— Ахъ, какія страсти! — воскликнула Эмма.

— Да, моя милая, — продолжалъ м-ръ Уэллеръ, — и еслибъ, примѣромъ сказать, вздумалось вамъ изъ-за обѣденнаго стола показать ему свои ножки, онъ бы никакъ не увидалъ ихъ. Очень хорошо-съ. Былъ этотъ джентльменъ конторщикомъ по коммерческой части и обыкновенно хаживалъ въ свою контору каждый день съ прекраснѣйшею золотою цѣпочкой, которая выставлялась фута на полтора изъ его жилетнаго кармана, гдѣ лежали y него огромные золотые часы, столько же толстые, какъ самъ онъ, если, то-есть, судить пропорціонально. — \"Вамъ бы ужъ лучше не носить сь собой этихъ часовъ\", говорятъ однажды друзья этого стараго джентльмена. — \"А почему?\" говоритъ онъ. — \"Потому, дескать\", говорятъ они, \"что ихъ могутъ украсть\". — \"Будто бы?\" говоритъ онъ. — «Право», говорятъ они. — «Хорошо», говоритъ онъ, — \"желалъ бы я видѣть вора, который бы вздумалъ покуситься на такую кражу: я и самъ, чорть побери, не могу ихъ вынуть изъ кармана, потому что карманъ узенькій, и конецъ часовой цѣпочки, для пущей безопасности, пришитъ къ подкладкѣ. Какъ скоро мнѣ надо справиться, какой часъ, я всегда завертываю по дорогѣ въ булочную и тамъ смотрю на часовую стрѣлку\". — И вотъ, судари мои, похаживаетъ онъ съ своей напудренной косой, и посмѣивается, и смѣло выставляетъ свое брюшко впередъ, какъ будто самъ чортъ ему не братъ. Не было въ цѣломъ Лондонѣ ни одного карманнаго воришки, который бы не попыталъ своего счастья около этого стараго джентльмена; но цѣпочка его всегда держалась крѣпко на своемъ мѣстѣ и часы не шевелились, какъ будто приросли къ тѣлу. Каждый вечеръ онъ спокойно возвращался домой и хохоталъ на своемъ диванѣ до упада, такъ что напудренная его коса болталась, какъ маятникъ на стѣнныхъ часахъ. Однажды, наконецъ, выходитъ онъ опять на широкую улицу, идетъ по тротуару, вальяжно переваливаясь съ боку-на-бокъ, и вотъ, смѣю доложить, видитъ онъ карманнаго вора, который гуляетъ около него съ какимъ то мальчуганомъ, a y мальчугана голова, такъ сказать, то же что пивной котелъ. Разумѣется, старый джентльменъ угадалъ воришку съ перваго взгляда. — «Ну», говоритъ онъ \"будетъ потѣха, чортъ ихъ побери: пусть попробуютъ счастья. Ни лысаго бѣса не поймаютъ\". Проговоривъ это, онъ уже началъ ухмыляться, какъ вдругъ мальчишка, съ огромной башкой, отцѣпившись отъ своего товарища, разлетѣлся прямо на него и пырнулъ своимъ лбомъ въ самую середину его толстаго брюха, такъ что старый джентльменъ тутъ же упалъ навзничъ и растянулся по тротуару. — \"Разбой, разбой!\" кричалъ толстякъ. — «Ничего», говоритъ воръ, \"все теперь въ порядкѣ: будь впередъ умнѣе и не безпокой понапрасну промышленныхъ людей.\" Ну, вы ужъ понимаете, сударыня, когда всталъ старый джентльменъ, въ карманѣ его не было ни цѣпочки, ни часовъ; a что всего хуже, желудокъ y него совсѣмъ пересталъ варить, да-таки просто ничего не варилъ до самаго послѣдняго конца. Такъ-то, молодой человѣкъ, перестаньте откармливать себя и зарубите себѣ на носу этотъ анекдотъ. Толстота къ добру не поведетъ.

По заключеніи этой сентенціи, оказавшей, повидимому, могущественное вліяніе на разнѣженныя чувства жирнаго парня, онъ и м-ръ Уэллеръ, въ сопровожденіи миссъ Эммы, направили свои шаги въ огромную кухню, гдѣ уже между тѣмъ собралось все джентльменское общество, слѣдуя ежегодному святочному обыкновенію, которое съ незапамятныхъ временъ исполнялось предками старика Уардля.

На потолкѣ этой кухни, въ самомъ ея центрѣ, старикъ Уардль повѣсилъ собственными руками огромную вѣтвь омелы, и эта знаменитая вѣтвь мгновенно подала поводъ къ самой восхитительной и отрадной сценѣ, гдѣ опять первая роль должна была принадлежать достославному основателю и президенту столичнаго клуба. Подбоченясь и расшаркиваясь обѣими ногами, м-ръ Пикквикъ ловко подлетѣлъ къ старой леди, взялъ ее за руку, подвелъ къ таинственной вѣтви и привѣтствовалъ свою даму со всею любезностью кавалера временъ леди Толлинглауеръ. Старая леди соблаговолила принять поцѣлуи великаго человѣка со всѣмъ достоинствомъ и важностью, приличною такому торжественному случаю; но молодыя дѣвицы, всѣ до одной, вздумали на первый разъ оказать рѣшительно сопротивленіе, потому, вѣроятно, что старинный обрядъ утратилъ свое первобытное значеніе въ ихъ глазахъ, или потому, что сопротивленіе ихъ естественнымъ образомъ могло возвысить цѣнность удовольствій отъ буквальнаго исполненія стариннаго обряда. Какъ бы то ни было, молодыя дѣвицы зашумѣли, засуетились, забарахтались, завизжали, забѣгали по всѣмъ угламъ и обращались ко всѣмъ возможнымъ уловкамъ, не думая, однакожъ, выбѣгать изъ кухни, что, конечно, всего легче и скорѣе могло бы каждую изъ нихъ освободить отъ назойливости неотвязчивыхъ джентльменовъ. Казалось, эта суматоха начинала уже надоѣдать нѣкоторымъ господамъ; но въ ту пору, когда, повидимому, пропадала всякая надежда на буквальное исполненіе обряда, дѣвицы вдругъ остановились какъ вкопанныя, и смиренно подставили свои розовыя щечки для джентльменскихъ поцѣлуевъ. М-ръ Винкель поцѣловалъ молодую дѣвушку съ черными глазами; м-ръ Снодграсъ приложилъ свои губы къ сахарнымъ устамъ миссъ Эмиліи Уардль; м-ръ Уэллеръ, не дожидаясь очереди стоять подъ святочнымъ кустомъ, перецѣловалъ всю прислугу женскаго пола, начиная съ миссъ Эммы. Бѣдные родственники цѣловали, кто кого попалъ, не разбирая ни возраста, ни пола. Старикъ Уардль стоялъ неподвижно и безмолвно, прислонившись спиною къ камину и обозрѣвая всю эту сцену съ неизрѣченнымъ наслажденіемъ. Жирный толстякъ оскалилъ зубы и пожиралъ святочный пирогъ.

Мало-по-малу все угомонилось и пришло въ обыкновенный порядокъ. Поцѣловавъ еще разъ достопочтенную праматерь семейства, м-ръ Пикквикъ величаво остановился подъ завѣтнымъ деревомъ, и мысли его, повидимому, погрузились въ созерцаніе золотого вѣка. Въ эту минуту, вдругъ, ни съ того, ни съ сего, молодая дѣвица съ черными глазами бросилась на шею великаго мужа и влѣпила самый звонкій поцѣлуй въ его лѣвую щеку. Оказалось, что это было условленнымъ сигналомъ, и прежде чѣмъ м-ръ Пикквикъ успѣлъ опомниться и вникнуть въ сущность дѣла, цѣлый хоръ веселыхъ дѣвицъ окружилъ его со всѣхъ сторонъ.

Умилительно и трогательно было видѣть, какъ великій человѣкъ стоялъ въ самомъ центрѣ этой цвѣтущей группы: его цѣловали въ лобъ, въ виски, въ подбородокъ, въ щеки и даже въ очки; но послѣ всѣхъ этихъ поцѣлуевъ, сопровождавшихся громкимъ смѣхомъ, открылась сцена еще болѣе трогательная и умилительная. Невидимая рука вдругъ сорвала очки съ его ученаго президентскаго носа и завязала ему глаза шелковымъ платкомъ: понуривъ голову и растопыривъ руки, м-ръ Пикквикъ переходилъ изъ угла въ уголъ и отъ одной стѣны къ другой, до тѣхъ поръ, пока не удалось ему поймать одного изъ бѣдныхъ родственниковъ, который уже потомъ все остальное время пробѣгалъ съ завязанными глазами. Послѣ жмурокъ, гдѣ м-ръ Пикквикъ оказалъ необыкновенную ловкость, наступила знаменитая игра въ \"Хватай Дракона\" {Въ металлическую чашку, наполненную спиртомъ, бросаютъ нѣсколько ягодъ изюма и потомъ зажигаютъ спиртъ. Дѣйствующія лица обязаны ловить эти ягоды изъ горящей влаги. Въ этомъ и состоитъ игра называемая \"Snap Dragon\". Прим. перев.}, продолжавшаяся до тѣхъ поръ, пока всѣ дѣйствующія лица пережгли свои пальцы. Затѣмъ, среди кухни, явился великолѣпный столъ, гдѣ между прочимъ всѣ и каждый должны были угощать себя яблочнымъ виномъ, которое пѣнилось и кипѣло въ огромномъ сосудѣ изъ красной мѣди.

— Превосходно! — воскликнулъ м-ръ Пикквикъ, бросая вокругъ себя торжественные взоры. — Вотъ это ужъ подлинно можно назвать комфортомъ нашей незатѣйливой жизни.

— Мы неизмѣнно каждый годъ соблюдаемъ этотъ обычай, — сказалъ м-ръ Уардль. — Хозяева и слуги садятся всѣ вмѣстѣ за столомъ, и, въ ожиданіи полночи, обыкновенно разсказываетъ кто-нибудь старинную исторію. Трундель, возьми кочергу, любезный, и поправь огонь.

Миріады искръ посыпались отъ горящихъ головней, и яркое пламя изъ камина отразилось на всѣхъ лицахъ.

— Хотите ли, господа, я пропою вамъ пѣсню? — сказалъ м-ръ Уардль.

— Сдѣлай милость, — отвѣчалъ м-ръ Пикквикъ.

И м-ръ Уардль, наполнивъ кубокъ яблочной настойкой, пропѣлъ, къ удовольствію всей компаніи, святочную пѣснь, гдѣ доказывалось какъ дважды-два, что зима — самое лучшее изъ временъ года, a святки — лучшая недѣля во всей зимѣ. Залпъ рукоплесканій и заздравный тостъ, предложенный всѣмъ хоромъ, были достойною наградою для благороднаго пѣвца.

— Уфъ, какая демонская погода, господа! — сказалъ одинъ изъ гостей, заглянувшій въ окно.

