить не даст. Боезапас полный, и в этом — сила наших резолюций… На «Чесме» разгребли погреба на берег, теперь мыльные пузыри пускают — кто их, чесменских, боится?..
Савин сел на скамейку и еще раз изучил карманы и портмоне, не трогая лишь внутренний: там, в холщовом мешочке, лежали бриллианты – неприкосновенный запас, приносивший удачу. Он почему-то считал, что последняя сторублевка еще не была потрачена, но, перебирая в памяти события прошлого дня, вспомнил, что прокутил ее вместе со случайным знакомым.
Вышел матрос Власьев, сочувствующий.
Эта мысль нисколько не обрадовала. Выходит, за границу ему не попасть.
— Сахарок-то королевский… Пока что хлеба ржаного не кушаем, больше крупчатка американская. Корнбиф тоже чужой из банок вилочкой ковыряем. И вот это, — сказал Власьев, — это, братцы? опасно. Тем более сук продажных на кораблях — что тараканов, и голую баланду хлебать не станут! Но нас за тушенку загарманичную не купишь! Павлухин прав: «Аскольд» — посудина старая, но себя покажет… Главнамур тряхнуть надобно, чтобы штукатурка посыпалась. Иначе пройдет еще время, и они нам мозги набекрень вправят… Лейтенант Басалаго хитрый: без погон по улицам шляется. А вот ты, Павлухин, контрики свои рази снял? Сыми…
Корнет встал, раздумывая, у кого из друзей можно одолжить монет, чтобы добраться до отцовского дома и, помирившись с братом, пересидеть там пару-тройку месяцев, пока управляющий не принесет деньги, но неожиданно услышал знакомый сочный бас:
Рэй Дуглас Брэдбери
Павлухин рванул с плеч унтер-офицерские погоны.
– Николай, ты ли это? Сколько лет, сколько зим!
— На! — сказал. — Ты думаешь, я лучше стану. Я их для Архангельска нацепил, чтобы не выделяться…
Лети, лети, лети, лети, лети, лети, лети, лети!
Корнет обернулся. Перед ним стоял лицейский приятель и завсегдатай хвостовской компании, сын богатого купца Игорь Сумароков.
Матросы погогатывали:
– Да, я. – Савин несказанно обрадовался встрече. Игорь мог ссудить ему нужную сумму, он никогда не слыл скупердяем. – Вот, собрался в Европу, а… – Что-то помешало ему рассказать о своем бедственном положении. Может быть, то, что он не видел Сумарокова несколько лет, а может быть, и то, что сразу просить деньги было неприлично.
— Харченку-то! Харченко скажи о том…
– А я тоже в Европу, решил повидать Рим. – Игорь поставил на землю дорогой чемодан из свиной кожи, но, словно испугавшись, что он испачкается, быстро поднял его. – Друг, а почему мы стоим на перроне? Давай зайдем в ресторан. До отхода моего поезда еще целый час.
— Скажу и Харченко. — Павлухин враз побледнел и выдернул взглядом из кубрика трех, надежных. — Власьев, Кочевой и ты, Митька (это Кудинову)… ступай за мной! Будем наводить порядок на флотилии с нашего крейсера… Ходу!
Из детства ему запомнилась такая забава: нужно было подбросить до самой крыши желтый каучуковый мячик, чтобы он завис на фоне летнего иллинойского неба и запрыгал по черепице вниз с другой стороны, а ребята при этом кричали: «Лети, лети, лети! Лети, лети, лети!»
Николай, услышав слово «ресторан», почувствовал, как засосало под ложечкой. С утра он почти ничего не ел.
В кают-компании крейсера Харченко играл в поддавки с мичманом Носковым. Посверкивал в углу за роялем самовар, подаренный команде «Аскольда» еще в Девонпорте — от рабочих Англии, ради пролетарской солидарности. Трещала дровами печурка, труба ее, раскаленная докрасна, была выведена прямо в иллюминатор. Кожа с диванов давно вырезана ножами — аккуратными квадратами — на голенища и прочие матросские поделки.