— A что? — спросилъ Уардль.

— Снѣгъ валитъ хлопьями, вѣтеръ воетъ какъ голодный волкъ, и, кажется, подымается мятель.

— О чемъ это онъ говоритъ? — съ безпокойствомъ спросила старая леди. — Ужъ не случилось ли чего-нибудь.

— Нѣтъ, матушка, ничего, — отвѣчалъ Уардль, — Джемсъ замѣтилъ только, что на дворѣ поднимается вьюга. Отсюда даже слышно, какъ вѣтеръ реветъ черезъ трубу.

— Вотъ что! — сказала старая леди. — Помню, лѣтъ за пять передъ тѣмъ, какъ умереть твоему отцу, былъ такой-же сильный вѣтеръ, и снѣгъ почти залѣпилъ переднія окна. Въ тотъ самый вечеръ онъ еще разсказалъ намъ исторію о чертенятахъ, которые унесли старика Габріэля Грубба. Я это очень хорошо помню.

— О какой это исторіи говоритъ ваша матушка? — спросилъ м-ръ Пикквикъ.

— То есть, собственно говоря, никакой тутъ исторіи нѣтъ, любезный другъ. Фантазія довольно странная: ей пришелъ въ голову могильщикъ, о которомъ въ здѣшнемъ народѣ носятся слухи, будто чертенята занесли его въ какія-то невѣдомыя страны.

— Прошу покорно! — воскликнула старая леди. — Развѣ есть между вами безтолковыя головы, которыя не повѣрятъ этому разсказу? Прошу покорно! Ты еще ребенкомъ могъ слышать и знать, что все истинная правда. Вѣдь Грубба унесли?

— Ну, да матушка, я не сомнѣваюсь, если вамъ угодно, — съ улыбкой отвѣчалъ Уардль. видишь ли, другъ Пикквикъ, жилъ-былъ могильщикъ Груббъ, котораго занесли чертенята: вотъ тебѣ и вся исторія отъ начала до конца.

— О, нѣтъ, этимъ ты не отдѣлаешься, Уардль: я хочу слышать все, по порядку, и твоя обязанность разсказать намъ, какъ это было, и зачѣмъ, и почему.

Уардль улыбнулся и поспѣшилъ предложить заздравный тостъ, принятый всѣми съ одинаковымъ восторгомъ. Затѣмъ, когда всѣ глаза и уши обратились на него, онъ началъ разсказывать слѣд…

Однакожъ, надобно знать честь: эта глава и безъ того черезчуръ длинна. Мы совсѣмъ упустили изъ виду обязанность добросовѣстныхъ издателей и очевидно перешагнули черезъ барьеръ литературныхъ приличій. Итакъ, милостивые государыни и государи, начинается.-

Глава XXIX. и съ нею — повѣсть о могильщикѣ Груббѣ

Въ нѣкоторомъ славномъ городѣ, за нѣсколько сотенъ лѣтъ, когда еще не было на бѣломъ свѣтѣ нашихъ дѣдовъ и отцовъ, жилъ-былъ нѣкій мужъ, по имени Габріэль Груббъ, ключарь и могильщикъ нѣкоего кладбища, гдѣ, съ незапамятныхъ временъ, покоились цѣлыя сотни тысячъ мертвецовъ. Изъ того, милостивые государи, что онъ былъ человѣкъ, окруженный на каждомъ шагу символами смерти, никакъ не слѣдуетъ, я полагаю, что характеръ y него непремѣнно долженъ быть угрюмый, печальный и суровый: всѣ гробовщики, сколько мнѣ извѣстно, народъ чрезвычайно веселый, и я зналъ на своемъ-вѣку одного факельщика, который y себя, въ домашнемъ кругу, за бутылкой пива, жилъ припѣваючи въ полномъ смыслѣ слова, то есть, распѣвалъ онъ самыя веселыя пѣсни отъ ранняго утра до поздней ночи. При всемъ томъ, вы угадали: Габріэль Груббъ точно былъ пасмуренъ, угрюмъ даже мизантропъ съ головы до ногъ, потому что онъ велъ дружбу и бесѣдовалъ только съ самимъ собою да еще съ походною бутылочкой широкаго размѣра, которую имѣлъ похвальное обыкновеніе всегда носить въ одномъ изъ своихъ глубокихъ кармановъ.

Однажды, наканунѣ святокъ, часа за полтора до полночи, Габріэль взвалилъ на плечо свой заступъ, засвѣтилъ фонарь и отправился, по своимъ дѣламъ, на старое кладбище: ему нужно было приготовить къ утру свѣжую могилу. Теперь онъ былъ особенно не въ духѣ и ускорялъ свои шаги, разсчитывая весьма основательно, что хандра его пройдетъ, если онъ усердно примется за свою обычную работу. Продолжая свой путь вдоль старинной улицы, онъ видѣлъ, какъ веселое зарево каминовъ пробивалось черезъ окна, и слышалъ, какъ шумѣли и смѣялись счастливыя семейства, привѣтствовавшія другъ друга съ наступленіемъ святокъ: въ это-же самое время до чуткаго его носа доносилось благовоніе святочныхъ пирожковъ и другихъ безчисленныхъ яствъ, приготовленныхъ на кухнѣ къ семейному пиру. Все это тяжелымъ камнемъ налегло на сердце Габріэля Грубба, и когда вслѣдъ затѣмъ, повыскочили на улицу группы ребятишекъ, сопровождаемыя веселыми дѣвочками въ папильоткахъ и съ курчавыми волосами, могильщикъ улыбнулся демонской улыбкой, и воображеніе его мигомъ нарисовало вереницу дѣтскихъ болѣзней, задушающихъ человѣческую жизнь въ самомъ ея началѣ. Это утѣшило его.

При этомъ счастливомъ настроеніи духа Габріэль подвигался впередъ, отвѣчая по-временамъ грубымъ и хриплымъ голосомъ на поклоны и привѣтствія сосѣдей, проходившихъ мимо. Наконецъ, онъ повернулъ въ темную аллею, по прямому направленію къ кладбищу. На этомъ мѣстѣ всегда было мрачно и пусто, и городскіе жители могли проходить здѣсь только днемъ, когда кто-нибудь хотѣлъ сдѣлать печальный визитъ своему отжившему родственнику или другу. Легко, стало быть, представить удивленіе и вмѣстѣ негодованіе могильщика, когда онъ увидѣлъ на самомъ концѣ аллеи какого-то пузыря, который ревѣлъ во все горло святочную пѣсню. Не говоря дурного слова, Габріэль поставилъ фонарь на землю, и, когда мальчишка, спѣшившій, вѣроятно, на святочный вечеръ къ своимъ родственникамъ, подбѣжалъ къ нему на ближайшее разстояніе, могильщикъ, со всего размаха, съѣздилъ его кулакомъ по головѣ, отчего бѣдный залился горькими слезами и запѣлъ уже совсѣмъ другую пѣсню. Совершивъ этотъ подвигъ, Габріэль Груббъ поднялъ опять свой фонарь, и, ускоривъ шаги, вступилъ черезъ нѣсколько минутъ на кладбище и отворилъ сильною рукою желѣзную калитку.

Первымъ его дѣломъ было снять свой балахонъ и поставить фонарь на землю. Затѣмъ Габріэль Груббъ взялъ свой заступъ и съ веселымъ духомъ принялся копать недоконченную могилу. Земля была мерзлая и жесткая, молодой мѣсяцъ свѣтилъ тускло, работа подвигалась медленно. При другихъ обстоятельствахъ и въ другое время все это, вѣроятно, могло бы въ могильщикѣ разстроить душевное спокойствіе; но теперь онъ былъ совершенно счастливъ и доволенъ собою. Проработавъ около часа, Габріэль Груббъ сѣлъ на одинъ изъ могильныхъ камней и втянулъ въ себя нѣсколько глотковъ живительной влаги. Это развеселило его до такой степени, что онъ громкимъ голосомъ пропѣлъ могильную пѣсню и потомъ еще громче захохоталъ.

— Ха, ха, ха!

— Ха, ха, ха! — повторилъ голосъ, раздавшійся за спиной Габріэля Грубба.

Могильщикъ насторожилъ уши и пріостановился въ то самое мгновеніе, какъ плетеная бутылка снова готова была прикоснуться къ его устамъ. Ближайшая могила, гдѣ сидѣлъ онъ, была такъ же спокойна и безмолвна, какъ все кладбище въ эту блѣдно-лунную ночь. Сѣдой иней алмазами блестѣлъ и сверкалъ на могильныхъ камняхъ. Снѣгъ бѣлымъ саваномъ разстилался по всему пространству. Ни малѣйшій шорохъ не нарушалъ глубокаго спокойствія торжественной сцены.

— Нечего тутъ трусить, — проговорилъ Габріэль, приставляя опять бутылку къ своимъ губамъ, — это было эхо.

— Нѣтъ, не эхо, — сказалъ басистый голосъ.

Габріэль вскочилъ и какъ вкопанный остановился отъ изумленія и страха: глаза его устремились на фигуру, отъ вида которой мгновенно похолодѣла его кровь. Съ перваго взгляда могильщикъ догадался и понялъ, что фигура, сидѣвшая въ перпендикулярной позѣ на могильномъ камнѣ, не могла принадлежать къ живымъ существамъ этого міра. Ея длинныя, фантастическія ноги были закинуты одна на другую, и голыя фантастическія руки опирались на ея колѣни. На тощемъ ея тѣлѣ, спереди, была бѣлая, какъ снѣгъ, простыня, украшенная небольшими прорѣзами, a сзади — коротенькій плащъ покрывалъ ея спину. Кружевныя манжеты, вмѣсто галстуха, украшали ея шею, и длинные башмаки съ заостренными концами были на ея ногахъ. На головѣ ея торчала шляпа съ широкими полями, украшенная единственнымъ перомъ. Шляпа подернута была сѣдымъ инеемъ, и фигура имѣла такой спокойный видъ, какъ будто могильный камень былъ ея обыкновенной резиденціей двѣсти или триста лѣтъ подрядъ. Она сидѣла съ большимъ комфортомъ, высунувъ языкъ и дѣлая преуморительныя гримасы, какія только могутъ быть приличны выходцамъ съ того свѣта. Могильщикъ понялъ, что ему приходится имѣть дѣло съ нечистымъ духомъ.

— Это было не эхо! — сказалъ нечистый духъ.

Габріэль Груббъ остолбенѣлъ, и языкъ его не поворотился для отвѣта.

— Что ты дѣлаешь здѣсь наканунѣ Рождества? — спросилъ духъ суровымъ тономъ.

— Копаю могилу, сэръ, — пролепеталъ Габріэль Груббъ.

— Кто-жъ въ такую ночь бродитъ здѣсь по кладбищу, нарушая могильный сонъ мертвецовъ? — спросилъ духъ страшно-торжественнымъ тономъ.

— Габріэль Груббъ! Габріэль Груббъ! — завизжалъ дикій хоръ нестройныхъ голосовъ, которые, казалось, наполняли все кладбище.

Могильщикъ оглянулся во всѣ стороны, но не увидѣлъ ничего.

— Что y тебя въ этой бутылкѣ? — спросилъ нечистый.

— Желудочная настойка, сэръ.

— Кто-жъ пьетъ на кладбищѣ желудочную настойку въ такую торжественную ночь.

— Габріэль Груббъ! Габріэль Груббъ! — подхватили невидимые голоса.

Нечистый духъ бросилъ злобный взглядъ на испуганнаго могильщика и, возвысивъ свой голосъ, закричалъ:

— A кто будетъ нашей законной добычей въ эту полночь?

— Габріэль Груббъ! Габріэль Груббъ! — завизжали безчисленные голоса.

— Ну, Габріэль, что ты на это скажешь? — спросилъ духъ, бросая на собесѣдника сатанинскій взоръ.

Могильщикъ не смѣлъ пошевельнуться, и дыханіе сперлось въ его груди.

— Что-жъ ты объ этомъ думаешь, Габріэль? — повторилъ духъ.

— Это… это… сэръ, очень любопытно, — проговорилъ могильщикъ, полумертвый отъ страха, — любопытно и очень мило; но вы ужъ позвольте мнѣ докончить работу.

— Работу! — воскликнулъ духъ. — Какую, Габріэль?

— Я долженъ до разсвѣта вырыть могилу, — пролепеталъ могильщикъ.

— Такъ, такъ, — сказалъ духъ, — кто же роетъ могилы, когда веселится весь человѣческій родъ?

И опять таинственные голоса провопили:

— Габріэль Груббъ! Габріэль Груббъ!

— Пріятели мои, кажется, нуждаются въ тебѣ, любезный Габріэль, — сказалъ духъ, высунувъ языкъ во всю длину.

— Какъ же это, сэръ! — возразилъ трепешущій могильщикъ. — Я не имѣю чести знать вашихъ друзей, и они меня ни разу не видали. Мы незнакомы, сэръ.

— Нѣтъ, сударь мой, они отлично тебя знаютъ! — отвѣчалъ духъ суровымъ тономъ. — Знаемъ мы человѣка, который въ эту самую ночь, при выходѣ изъ своей хижины, бросалъ злобные взгляды на невинныхъ дѣтей, выбѣгавшихъ за ворота родительскихъ домовъ! Мы знаемъ человѣка, который, въ неистовой зависти и злобѣ на чужую радость, поразилъ веселаго мальчика безъ малѣйшей вины съ его стороны. Знаемъ мы его, знаемъ!

Здѣсь нечистый духъ закатился самымъ отчаяннымъ смѣхомъ и вдругъ, перекувырнувшись, сталъ на своей головѣ, вверхъ ногами; но черезъ минуту, сдѣлавъ ловкій прыжокъ, онъ опять очутился на могильномъ камнѣ и поджалъ подъ себя ноги, какъ портной на своемъ прилавкѣ.

— Вы ужъ позвольте мнѣ васъ оставить, сэръ, — пролепеталъ могильщикъ, употребляя отчаянныя усилія сдвинуться съ мѣста.

— Насъ оставить! — завопилъ духъ. — Габріэль Груббъ хочетъ насъ оставить! Ха, ха, ха!

И въ то время, какъ онъ хохоталъ, кладбище вдругъ озарилось яркимъ свѣтомъ, заиграла плясовая музыка, и миріады чертенятъ повыскочили изъ земли, чтобъ играть въ чехарду съ памятниками на могилахъ. Игра была шумная и рѣзвая, никто не переводилъ духа и каждый старался показать передъ другимъ свою удивительную ловкость. Несмотря на оцѣпенѣніе чувствъ, могильщикъ могъ однако же замѣтить, что первый духъ, его недавній собесѣдникъ, превзошелъ всѣхъ своимъ дьявольскимъ искусствомъ. Между тѣмъ, какъ пріятели его показывали свою удаль надъ памятниками обыкновеннаго размѣра, онъ, напротивъ, перепрыгивалъ черезъ гигантскіе фамильные своды, не встрѣчая нигдѣ и ни въ чемъ ни малѣйшихъ препятствій. Мало-по-малу чертенята угомонились, музыка смолкла, нечистый духъ схватилъ могильщика за шиворотъ и провалился съ нимъ сквозь землю.

Отуманенный быстротою движеній, Габріэль Груббъ долго не могъ придти въ себя; но когда, наконецъ, лучъ размышленія проскользнулъ по его разгоряченному мозгу, онъ увидѣлъ себя въ огромной пещерѣ, окруженной со всѣхъ сторонъ полчищами чертенятъ, безобразныхъ, угрюмыхъ и дикихъ. Въ центрѣ этой комнаты, на возвышеніи засѣдалъ его кладбищенскій пріятель, имѣвшій очевидно надъ всѣми безконтрольную власть. Габріэль Груббь стоялъ подлѣ него, неподвижный и безмолвный.

— Сегодня очень холодно, — сказалъ Веельзевулъ, — потому что такъ, безъ сомнѣнія, надлежало называть главнаго духа, засѣдавшаго на возвышеніи, — очень холодно, — эй, кто-нибудь, стаканъ горячей водки!

При этой командѣ полдюжины чертенятъ исчезли въ подземномъ буфетѣ, и черезъ минуту воротились съ кубкомъ огненной влаги, которую немедленно представили Веельзевулу.

— А, это недурно! — сказалъ Веельзевулъ, залпомъ проглотивъ огненный кубокъ. — Подать такой же Габріэлю.

Напрасно несчастный могильщикъ клятвенно увѣрялъ, что онъ не привыкъ согрѣвать себя на ночь горячительными напитками: одинъ чертенокъ скрутилъ его руки, другой насильно разжалъ ему ротъ, a третій, по данному знаку, затопилъ его горло огненной влагой, при чемъ Веельзевулъ и всѣ чертенята покатились со смѣху, между тѣмъ, какъ Габріэль задыхался, чихалъ и плакалъ.

— Ну, что, хороша водка? — спросилъ Веельзевулъ.

— Хороша, сэръ, покорно васъ благодарю, — отвѣчалъ трепещущій могильщикъ.

— Не стоитъ благодарности. Покажите теперь этому несчастному нелюдиму какую-нибудь картину изъ нашей галлереи.

При этихъ словахъ густое облако, покрывавшее отдаленный конецъ пещеры, начало постепенно исчезать, и скоро передъ глазами могильщика, на значительномъ разстояніи отъ него, открылась небольшая, бѣдно меблированная комната, гдѣ все было чисто и опрятно. Толпа маленькихъ дѣтей кружилась около камина; они дергали за платье свою мать и гомозились вокругъ ея стула. Мать по временамъ подымалась со своего мѣста и, подходя къ окну, старалась разглядѣть вдали какой-то ожидаемый предметъ. Вкусный обѣдъ уже стоялъ на столѣ, покрытомъ чистою скатертью, и спокойныя кресла были поставлены передъ экраномъ камина. Раздался стукъ въ дверь; мать побѣжала отворять, и дѣти запрыгали отъ радости, когда увидѣли, что отецъ ихъ вошелъ. Онъ былъ мокръ и казался утомленнымъ. Скинувъ шинель и сюртукъ, онъ умылся, надѣлъ халатъ и сѣлъ за столъ среди малютокъ, окружавшихъ его по обѣимъ сторонамъ. Все, казалось, въ этой хижинѣ дышало счастіемъ и спокойствіемъ духа.

Но сцена незамѣтно измѣнилась. Въ миньятюрной спальнѣ, на маленькой постели, лежалъ прекрасный мальчикъ, младшій изъ членовъ этого семейства, исхудалый и больной. Розы увяли на его щекахъ, и не было больше живительнаго свѣта въ его отуманенныхъ глазкахъ. Первый разъ отъ роду закралось чувство умиленія и жалости въ сердце закоренѣлаго могильщика, но прежде, чѣмъ успѣлъ онъ выразить его словами, мальчикъ умеръ. Младшіе братья и сестры столпились вокругъ его маленькой постели и схватили его крошечную руку, холодную и безкровную, но вмѣсто того, чтобъ пожать ее, дѣти отпрянули отъ постели и начали смотрѣть съ благоговѣніемъ на младенческое лицо своего братца; онъ былъ спокоенъ и тихъ, и они увидѣли, что братъ ихъ умеръ. Теперь стало имъ извѣстно, что онъ — ангелъ небесный, водворившійся въ райскихъ селеніяхъ, откуда онъ благословляеть своихъ милыхъ родственниковъ, скитающихся по землѣ.

Легкое облако снова пробѣжало черезъ картину, и опять вся сцена измѣнилась. Мать и отецъ были теперь безпомощными стариками, и число дѣтей ихъ уменьшилось больше, чѣмъ на половину; но довольство и спокойствіе отражалось на каждомъ лицѣ и сіяло въ глазахъ каждаго, когда все семейство сгруппировывалось около камина и разсказывало стародавнія исторіи изъ прежнихъ счастливыхъ дней. Въ мирѣ и тишинѣ отецъ сошелъ въ могилу, и скоро послѣдовала за нимъ вѣрная его спутница, раздѣлявшая съ нимъ труды, огорченія и заботы земной жизни. Оставшіеся члены семейства пали на колѣна передъ могилой своихъ родителей, и зеленый дернъ омочился ихъ горькими слезами; но не было замѣтно ни тревожныхъ жалобъ, ни отчаянія на ихъ грустныхъ лицахъ, такъ какъ они знали, что, рано или поздно, наступитъ для нихъ общее свиданіе по ту сторону гроба. Они встали, пошли домой, отерли свои слезы, и скоро житейскія дѣла возстановили опять спокойствіе ихъ духа. Густое облако заслонило всю картину, и могильщикъ не видѣлъ больше ничего.

— Ну, что ты объ этомъ думаешь? — сказалъ духъ, устремивъ свои широко-раскрытыя глаза на Габріэля Грубба.

— Ничего, сэръ, картина, на мой взглядъ, очень хороша, — пробормоталъ могильщикъ, — покорно васъ благодарю.

— А! Такъ тебѣ нравится эта картина, негодный нелюдимъ? — завопилъ Веельзевулъ тономъ величайшаго презрѣнія, — нравится?

Онъ хотѣлъ еще что-то прибавить, но негодованіе совсѣмъ задушило его голосъ, и прежде, чѣмъ могильщикъ успѣлъ извиниться, Веельзевулъ протянулъ свою длинную ногу и далъ ему пинка въ самую маковку его головы. Вслѣдъ затѣмъ миріады чертенятъ обступили могильщика, и каждый принялся колотить его безъ всякаго милосердія и пощады. Избитый и усталый, онъ повалился навзничь и скоро лишился чувствъ.