И в какой-то момент начинало казаться, что так подзывают собаку: «Тилли, Тилли, Тилли! Тилли, Тилли, Тилли!»
Друзья вошли в помещение ресторана. Игорь уверенно расположился за столиком в углу и позвал официанта, бросив Николаю:
— Ну, Тимоха, — сказал Павлухин, — уж ладно мичман, с него спрос иной, а ты… Ты же из наших, свой в тряпочку!
А в семь часов, когда приглушенный стук тарелок сообщал о том, что мама занялась мытьем посуды, они располагались на ковре из вечерних теней, накрывшем влажную от росы лужайку, и начиналась игра.
– Я угощаю. Заказывай, не стесняйся.
— Це-це-це, — ответил Харченко, — ты про што завел?
— Придумать слово? — переспрашивала Хильда, потряхивая пшеничными кудряшками. — Ммм… Она морщила нос, покуда с него не исчезали веснушки. — Может, «пурга»?
Савин и не думал стесняться, и вскоре приятели наслаждались отбивными с трюфелями, не забывая щедро заливать их шампанским.
— Номера приказов революции уже за сотню швырнуло. А ты, машинный, еще и приказа номер первый не исполнил…
Остальные семеро пробовали слово на вкус. Обменивались сумеречно-вопросительными взглядами.
– А я ведь читал о тебе скабрезную статейку, – усмехнулся Сумароков, и его верхняя губа приподнялась, открыв острые, как у хорька, зубы. – Чего это тебе вздумалось подшутить над лордом? У него, между прочим, большие связи.
— Ах вот вы о чем? — догадался трюмный мичман и покорно сдернул с плеч серебряные погоны корпуса флотских инженеров-механиков.
— А что, нормально, — говорил кто-нибудь один.
Николай развел руками:
— Стой, погодь, — удерживал его Харченко. — Разберемся… Это как понимать?
— Годится, — соглашались остальные. — «Пурга» подходит.
– Да вот, захотелось наказать старого дурака. Он часто унижал меня, говорил, что я не гожусь в женихи его дочери. И мое самолюбие взыграло…
— А так, приказ революции. Вон мичман умнее тебя: сразу понял… Давай и ты скидывай.
— «Пурга, пурга, пурга, пурга, пурга, пурга!» — заводили все хором. — «Пурга, пурга, пурга, пурга, пурга, пурга, пурга, пурга, пурга!»
По сузившимся черным глазам Сумарокова Савин понял, что тот ему не очень верит.
— Отвяжитесь, — сказал мичман и, бросив погоны, ушел. Харченко, набычившись, стоял перед Павлухиным, и кровь заливала ему низкий широкий лоб.
Потом все разом умолкали, сдерживая смех, и кто-нибудь говорил:
– А почему же ты не женился на Анне? – допытывался приятель. – Эх, попадись мне бабенка с таким приданым, я бы чихал на ее папашу. Особняк-то он тебе все-таки отвалил.
— Пошто говоришь-та-а?.. — спросил он. — Мне сымать? Да я тебе не сопливый мичман. Пущай их белая кость сымает. А я сын трудового народа, и мне эти погоны… Или забыл, каково доставались матросу погоны офицера? И теперича ты, лярва худая, желаешь, чтобы я тебе их скинул? На! — выкрикнул, наступая. — Попробуй сыми…
— Что это такое? «Пурга»? Разве есть такое слово? Дикость какая-то! Такого слова нету!
Савин пожал плечами.
— Попробуем, — сказал Павлухин, цепляясь за погон.
– Видишь ли, – медленно, будто обдумывая каждое слово, ответил он. – Деньги тут ни при чем. Если ты виделся с Хвостовым, он наверняка сказал тебе, что купил у меня дом за сущие копейки. Анна никогда мне не нравилась, и я был рад, что ее отец подтолкнул меня к такому шагу. И потом, я не создан для женитьбы. Больше всего на свете я ценю свободу.
И вдруг, низко склонясь, Харченко бомбой пробил брешь в загороди матросов, выскочил в коридор кают-компании… Схватил с пирамиды винтовку, клацнул затвором:
– Ишь ты, – изумился Сумароков, поднимая бокал. – Ну, тогда за свободу.