Поутру на другой день, неизвѣстно какими судьбами, Габріэль Груббъ очутился опять на своемъ кладбищѣ, гдѣ лежалъ во всю длину на одномъ изъ могильныхъ памятниковъ. Открывъ глаза, онъ увидѣлъ подлѣ себя опорожненную бутылку, заступъ, фонарь и балахонъ: все это покрылось инеемъ и лежало въ безпорядкѣ поодаль отъ него. Камень, гдѣ сидѣлъ Веельзевулъ, лежалъ на своемъ обычномъ мѣстѣ, и не было на немъ никакихъ слѣдовъ присутствія сатанинской силы. Работа надъ могилой почти нисколько не подвинулась впередъ.

Сначала Габріэль Груббъ усомнился въ дѣйствительности своихъ ночныхъ приключеній; но жестокая боль въ плечахъ и боку убѣдила его неоспоримымъ образомъ, что побои чертенятъ отнюдь не могли быть выдуманы его разстроеннымъ мозгомъ. Еще разъ сомнѣніе возникло въ его душѣ, когда онъ не увидѣлъ никакихъ слѣдовъ на снѣгу, гдѣ чертенята играли въ чехарду; но это обстоятельство само собою объяснилось тѣмъ, что чертенята, какъ существа невидимыя, могутъ и не оставить послѣ себя вещественныхъ знаковъ. На этомъ основаніи Габріэль Груббъ поднялся кое-какъ на ноги, вычистилъ свой балахонъ, надѣлъ шляпу и медленно потащился въ городъ.

Но теперь онъ уже былъ совсѣмъ другой человѣкъ; радикальная перемѣна быстро совершилась въ его сердцѣ умѣ. Онъ не хотѣлъ возвращаться къ своему прежнему мѣсту, гдѣ, вѣроятно, всякій сталъ бы издѣваться надъ нимъ. Подумавъ нѣсколько минутъ, онъ пошелъ, куда глаза глядятъ, твердо рѣшившись добывать свой хлѣбъ какимъ-нибудь другимъ честнымъ трудомъ.

Фонарь, заступъ и плетеная бутылка остались на кладбищѣ, гдѣ нашли ихъ въ тотъ же самый день; но куда дѣвался могильщикъ, никто не могъ знать. Скоро пронеслась молва, что Габріэля занесли чертенята на тотъ свѣтъ, и всѣ этому вѣрили, отъ первой старухи до послѣдняго ребенка.

Но молва приняла совсѣмъ другой оборотъ, когда Габріэль Груббъ, лѣтъ черезъ десять послѣ этого событія, воротился опять на свою родину оборваннымъ и больнымъ старикомъ. Повѣсть о своихъ похожденіяхъ онъ разсказалъ прежде всего городскому мэру, и отъ него уже весь свѣтъ узналъ, какъ могильщикъ пировалъ y Веельзевула въ его подземной пещерѣ.

Глава XXX. О томъ, какъ Пикквикисты познакомились и подружились съ двумя юношами ученыхъ профессій, какъ они увеселялись вмѣстѣ съ ними на конькахъ, и о томъ, какъ, наконецъ, разстались они со своими гостепріимными друзьями

— Ну, Самуэль, — сказалъ м-ръ Пикквиль, когда поутру на другой день послѣ описанныхъ нами событій въ спальню его вошелъ м-ръ Самуэль Уэллеръ съ мыльницей и полотенцемъ въ рукахъ, — какова погодка?

— Морозитъ, сэръ.

— Очень?

— Вода въ рукомойникѣ, съ вашего позволенія, превратилась въ глыбу льда.

— Это нехорошо, Самуэль; погода, выходитъ, прескверная, — замѣтилъ м-ръ Пикквикъ.

— Напротивъ, сэръ, это очень хорошо, и погода выходитъ чудодѣйственная для всякой твари, y которой есть шерстка на тѣлѣ, какъ говорилъ одинъ бѣлый медвѣдь, собираясь танцовать на льду, — возразилъ м-ръ Уэллеръ.

— Я приду черезъ четверть часа, — сказалъ м-ръ Пикквикъ, развязывая снурки своей ермолки съ кисточками.

— Очень хорошо, сэръ, сюда пріѣхали сегодня два косторѣза.

— Два — чего? — воскликнулъ м-ръ Пикквикъ, усаживаясь на своей постели.

— Два косторѣза, сэръ.

— Что это за косторѣзы? — спросилъ м-ръ Пикквикъ, не понимая, о какихъ предметахъ, одушевленныхъ или неодушевленныхъ, — говоритъ его слуга.

— Какъ? Неужели, сэръ, вы не знаете, что такое косторѣзы? — воскликнулъ м-ръ Уэллеръ. — Всему свѣту извѣстно, что косторѣзами называютъ лекарей, которыхъ ремесло въ томъ состоитъ, чтобы рѣзать кости разумныхъ животныхъ. Есть дураки, которые называютъ ихъ костоломами; но это не совсѣмъ хорошо.

— A! такъ это хирурги? — сказалъ м-ръ Пикквикь, улыбаясь.

— Не совсѣмъ такъ, эти, что внизу, еще не вполнѣ хирурги: они покамѣстъ еще куроцапы.

— Это что еще?

— Какъ? Вы и этого не смыслите? Куроцапами, сэръ, называются молодые хирурги, которые еще не навострились рѣзать разумныя кости.

— А, они студенты хирургіи, такъ, что ли? — сказалъ м-ръ Пикквикъ.

— Такъ, вы не ошиблись: сюда дѣйствительно пріѣхали сегодня два молодыхъ студента медицины, — подтвердилъ м-ръ Уэллеръ.

— Пріятная новость, очень пріятная, — сказалъ м-ръ Пикквикъ, энергически бросивъ ермолку на одѣяло. — Это, безъ сомнѣнія, прекрасные молодые люди съ умомъ, изощреннымъ наблюденіями, и эстетическимъ вкусомъ, усовершенствованнымъ науками. Я радъ, Самуэль, очень радъ.

— Они курятъ сигару y кухоннаго очага, — сказалъ Самуэль.

— А! — замѣтилъ м-ръ Пикквикъ, потирая руками, — молодые люди съ живыми чувствами, народъ разбитной, на всѣ руки. Вотъ это я люблю.

— Одинъ изъ нихъ положилъ свои ноги на столъ и потягиваетъ водку изъ огромнаго стакана, a другой, — y него, сэръ, очки на носу, — держитъ между своими колѣнями боченокъ съ устрицами и пожираетъ ихъ, какъ голодный волкъ, бросая раковины въ жирнаго парня, который между тѣмъ спитъ себѣ спокойно въ темномъ углу за печкой. Забулдыги, сэръ.

— У геніальныхъ людей бываютъ свои странности, Самуэль! — сказалъ м-ръ Пикквикъ строгимъ тономъ. — Можете удалиться.

Самуэль махнулъ рукой, поклонился и ушелъ. Черезъ пятнадцать минутъ м-ръ Пикквикъ явился въ столовую къ завтраку.

— Вотъ онъ, наконецъ! — воскликнулъ старикъ Уардль при видѣ ученаго мужа, — Пикквикъ, рекомендую тебѣ братца миссъ Арабеллы Алленъ, м-ра Бенджамена Аллена. Мы зовемъ его попросту — Бенъ, и ты самъ, если хочешь, можешь употреблять эту же кличку. A этотъ джентльменъ, искренній другъ его, м-ръ…

— М-ръ Бобъ Сойеръ, если позволите, — перебилъ м-ръ Бенджаменъ Алленъ.

И, послѣ этой рекомендаціи, молодые люди захохотали общимъ хоромъ.

М-ръ Пикквикъ поклонился Бобу Сойеру, и Бобъ Сойеръ поклонился м-ру Пикквику. Затѣмъ Бобъ и искренній его другъ принялись съ пламеннымъ усердіемъ за поданныя кушанья, между тѣмъ какъ м-ръ Пикквикъ, въ свою очередь, принялся наблюдать внимательно обоихъ молодыхъ людей.

М-ръ Бенджаменъ Алленъ былъ довольно толстый и плотный молодой человѣкъ съ черными, коротко обстриженными волосами и бѣлымъ круглымъ лицомъ. Носъ его былъ украшенъ синеватыми очками, a шея — бѣлой косынкой. изъ-подъ его чернаго, однобортнаго сюртука, застегнутаго на всѣ пуговицы до самаго подбородка, выглядывали туго-натянутые гультики сѣро-пепельнаго цвѣта и потомъ — пара не совсѣмъ исправно вычищенныхъ сапоговъ огромнаго размѣра. На краяхъ сюртучныхъ обшлаговъ, несмотря на чрезмѣрную ихъ краткость, не было ни малѣйшихъ слѣдовъ манжетъ и лебединая шея молодого человѣка не обнаруживала никакихъ украшеній вродѣ воротничковъ рубашки. Вообще наружность м-ра Бена казалась нѣсколько истасканною, и отъ него страшно несло табакомъ.

М-ръ Бобъ Сойеръ, облеченный въ какую-то синюю хламиду фантастическаго фасона, похожую отчасти на сюртукъ и отчасти на фракъ, ярко обнаруживалъ своей осанкой и манерами одного изъ тѣхъ молодыхъ джентльменовъ, которые курятъ на улицахъ днемъ и бушуютъ на нихъ ночью, которые, при всякомъ удобномъ случаѣ, заключаютъ дружественные союзы съ трактирными служителями и отличаются другими подвигами и дѣяніями болѣе или менѣе забавнаго свойства. Онъ носилъ пестрые панталоны и широкій двубортный жилетъ, a внѣ дома обыкновенною его спутницею была толстая сучковатая палка съ огромнымъ набалдашникомъ изъ красной мѣди. Лишнія украшенія, въ родѣ какихъ-нибудь перчатокъ, онъ презиралъ съ постояннымъ упорствомъ и вообще имѣлъ видъ, нѣсколько похожій на внѣшность Робинзона Крузо.

Таковы были двѣ личности, съ которыми познакомили ученаго мужа, когда онъ занялъ свое мѣсто за столомъ.

— Превосходное утро, господа, — сказалъ м-ръ Пикквикъ.

М-ръ Бобъ Сойеръ, въ знакъ согласія, слегка кивнулъ головой и тутъ же попросилъ y своего товарища горчицы.

— Вы сегодня издалека, господа? — спросилъ м-ръ Пиккяикъ.

— Изъ \"Голубого льва\" въ Моггльтонѣ,- скороговоркой отвѣчалъ м-ръ Алленъ.

— Вамъ бы не мѣшало пріѣхать къ намъ вчера вечеромъ, — замѣтилъ м-ръ ГІикквикъ.

— Не мѣшало бы, — отвѣчалъ Бобъ Сойеръ, — да только мы подпили малую толику. Настойка была чудо какъ хороша; не такъ-ли Бенъ?

— Отличная настойка, — сказалъ м-ръ Бенджаменъ Алленъ, — сигары тоже недурны, a поросячьи котлетки — просто объядѣнье, — не такъ ли, Бобъ?

— Ну да, что въ ротъ, то спасибо, чортъ ихъ побери! — отвѣчалъ Бобъ Сойеръ.

Затѣмъ оба друга съ удвоенною ревностью принялись опустошать остатки завтрака, какъ будто воспоминаніе о вечерней оргіи содѣйствовало сильнѣйшему возбужденію ихъ аппетита.

— Царапнемъ, Бобъ, — сказалъ м-ръ Алленъ, наливая своему товарищу рюмку джину.

— Царапнемъ, — подхватилъ м-ръ Сойеръ и тутъ же залпомъ выпилъ рюмку.

Нѣсколько минутъ продолжалось молчаніе, нарушаемое лишь стукомъ вилокъ и ножей.

— Удивительная вещь, я всегда бываю ужасно голоденъ послѣ разсѣченія труповъ, — проговорилъ м-ръ Бобъ Сойеръ, озираясь кругомъ.

— И я тоже, — подтвердилъ м-ръ Бенъ Алленъ, — особенно если субъектъ не слишкомъ поврежденъ.

М-ръ Пикквикъ слегка вздрогнулъ.

— Кстати, Бобъ, — сказалъ м-ръ Алленъ, — окончилъ ты эту ногу?

— Не совсѣмъ, — отвѣчалъ Сойеръ, доѣдая жаренаго цыпленка, — нога демонски мускулистая и почти вся сгнила. Это будетъ феноменъ въ своемъ родѣ.

— Право?

— Я тебѣ говорю.

— Я бы на твоемъ мѣстѣ вырѣзалъ на ней свое имя, — сказалъ м-ръ Алленъ, — ты препарируешь отлично. Мы дѣлаемъ складчину еще для одного трупа, и реестръ почти полонъ. Кадавръ будетъ образцовый, только никто не берется препарировать голову. Не хочешь-ли ты, Бобъ?

— Нѣтъ, слуга покорный, тутъ не оберешься возни, — сказалъ м-ръ Сойеръ.

— Нечего и говорить, — возразилъ Алленъ, — работы много; зато и голова была бы на славу.

— Пусть отдадутъ мнѣ мозгъ, если хотятъ, a отъ черепа отказываюсь.

— Тсс, господа, тсс! — воскликнулъ м-ръ Пикквикъ, — дамы идутъ, я слышу.

Въ эту минуту вошли въ столовую всѣ молодыя леди, воротившіяся съ утренней прогулки. Ихъ сопровождали господа Снодграсъ, Винкель и Топманъ.

— Ахъ, это Бенъ! — воскликнула Арабелла такимъ тономъ, который выражалъ больше изумленіе, чѣмъ удовольствіе при видѣ брата.

— Пріѣхалъ за тобой, — отвѣчалъ Бенджаменъ. — Завтра домой.

М-ръ Винкель поблѣднѣлъ.

— Арабелла, развѣ ты не видишь Боба Сойера? — спросилъ м-ръ Бенджаменъ Алленъ тономъ упрека.

— Ахъ, извините, м-ръ Сойеръ, — сказала молодая дѣвушка, граціозно протягивая руку другу своего брата.

Ненависть просверлила сердце м-ра Винкеля, когда онъ увидѣлъ, какъ неуклюжій и дерзкій соперникъ пожимаетъ ручку миссъ Арабеллы.

— Братецъ, былъ-ли… былъ-ли ты представленъ м-ру Винкелю? — спросила молодая дѣвушка робкимъ тономъ, при чемъ дѣвственный румянецъ живописно заигралъ на ея щекахъ.

— Нѣтъ, но если тебѣ угодно, я представлюсь сію же минуту, Арабелла.

Говоря это, м-ръ Бенъ Алленъ сдѣлалъ церемонный поклонъ м-ру Винкелю, тогда какъ м-ръ Винкель и Бобъ Сойеръ обмѣнивались между собой косвенными взглядами подозрѣній и нѣмыхъ угрозъ. Прибытіе новыхъ гостей и послѣдовавшее затѣмъ внутреннее безпокойство м-ра Винкеля и черноглазой дѣвицы въ мѣховыхъ полусапожкахъ могли бы, по всей вѣроятности, на нѣсколько времени разстроить общую веселость, если бы чрезмѣрная игривость м-ра Пикквика и радушная заботливость хозяина не привели въ порядокъ обыкновеннаго хода дѣла на хуторѣ Дингли-Деллѣ. Скоро м-ръ Винкель втерся въ благосклонность Бенджамена и даже успѣлъ перекинуться дружескими привѣтствіями съ м-ромъ Сойеромъ, который, въ свою очередь, началъ постепенно одушевляться послѣ двухъ стакановъ портвейна и даже разсказалъ, къ удовольствію всей компаніи, презанимательный анекдотъ относительно того, какъ недавно въ ихъ клиникѣ срѣзывали шишку съ маковки одного почтеннаго джентльмена, обратившагося къ искусству ихъ профессора, знаменитаго доктора медицины и хирургіи. Послѣ этого анекдота, объясненнаго и дополненнаго критическими замѣчаніями, всѣ джентльмены и леди снова усѣлись за столъ, куда теперь жирный парень, кромѣ портвейна, поставилъ еще нѣсколько бутылокъ портера и огромный графинъ вишневки.

— Ну, господа, — сказалъ старикъ Уардль, подкрѣпившій себя обильными возліяніями вишневки, — что вы думаете на счетъ катанья на льду, который теперь — вы это видѣли — прозраченъ, какъ хрусталь, и гладокъ, какъ стекло. Времени y насъ вдоволь.

— Я думаю, что это будетъ превосходная штука, — замѣтилъ м-ръ Бенджаменъ Алленъ.

— Забава джентльменская, — подтвердилъ м-ръ Бобъ Сойеръ.

— Вы катаетесь, Винкель? — сказалъ Уардль.

— На конькахъ?

— Разумѣется.

— Да… нѣтъ… да, — отвѣчалъ м-ръ Винкель заикаясь. — Давненько не пробовалъ.

— О, я увѣрена, вы катаетесь, м-ръ Винкель, — замѣтила Арабелла. — Я ужасно люблю смотрѣть на эту забаву.

— О, это должно быть очаровательно! — воскликнула другая молодая дѣвица.

Третья замѣтила, что это должно быть граціозно, a четвертая выразила положительное мнѣніе, что мужчины рисуются, какъ лебеди, на высокихъ конькахъ.

— Мнѣ бы, конечно, было очень пріятно, — проговорилъ м-ръ Винкель довольно нерѣшительнымъ тономъ, — но здѣсь y меня нѣтъ коньковъ.

Но это возраженіе встрѣтило убѣдительныя опроверженія. М-ръ Трундель и жирный парень возвѣстили въ одинъ голосъ, что y нихъ внизу, подъ лѣстницей, дюжины двѣ превосходнѣйшихъ коньковъ, и м-ръ Винкель, если ему угодно, можетъ выбирать любые.

— Въ такомъ случаѣ извольте, я очень радъ, — сказалъ м-ръ Винкель, причемъ на его лицѣ выразились несомнѣнные признаки огорченія и досады.

Чрезъ нѣсколько минутъ всѣ джентльмены и леди, въ сопровожденіи старика Уардля, отправились веселой группой на живописный берегъ пруда, покрытаго толстымъ слоемъ льда, откуда жирный парень заранѣе озаботился смести снѣговую насыпь, образовавшуюся въ продолженіе ночи. М-ръ Бобъ Сойеръ первый выступилъ на сцену и, овладѣвъ коньками съ искусствомъ, совершенно непостижимымъ для м-ра Винкеля, принялся описывать, не переводя духа, чрезвычайно забавные пируэты и вензеля, къ невыразимому наслажденію м-ра Пикквика, м-ра Топмана и всѣхъ дѣвицъ, внимательно слѣдившихъ за каждымъ движеніемъ молодого человѣка. Скоро приняли въ этой забавѣ дѣятельное участіе старикъ Уардль и м-ръ Бенджаменъ Алленъ, вызвавшіе громкія рукоплесканія, когда удалось имъ, при содѣйствіи Боба Сойера, счастливо окончить нѣкоторыя мистическія эволюціи, весьма похожія на шотландскій національный танецъ, называемый Reel.

Все это время м-ръ Винкель, съ лицомъ и руками, посинѣлыми отъ холода, старался утвердить пятки своихъ ногъ на оконечности коньковъ, въ чемъ весьма дѣятельно помогалъ ему м-ръ Снодграсъ, опутывая его ремнями спереди и сзади, хотя значеніе всей этой операціи оставалось для него таинственной загадкой, потому что, говоря правду, ни одинъ изъ пикквикистовъ не имѣлъ правильной идеи объ этой странной и вовсе не ученой забавѣ, придуманной, вѣроятно, сельскими жителями отъ нечего дѣлать. Какъ бы то ни было, однакожъ, несчастные коньки, при содѣйствіи м-ра Уэллера, были наконецъ, укрѣплены, завинчены, и злополучный м-ръ Винкель поднялся на ноги.

— Ладно, — сказалъ Самуэль одобрительнымъ тономъ, — теперь, сэръ, маршъ на середину и покажите этимъ господамъ, какъ обходиться съ такими вещами.

Но м-ръ Винкель уцѣпился за плечи Самуэля съ отчаяніемъ утопающаго и проговорилъ дрожащимъ голосомъ:

— Постойте, Самуэль, постойте, любезный!

— Что еще?

— Какъ что? Развѣ вы не видите, какъ скользко.

— Иначе и не можетъ быть на льду.

— Да вѣдь этакъ, пожалуй, упадешь такъ, что костей не соберешь.

— Э, полноте, какъ это можно! Махните рукой, да и катай-валяй. Смѣлость города беретъ. Держитесь крѣпче, сэръ.

М-ръ Винкель, безъ сомнѣнія, понималъ всю важность этихъ наставленій; но его организмъ обнаруживалъ, повидимому, непобѣдимое желаніе опрокинуться навзничь, затылкомъ внизъ и ногами кверху.

— Какъ неловко, Самуэль… Право, эти проклятые коньки никуда не годятся, — говорилъ заикаясь м-ръ Винкель.

— Нѣтъ, сэръ, они вполнѣ исправны, — возразилъ Самуэль, — только вамъ слѣдуетъ держать ухо востро.

— Что-жъ ты, Винкель, — закричалъ м-ръ Пикквикъ, совсѣмъ не подозрѣвавшій великой опасности, какой подвергался его другъ… Пошевеливайся, пріятель, — дамы хотятъ видѣть, какъ ты отличишься.

— Погодите, я сію минуту, — отвѣчалъ м-ръ Винкель, дѣлая страшную гримасу.

— Да ужъ пора, сэръ. Начинайте съ Богомъ! — проговорилъ м-ръ Уэллеръ, стараясь высвободиться изъ объятій несчастнаго джентльмена.

— Погодите, Самуэль, одну минуту! — говорилъ м-ръ Винкель, сжимая еще крѣпче въ своихъ объятіяхъ вѣрнаго слугу. — У меня дома чудесный фракъ и панталоны, совсѣмъ новенькіе, вы ихъ можете взять себѣ, Самуэль.