— Ты мне, Павлухин, не смей… Я тебе не контра, а офицер красной революции. И свои погоны не отдам… Поди-ка вот, сам заслужи их сначала… Не подходи! Убью любого! Черный глазок загулял по грудям четырех, нащупывая сердце каждого. Накал этого мгновения был страшен.
Они чокнулись.
— Снимешь? — спросил Павлухин.
– Дурная слава о тебе скорее всего долетела до Европы, – проговорил Игорь с набитым ртом. – Не боишься туда ехать?
Но едва сделал шаг, как пуля, звякнув о броню, рикошетом запрыгала по линолеуму. Харченко ловко передернул затвор. Выскочила из-под него, сверкнув, желтенькая дымная гильза. Стремительно перебросил в канал свежий патрон.
– Я надеюсь, что эта история вскоре забудется, – отозвался Савин. – Ну, сам посуди: наказывая меня, Бенквист наказывает и свою дочь.
— Сымай их с дворянских плеч… А мои не трожь!
Игорь моргнул:
И только сейчас заметил, что из кулака Павлухина глядит на него, весь в пристальном внимании, вороненый зрачок нагана. Угар прошел, и Харченко медленно опустил винтовку. Брякнулась она к ногам машинного прапорщика. И протянул он к матросам свои трудовые клешни:
– Это верно. Ее репутация тоже пострадала, хотя она ни в чем не виновата.
— Вот этими-то руками… потом и кровью своей. Ладно, — сказал. — Я уйду. Оставлю вам свои погоны…
– Конечно. – Николай хотел подозвать официанта, чтобы заказать еще бутылку шампанского, но Сумароков замотал головой:
Он и правда ушел с крейсера. А в каюте его остались две плоские тряпочки, на которых слюнявым химическим карандашом были разрисованы корявые звездочки. Харченко скрылся при погонах настоящих, еще царских, купленных на барахолке, и только теперь на «Аскольде» поняли, что у главнамура появился еще один лакей — очень хороший, очень усердный.
– Нет, мой друг, не нужно. Я расплачусь и сяду в поезд. Думаю, его уже подали.
— Ребята! — объявил Павлухин в кубрике. — Волею ревкома крейсера отныне разрешается: каждый, кто встретит Харченку на улице, может лупить его как собаку…
Он раскрыл бумажник, и Николай был поражен пачкой банкнот, такой толстой и манящей, что дух захватывало.
И вспомнился ему тяжелый браслет на руке Харченки, перелитый из серебряных ложек, ворованных в ораниенбаумском трактире. И сберкасса крейсера, запертая висячим пудовым замком, — ни у кого из команды не было скоплено столько франков, сколько У машинного унтера Харченки. И хуторок на Полтавщине. И чарку, бывало, не выпьет — все копит, копит, копит, зараза такая.
Игорь выудил одну купюру, бросил ее на стол и попытался подняться. Его шатало, как матроса на палубе корабля в шторм, и Николай вызвался помочь:
«Моя вина! — думал Павлухин. — Просчитался я!»
– Я доведу тебя до поезда.
…Однажды сошел Павлухин на берег Шел и шел себе, задумавшись, опустив голову Вдруг кто-то окликнул его:
Сумароков лукаво улыбнулся:
— Эй, «Аскольд»! Сбавь обороты..
– Сначала в уборную, дорогой мой. И побыстрее, не то случится конфуз.
Повернулся: стоял перед ним матрос, еще молодой, с лицом приятным и открытым. Незнакомый. А на голове — шапка (по ленточке, откуда он, не узнаешь).
Николай исполнил его просьбу, на счастье, туалет находился недалеко.
— Чего тебе? — спросил Павлухин с опаской.
– Посторожи мой чемодан и подержи бумажник. – Игорь вручил ему толстый саквояж и кошелек, побоявшись, что выронит его в уборной, и скрылся за дверью.
Незнакомый матрос придвинулся ближе, трепеща клешами по сугробам, и совсем рядом увидел Павлухин серые пристальные глаза со зрачками, слегка рыжеватыми.