— Покорно васъ благодарю, — отвѣчалъ м-ръ Уэллеръ.

— Зачѣмъ же вы скидаете свою шляпу, Самуэль? — сказалъ скороговоркой м-ръ Винкель, — благодарить можно и въ шляпѣ, не отнимая отъ меня своей руки… a впрочемъ, не стоитъ благодарности. Сегодня, для праздника, Самуэль, я обѣщался подарить вамъ пять шиллинговъ, передъ обѣдомъ вы получите эти деньги.

— Вы очень добры, сэръ, — отвѣчалъ м-ръ Уэллеръ.

— Только ужъ вы сперва поддержите меня, Самуэль, да покрѣпче, сдѣлайте милость, — продолжалъ м-ръ Винкель: — вотъ такъ. Мнѣ нужно только разъѣхаться, a тамъ ужъ авось ничего. Не скоро, Самми, не слишкомъ скоро.

И м-ръ Винкель, перегнутый и дрожащій, покатился, при содѣйствіи Уэллера, по гладкой поверхности льда, представляя изъ себя довольно жалкую фигуру, ничуть не похожую на лебедя, одареннаго завидною способностью путешествовать по водѣ, какъ по сушѣ. Все бы однакожъ, вѣроятно, имѣло благополучный и даже поэтическій конецъ, если бы, въ одну изъ критическихъ минутъ м-ръ Пикквикъ не вздумалъ закричать на противоположномъ берегу:

— Самуэль!

— Что вамъ угодно, сэръ? — спросилъ м-ръ Уэллеръ.

— Идите сюда. Мнѣ васъ нужно.

— Ну, сэръ, ступайте одни, — сказалъ Самуэль. — Старшина, вы слышите, зоветъ меня. Ступайте съ Богомъ.

Сдѣлавъ отчаянное усиліе, м-ръ Уэллеръ высвободился изъ насильственныхъ объятій пикквикиста, и при этомъ движеніи произвелъ довольно сильный толчокъ въ спину м-ра Винкеля. Оставленный на произволъ слѣпой судьбы, злополучный джентльменъ быстро покатился въ самый центръ танцующей компаніи, въ ту минуту, когда м-ръ Бобъ Сойеръ выдѣлывалъ чудодѣйственные прыжки, поражавшіе своей ловкостью всѣхъ зрителей. М-ръ Винкель прямо разлетѣлся на него, и въ одно мгновеніе оба юноши съ громкимъ трескомъ шарахнулись наземь. М-ръ Пикквикъ бросился на мѣсто катастрофы. Сдѣлавъ ловкое движеніе, Бобъ Сойеръ немедленно поднялся на ноги; но, къ несчастью, м-ръ Винкель ничего не могъ сдѣлать въ этомъ родѣ. Оконтуженный паденіемъ, онъ сидѣлъ и барахтался на льду, употребляя тщетныя усилія вызвать улыбку на свое лицо, обезображенное судорожными корчами.

— Вы не ушиблись? — спросилъ м-ръ Бенджаменъ Алленъ съ великимъ безпокойствомъ.

— Немножко, — сказалъ м-ръ Винкель, разглаживая растрепанные волосы.

— Не пустить-ли вамъ кровь? — сказалъ м-ръ Бенджаменъ съ большимъ участіемъ.

— Нѣтъ, покорно васъ благодарю, — отвѣчалъ м-ръ Винкель.

— Но безъ этого можетъ произойти воспаленіе, опасное для вашей жизни, — возразилъ студентъ хирургіи. — Право, всего лучше пустить вамъ кровь.

— Нѣтъ, нѣтъ, увѣряю васъ, совсѣмъ не лучше, покорно благодарю.

— Ну, воля ваша, не пеняйте на меня.

— Вы что объ этомъ думаете, м-ръ Пикквикъ? — спросилъ Бобъ Сойеръ.

Ученый мужъ былъ взволнованъ и сердитъ. Подозвавъ къ себѣ м-ра Уэллера, онъ сказалъ суровымъ тономъ:

— Отнимите y него коньки!

— Зачѣмъ? Я вѣдь только-что началъ, — возразилъ м-ръ Винкель.

— Отнимите y него коньки! — повторилъ м-ръ Пикквикъ рѣшительнымъ тономъ.

Такое повелѣніе не допускало никакихъ возраженій, и м-ръ Винкель безмолвно долженъ былъ повиноваться. Самуэль развязалъ ремни и высвободилъ его ноги.

— Поднять его! — сказалъ м-ръ Пикквикъ.

Самуэль пособилъ несчастному подняться на ноги. М-ръ Пикквикъ отступилъ на нѣсколько шаговъ и энергическимъ движеніемъ руки заставилъ м-ра Винкеля подойти къ себѣ. Затѣмъ, устремивъ на него пытливый взглядъ, великій мужъ произнесъ довольно тихо, но чрезвычайно внятно и раздѣльно слѣдующія достопримѣчательныя слова:

— Сэръ, вы шарлатанъ.

— Что?

— Вы шарлатанъ, сэръ. — Скажу проще, если вамъ угодно, — вы обманщикъ, сударь мой.

Съ этими словами м-ръ Пикквикъ медленно повернулся на своихъ пяткахъ и присоединился къ своимъ друзьямъ.

Этимъ временемъ м-ръ Уэллеръ и жирный парень, съ своей стороны, также привязавъ коньки, вышли на катокъ и катались на немъ изъ конца въ конецъ самымъ мастерскимъ и даже блистательнымъ манеромъ. Въ особенности Самуэль Уэллеръ обнаружилъ необыкновенный талантъ, когда принялся выдѣлывать фантастическую эволюцію, извѣстную подъ техническимъ названіемъ «Стукъ-ту-ру-рукъ» и которая собственно состоитъ въ искусствѣ скользить на одной ногѣ, тогда какъ другая должна по временамъ производить на льду почтальонскій стукъ {Вмѣсто колокольчиковъ въ Англіи до сихъ поръ употребляются по большей части желѣзные молотки, которыми приходящій ударяетъ о дверную скобу. Лакеи знатныхъ господъ докладываютъ о себѣ громкимъ стукомъ, тогда какъ разносчики писемъ тихонько производятъ двойной стукъ, едва притрогиваясь къ скобѣ. Прим. перев.}. Эта экзерциція продолжалась очень долго, и были въ ней такія привлекательныя стороны, которымъ отъ души позавидовалъ м-ръ Пикквикъ, тѣмъ болѣе, что отъ продолжительнаго стоянья на открытомъ воздухѣ кровь начинала холодѣть въ его жилахъ.

— Вамъ, конькобѣжцамъ, я думаю, ни почемъ зимніе морозы, — сказалъ онъ м-ру Уардлю, когда этотъ джентльменъ, задыхаясь отъ усталости, окончилъ свои чудныя эволюціи, которыми удалось ему рѣшить нѣсколько загадочныхъ проблемъ на льду, гдѣ ноги заступали для него мѣсто математическаго циркуля.

— О, да, это удивительно какъ полируетъ кровь, — отвѣчалъ Уардль. — Не хочешь-ли и ты покататься?

— Я катался встарину, когда былъ мальчикомъ; но теперь это было бы для меня опаснымъ подвигомъ, — сказалъ м-ръ Пикквикъ.

— Вотъ вздоръ, какія тутъ опасности? Попытайся, любезный другъ.

— Какъ это будетъ мило, м-ръ Пикквикъ! — закричали дамы. — Берите коньки и пристыдите эту молодежь.

— Мнѣ бы очень пріятно, сударыни, доставить вамъ это удовольствіе, — возразилъ м-ръ Пикквикъ, — но я лѣтъ тридцать сряду не занимался этими вещами, и было бы теперь…

— Пустяки, братъ, пустяки! — сказалъ Уардль, схвативъ опять свои коньки съ судорожной поспѣшностью, которая характеризовала всѣ его поступки. — Маршъ, маршъ! Я побѣгу впередъ.

Бросившись на ледъ, разбитной старикъ перегналъ въ одну минуту и м-ра Уэллера, и жирнаго парня.

М-ръ Пикквикъ раздумывалъ весьма недолго. Одушевленный воспоминаніями юныхъ лѣтъ, онъ снялъ свои перчатки, положилъ ихъ въ шляпу, махнулъ рукой и быстро покатился по льду, притопывая по временамъ своею лѣвою ногою. Затѣмъ, овладѣвъ коньками, ученый мужъ весьма искусно описалъ два огромныхъ полукруга, при чемъ зрители и зрительницы сопровождали его залпомъ дружныхъ рукоплесканій.

— Баста, Пикквикъ! Давайте теперь кататься безъ коньковъ; ты мастеръ, я вижу, на всѣ руки, — закричалъ Уардль. — За нами, господа!

Это было сигналомъ для новой, чрезвычайно забавной потѣхи, открытой старикомъ Уардлемъ, который съ необыкновенной быстротою покатился на обѣихъ ногахъ, размахивая притомъ обѣими руками. За нимъ послѣдовалъ м-ръ Пикквикъ, a за нимъ Самуэль Уэллеръ, a за нимъ м-ръ Винкель, a за нимъ м-ръ Бобъ Сойеръ, a за нимъ жирный парень, a за тѣмъ, наконецъ, м-ръ Снодграсъ, успѣвшій доказать самому себѣ, что въ забавахъ этого рода заключается великая поэзія жизни. Всѣ засуетились, забѣгали, закружились и закатались съ такою бѣшеною ревностью, какъ будто отъ этой экспедиціи могла зависѣть судьба настоящихъ и грядущихъ поколѣній на Дингли-Деллѣ.

Но здѣсь, какъ и вездѣ, всего интереснѣе было видѣть, какъ забавлялся самъ м-ръ Пикквикъ, удостоившій подчинить себя условіямъ игры, которая, повидимому, оживила всѣ силы его души. Съ какимъ безпокойствомъ озирался онъ вокругъ, когда сзади напиралъ на него какой-нибудь джентльменъ, угрожавшій своимъ быстрымъ стремленіемъ опрокинуть его навзничь, и какою лучезарною улыбкою озарялось его добродушное лицо, какъ скоро удавалось ему счастливо добираться до противоположнаго конца расчищенной площадки, откуда опять и опять начинался его рысистый бѣгъ! Случалось, однакожъ, и довольно часто, что ученый мужъ, уступая вліянію неотразимаго толчка, опрокидывался головою внизъ и ногами кверху, и тутъ всего назидательнѣе было наблюдать, какъ онъ поднималъ свою шляпу, перчатки, носовой платокъ, и какъ опять становился въ общій рядъ, обнаруживая такой энтузіазмъ и такое молодечество, съ которыми ничто въ свѣтѣ не могло сравниться.

Катанье на льду была въ полномъ разгарѣ, и смѣхъ на берегу достигалъ крайнихъ предѣловъ, какъ вдругъ, совсѣмъ неожиданно, послышался сильный трескъ. Мигомъ джентльмены, обгоняя одинъ другого, повыскочили на берегъ, молодыя леди завизжали, м-ръ Топманъ испустилъ пронзительный крикъ. Огромная масса льда совсѣмъ изчезла подъ водою, и на поверхности воды заколыхались шляпа, перчатки и носовой платокъ м-ра Пикквика, и это было все, что для глазъ ошеломленныхъ зрителей осталось отъ ученаго мужа.

Грусть и отчаянная тоска изобразились на всѣхъ лицахъ: мужчины поблѣднѣли, дамы почти совсѣмъ лишились чувствъ; м-ръ Снодграсъ и м-ръ Винкель, сцѣпившись руками другъ съ другомъ, смотрѣли съ невыразимымъ безпокойствомъ на плачевное мѣсто, гдѣ погибъ ихъ предводитель, между тѣмъ какъ м-ръ Топманъ, не теряя времени по-пустому, бросился со всѣхъ ногъ къ Меноръ-Фарму и закричалъ изо всей силы: \"Пожаръ! пожаръ!\" Онъ основательно разсчитывалъ, что на этотъ крикъ мигомъ сбѣгутся толпы народа съ баграми и дрекольями, чтобъ вытащить изъ воды утонувшаго джентльмена.

Въ ту самую минуту, когда старикъ Уардль и м-ръ Самуэль Уэллеръ приближались осторожными шагами къ провалу, образовавшемуся на льду, a м-ръ Бенжаменъ Алленъ и неизмѣнный другъ его Бобъ Сойеръ держали втихомолку хирургическую консультацію относительно неизбѣжной необходимости пустить кровь молодымъ дѣвицамъ, упавшимъ въ обморокъ, — въ эту самую минуту, къ величайшему утѣшенію всей компаніи, показались на поверхности воды плечи, голова, лицо и даже очки, принадлежавшіе м-ру Пикквику.

— Подержитесь минуточку… не больше одной минуты, — проревѣлъ м-ръ Снодграсъ.

— О, да, минуточку, умоляю васъ, почтенный другъ нашъ, ради меня, — заревѣлъ глубоко растроганный м-ръ Винкель.

Мольба этого рода, въ настоящемъ случаѣ, была довольно неумѣстна, такъ какъ можно было разсчитать навѣрное, что м-ръ Пикквикъ непремѣнно заблагоразсудитъ поддержать себя на поверхности воды, если не для своихъ друзей, то, по крайней мѣрѣ, ради спасенія себя самого.

— На днѣ, что-ль, стоишь ты, пріятель? — сказалъ Уардль.

— Разумѣется на днѣ,- отвѣчалъ м-ръ Пикквикъ, стряхивая воду съ головы и лица: — я упалъ туда спиною и сначала никакъ не могъ подняться на ноги. Уфъ!

Толстый слой глины, облѣпившій спину м-ра Пикквика, служилъ неоспоримымъ подтвержденіемъ его словъ, и это обстоятельство окончательно успокоило всю компанію, не исключая молодыхъ дѣвицъ, изъ которыхъ, къ счастью, еще ни одна не успѣла погрузиться въ глубокій обморокъ, чего, впрочемъ, искренно желали оба хирурга. Когда, наконецъ, жирный парень, озаренный свѣтлой мыслью, припомнилъ и во всеуслышаніе объявилъ, что глубина воды нигдѣ на всемъ пруду не превышаетъ двухъ аршинъ, джентльмены, всѣ наперерывъ, бросились спасать несчастнаго старца, и при этомъ каждый изъ нихъ оказалъ чудеса храбрости, проворства и силы. Послѣ дружной и неугомонной возни, сопровождавшейся трескомъ льда и брызгами воды, м-ръ Пикквикъ былъ весьма счастливо вырученъ изъ своего непріятнаго положенія и, къ общему удовольствію, поставленъ на сухую землю.

— Пропала его бѣдная головушка, — воскликнула Эмилія, — онъ наживетъ смертельную горячку.

— Бѣдный старичокъ! — сказала Арабелла. — Позвольте закутать васъ этою шалью, м-ръ Пикквикъ.

— Вотъ это, въ самомъ дѣлѣ, всего нужнѣе для тебя, любезный другъ, — сказалъ Уардль, — кутайся хорошенько и бѣги со всѣхъ ногъ домой, прямо на теплую постель.

Двѣнадцать шалей явились въ одно мгновеніе къ услугамъ великаго человѣка. Самуэль Уэллеръ выбралъ три или четыре потолще и, окутавъ своего господина съ головы до пятокъ, повелъ его на Меноръ-Фармъ, при чемъ глазамъ зрителей представлялся рѣдкій феноменъ пожилого джентльмена, промокшаго до костей и лишеннаго обыкновенныхъ статей туалета, свойственныхъ его возрасту и полу.

Но было теперь довольно некстати думать о соблюденіи свѣтскихъ приличій, и м-ръ Пикквикъ, подстрекаемый Самуэлемъ, бѣжалъ, не переводя духа, до самыхъ воротъ Меноръ-Фарма, куда гораздо раньше его прибылъ м-ръ Топманъ, успѣвшій переполошить весь хуторъ ужасной вѣстью о пожарѣ. Старушка Уардль, пораженная смертельнымъ страхомъ, была теперь глубоко и непреложно убѣждена, что кухня и весь задній дворъ объяты пламенемъ: это бѣдствіе всегда рисовалось самыми яркими красками въ воображеніи достопочтенной праматери семейства, и теперь съ замираніемъ сердца думала она, что скоро камня на камнѣ не останется отъ ея родового пепелища.

М-ръ Пикквикъ успокоился не раньше, какъ въ своей постели, когда ермолка съ кисточками появилась на его просушенной головѣ. Самуэль Уэллеръ развелъ въ каминѣ великолѣпный огонь и принесъ обѣдъ въ спальню своего господина. Съ обѣдомъ явился и пуншъ, въ которомъ приняли дѣятельное участіе всѣ пикквикисты и старикъ Уардль. Веселая попойка продолжалась до глубокой ночи, до тѣхъ поръ, пока ученый мужъ не захрапѣлъ богатырскимъ сномъ въ присутствіи своихъ друзей.

Поутру на другой день м-ръ Пикквикъ, къ общему благополучію, проснулся совершенно здоровымъ и невредимымъ, такъ что въ организмѣ его не обнаружилось ни малѣйшихъ признаковъ ревматизма. Пользуясь этимъ случаемъ, м-ръ Бобъ Сойеръ весьма основательно замѣтилъ, что горячій пуншъ можетъ служить самымъ лучшимъ предохранительнымъ средствомъ отъ всѣхъ видовъ и родовъ простудныхъ лихорадокъ, и если бываетъ иногда, что этотъ цѣлительный напитокъ не оказываетъ своего спасительнаго дѣйствія, то единственно потому, что страждущій субъектъ, зараженный предразсудками, не рѣшается употребить его въ достаточномъ количествѣ. Съ этимъ мнѣніемъ совершенно былъ согласенъ и м-ръ Пикквикъ.

Съ наступленіемъ утра веселые гости Дингли-Делля должны были разъѣхаться каждый въ свою сторону. Такіе разъѣзды, какъ извѣстно, представляютъ много поэтическихъ сторонъ для школьника, мѣняющаго классную залу на родительскій домъ; но тяжело падаютъ они на сердце взрослыхъ людей. Смерть, эгоизмъ, житейскіе разсчеты и безчисленныя перемѣны фортуны разрываютъ каждодневно счастливыя группы, связанныя узами дружбы, и разбрасываютъ ихъ но всѣмъ концамъ земного шара. Впрочемъ, мысли этого рода не имѣютъ ни малѣйшаго отношенія къ настоящему предмету. Мы хотимъ только извѣстить благосклоннаго читателя, что всѣ джентльмены и леди, гостившіе на Меноръ-Фармѣ, разъѣхались по своимъ домамъ. М-ръ Пикквикъ и его ученики заняли еще разъ свои мѣста на имперіалѣ моггльтонскаго дилижанса; Арабелла Алленъ отправилась къ мѣсту своего назначенія — куда именно, мы не знаемъ, но м-ръ Винкель очень хорошо зналъ. Ее сопровождали братецъ Бенжаменъ и закадычный другъ его, м-ръ Бобъ Сойеръ.

Но передъ окончательной разлукой студенты медицины отвели въ сторону ученаго мужа, и м-ръ Бобъ Сойеръ, пропихнувъ свой палецъ въ одну изъ петель его сюртука, сказалъ съ таинственнымъ видомъ:

— Гдѣ вы живете, почтенный?

М-ръ Пикквикъ отвѣчалъ, что его настоящая квартира въ гостиницѣ \"Коршуна и Джорджа\".

— Мнѣ бы хотѣлось, старикъ, заманить васъ въ мою собственную резиденцію, — продолжалъ Бобъ Сойеръ, — согласны-ли вы навѣстить меня?

— Съ величайшимъ удовольствіемъ, — отвѣчалъ м-ръ Пикквикъ, — питомцы музъ и жрецы Эскулапа имѣютъ полное право на мою внимательность.

— Въ такомъ случаѣ, вотъ мой адресъ, — сказалъ м-ръ Бобъ Сойеръ, вынимая визитную карточку изъ своего жилетнаго кармана, — Лант-Стритъ, въ Боро, подлѣ матросскаго трактира. Пройдя Сентъ-Джорджа, поверните за уголъ на Большую улицу. Небольшой домъ, крытый черепицей.

— Очень хорошо, я найду, — сказалъ м-ръ Пикквикъ.

— Приходите черезъ двѣ недѣли въ четвергъ и затащите съ собой другихъ ребятъ, — сказалъ м-ръ Бобъ Сойеръ. — Ко мнѣ въ тотъ вечеръ соберется нѣсколько молодыхъ ученыхъ медицинской профессіи.

М-ръ Пикквикъ сказалъ, что ему будетъ очень лестно познакомиться съ молодыми учеными медицинской профессіи; Бобъ Сойеръ протянулъ ему руку, и они разстались дружелюбно.

Между тѣмъ какъ м-ръ Пикквикъ совѣщался такимъ образомъ съ молодыми людьми, м-ръ Винкель шепталъ что-то на ухо Арабеллѣ Алленъ, a м-ръ Снодграсъ разговаривалъ втихомолку съ миссъ Эмиліей Уардль; но что было предметомъ этихъ таинственныхъ бесѣдъ, для насъ покрыто мракомъ неизвѣстности. Во всю дорогу, на обратномъ пути въ Лондонъ, оба джентльмена хранили глубокое молчаніе, вздыхали очень часто и даже не вкушали ни пива, ни настойки. Изъ этихъ фактовъ наблюдательная читательница можетъ вывести заключенія, какія ей угодно.

Глава XXXI. Имѣющая совершенно юридическій характеръ

Въ нижнихъ этажахъ, по разнымъ угламъ и закоулкамъ Темпля {Послѣ парламента высшее судебное мѣсто, гдѣ президентомъ всегда бываетъ лордъ-канцлеръ, называется Chancery. Затѣмъ слѣдуетъ такъ называемый. Храмъ, или Temple, куда принадлежатъ четыре судебныя палаты (Inns of Court), которыхъ названія читатель не разъ встрѣтитъ въ этой и послѣдующихъ главахъ. Это: \"Inner Temple, Middle Temple, Lincol\'s Inn и Gray\'s Inn\". Встарину Chancery тоже имѣло до десяти судебныхъ палатъ; но въ настоящее время осталась отъ нихъ только одна, называемая \"Clifford\'s Inn\". На современномъ языкѣ «Inn» значитъ собственно гостиница, трактиръ; но первоначально смыслъ его былъ тотъ же, что Mansion, дворецъ, и въ этихъ дворцахъ жили прежде разные вельможи, которые уступили свои резиденціи студентамъ юриспруденціи и народнаго права. Такъ Gray\'s Inn, четвертая судебная палата Темпля, получила свое имя отъ лорда Эдмонда Грея Уильтона, который отдалъ студентамъ свою резиденцію въ началѣ шестнадцатаго вѣка. Въ настоящее время этимъ именемъ называется цѣлый кварталъ, населенный почти исключительно чиновниками, студентами и писарями. Имя Темпля происходитъ отъ рыцарей ордена Іоанна Іерусалимскаго, Темпліеровъ, которые отдали юристамъ свои дворцы съ принадлежащими къ нимъ угодьями, церквами и садами, въ 1346 году, въ царствованіе Эдуарда Третьяго. Въ отношеніи къ изученію юриспруденціи и народнаго права Англія рѣзко отличается отъ всѣхъ европейскихъ государствъ. Англійскіе университеты, состоявшіе первоначально подъ вѣдѣніемъ туземнаго духовенства, никогда въ своихъ стѣнахъ не давали пріюта юридическимъ наукамъ, и юриспруденція, со всѣми своими отраслями, преподавалась въ этихъ Inns of Court, которые всѣ сосредоточены въ столицѣ подлѣ судебныхъ мѣстъ, courts of law. Начало этихъ учрежденій относятъ къ царствованію Генриха III. Прим. перев.} разбросаны довольно грязныя и темныя камеры, куда по вечерамъ въ присутственные дни и по утрамъ въ тѣ дни, когда не бываетъ засѣданій, стекаются безчисленныя полчища мелкихъ чиновниковъ и писарей (clerks) съ кипами бумагъ подъ мышкой и въ широкихъ карманахъ. Писарь писарю не чета, это всѣмъ извѣстно, и наши англійскіе писаря раздѣляются на многочисленные разряды. Первое мѣсто занимаетъ, разумѣется, п_и_с_е_ц_ъ п_р_и_в_и_л_е_г_и_р_о_в_а_н_н_ы_й, заплатившій за себя условленную сумму. Его карьера — быть адвокатомъ или стряпчимъ (attorney), и онъ заранѣе вникаетъ во всѣ таинства своей будущей профессіи. Онъ одѣтъ по послѣдней модѣ, ѣздитъ на балы, держитъ свой экипажъ и отличныхъ лошадей, посѣщаетъ одинъ или два дома въ аристократическихъ улицахъ и отправляется на каникулы въ загородный домъ своего богатаго отца. Словомъ, это аристократъ между писарями. Второе мѣсто занимаетъ salaried clerk, писарь, состоящій на жалованьи, и который обязанъ жить подлѣ конторы своего патрона. Онъ получаетъ тридцать шиллинговъ въ недѣлю, и большую часть этого капитала употребляетъ на свой туалетъ и увеселенія разнаго рода. У него есть кресла въ театрѣ Адельфи и знакомый погребокъ, гдѣ каждую субботу, передъ полученіемъ новаго жалованья, онъ проматываетъ свою послѣднюю копейку. Это довольно грязная и жалкая карикатура на одного изъ тѣхъ молодыхъ денди, которые между завтракомъ и обѣдомъ гуляютъ цѣлыми стадами на Гросвенор-скверѣ. Слѣдуетъ затѣмъ писарь въ строжайшемъ смыслѣ слова, писецъ вѣчно-цеховой, обреченный судьбою на переписку чужихъ бумагъ отъ ранняго утра до поздней ночи. У него — обширная семья, голодныя дѣти, чахоточная жена, и самъ онъ частенько бываетъ подъ хмѣлькомъ. Это плебей въ благородной корпораціи писцовъ. Есть еще писаря — конторные мальчишки, которые бѣгаютъ на свою должность въ синихъ курткахъ и сизыхъ панталонахъ. Они питаютъ справедливое презрѣніе къ школьнымъ мальчикамъ, часто на улицахъ заводятъ съ ними драку и еще чаще угощаютъ себя портеромъ въ распивочныхъ лавчонкахъ. Но мы не рѣшаемся исчислять здѣсь всѣ виды и роды писарей: довольно того, что всѣхъ ихъ можно видѣть налицо въ грязныхъ камерахъ Темпля, гдѣ въ присутственные дни въ ходу вся юридическая машина до мельчайшаго ея винтика.

Въ углахъ и закоулкахъ Темпля сосредоточены публичныя конторы по судебной части, и здѣсь-то составляются всевозможнаго рода покорнѣйшія просьбы, подаются требованія ко взысканію, сочиняютъ формальныя требованія отвѣтчиковъ къ суду и фабрикуются другія, болѣе или менѣе затѣйливыя, дѣловыя бумаги, придуманныя великобританскимъ уложеніемъ для потѣхи писарей и адвокатовъ. Это по большей части низенькія, сырыя, подернутыя плѣсенью камеры, гдѣ съ незапамятныхъ временъ на безчисленныхъ полкахъ березовыхъ шкафовъ гніютъ огромные свертки пергамента и бумаги, распространяющіе весьма пріятный запахъ, который въ ночное время смѣшивается съ благовонными испареніями отъ мокрыхъ шинелей, разопрѣлыхъ зонтиковъ и ароматомъ сальныхъ огарковъ.

Недѣли черезъ двѣ по возвращеніи въ Лондонъ м-ра Пикквика и его друзей, въ половинѣ восьмого по полудни, въ одну изъ этихъ конторъ явился интересный джентльменъ въ сѣромъ фракѣ и мѣдныхъ пуговицахъ съ іероглифическими гербами. Его длинные, свѣтлые, напомаженные волосы весьма искусно были подпрятаны подъ поля обветшалой шляпы, и еще искуснѣе перетягивались черезъ блюхеровскіе сапоги его узенькіе гультики, изъ которыхъ, повидимому, колѣни его готовы были выскочить каждую минуту. Интересный джентльменъ вынулъ изъ своего фрачнаго кармана длинный и узкій свертокъ пергамента и подалъ его, съ подобающимъ почтеніемъ, маститому президенту, засѣдавшему за главнымъ столомъ. Немедленно маститый президентъ напечатлѣлъ на пергаментѣ черный штемпель, въ которомъ человѣческій глазъ, при всѣхъ усиліяхъ, не могъ разобрать никакой фигуры. Затѣмъ интересный юноша съ напомаженными волосами вынулъ еще четыре лоскутка бумаги, гдѣ содержались четыре печатныхъ копіи пергамента съ пробѣлами, оставленными для включенія именъ. Заполнивъ эти бланки, онъ осторожно положилъ въ карманы всѣ пять документовъ, расшаркнулся своими блюхеровскими сапогами, поклонился и вышелъ вонъ изъ трущобы. Этотъ интересный джентльменъ съ кабалистическими документами въ карманахъ былъ не кто другой, какъ нашъ старинный знакомецъ, м-ръ Джаксонъ, письмоводитель господъ Додсона и Фогга, которыхъ собственная контора находилась на углу Корнгилля. Вмѣсто того, чтобы воротиться съ дѣловымъ отчетомъ къ своимъ патронамъ, онъ прямо направился быстрыми шагами въ гостиницу \"Коршуна и Джорджа\" и освѣдомился, не здѣсь-ли проживаетъ нѣкто Пикквикъ.

— Томми, позовите сюда слугу м-ра Пикквика, — сказала буфетчица \"Коршуна и Джорджа\".

— Не извольте безпокоиться, сударыня, — сказалъ м-ръ Джаксонъ:- я пришелъ по дѣламъ, не требующимъ отлагательства. Будьте такъ добры, прикажите мнѣ показать комнату м-ра Пикквика, и я войду самъ.

— Какъ васъ зовутъ, сэръ? — спросилъ трактирный слуга.

— Джаксонъ, — отвѣчалъ клеркъ.

Слуга взбѣжалъ наверхъ, чтобы доложить о при ходѣ м-ра Джаксона; но м-ръ Джаксонъ избавилъ его отъ этого труда: онъ вошелъ въ комнату вмѣстѣ съ нимъ и не далъ ему проговорить ни одного слова.

Въ этотъ день м-ръ Пикквикъ пригласилъ къ себѣ на обѣдъ своихъ трехъ друзей. Они съ большимъ комфортомъ сидѣли вокругъ камина и прихлебывали вино изъ стакановъ, когда вошелъ м-ръ Джаксонъ.

— Здравствуйте, сэръ, — сказалъ м-ръ Джаксонъ, слегка кивая головой ученому мужу. — Какъ ваше здоровье, сэръ?

М-ръ Пикквикъ машинально поставилъ свой стаканъ на столъ и бросилъ изумленный взглядъ на нежданнаго пришельца: его память не удержала ни одной черты изъ физіономіи м-ра Джаксона.

— Я пришелъ по извѣстному вамъ дѣлу отъ господъ Додсона и Фогга, — сказалъ м-ръ Джаксонъ пояснительнымъ тономъ.

При этомъ имени невольная дрожь пробѣжала по всему организму ученаго мужа.

— Извольте, сэръ, идти къ моему адвокату, м-ру Перкеру: вы знаете, гдѣ онъ живетъ, — сказалъ м-ръ Пикквикъ. — Проводите этого джентльмена, — прибавилъ онъ, обращаясь къ трактирному слугѣ.

— Прошу извинить, м-ръ Пикквикъ, — сказалъ Джаксонъ, укладывая свою шляпу на полъ и вынимая изъ кармана пергаментный свертокъ:- Личная служба, публичная обязанность письмоводителя или агента въ подобныхъ случаяхъ, вы понимаете, м-ръ Пикквикъ? Честный гражданинъ нѣмѣетъ передъ закономъ, и тамъ, гдѣ соблюдены всѣ законныя формы… вы понимаете, сэръ?

Здѣсь м-ръ Джаксонъ, бросивъ взглядъ на пергаментъ, облокотился руками на столъ и взглянулъ на всю компанію съ побѣдоносной улыбкой.

— Мы не станемъ терять напрасно словъ, милостивые государи, — сказалъ м-ръ Джаксонъ, — позвольте узнать прежде всего, кто изъ васъ носитъ фамилію Снодграса?

При этомъ вопросѣ м-ръ Снодграсъ припрыгнулъ на своемъ стулѣ, и это энергичное движеніе послужило для смѣтливаго письмоводителя весьма удовлетворительнымъ отвѣтомъ.