– Я понимаю все твои сомнения. Понимаю. Поэтому не требую от тебя немедленного ответа. Ты должен обо всем подумать, все взвесить. Я тебе верю, Андрей. Какое бы ты ни принял решение – я отнесусь к нему с пониманием. Если ты откажешься мне помогать – мы просто забудем сегодняшний разговор. При этом ничего тебе, конечно, не будет угрожать. Надеюсь, в этом ты мне доверяешь… Хочу добавить только одно: человек, о котором мы говорим, очень опасен. Поэтому помни: наводить о нем справки – это подать ему сигнал тревоги. А он ни перед чем не остановится, если почувствует опасность.

Палестинец подошел к Обнорскому вплотную и положил руки на плечи:

– А сейчас иди. Тебе есть над чем думать. Помни только одно – для меня ты по-прежнему как маленький брат. В ближайшие семь дней ты сможешь всегда найти меня здесь в пять часов вечера. Иди.

Андрей молча встал и, прощаясь, пожал крепкую, будто из дерева вырезанную руку Сандибада…

По дороге домой он пытался собраться с мыслями. Неужели Кука и вправду жив? Но ведь мертвым его действительно никто не видел… А если Сандибад ошибся? Может быть, палестинец просто тронулся на почве мести за Мастера и Профессора и теперь подозревает абсолютно не причастного к тем йеменским делам какого-то Демина? А что, если Сандибад работает на какую-то спецслужбу, которой позарез потребовался этот Демин, и палестинец решил подключить к операции его, Обнорского, подкинув ему версию о воскрешении и перевоплощении Куки? С другой стороны – однажды Андрей уже не поверил Сандибаду, вернее, поверил не до конца, и в результате чудом остался жив… Но ведь годы и обстоятельства меняют людей. Обнорский не видел палестинца пять лет – мало ли что могло с ним за это время случиться.

К этим мыслям примешивались вопросы, которые Андрею было трудно даже сформулировать: уж больно странный клубок начал завязываться в столице Джамахирии – слишком много «случайных» встреч и совпадений на один отрезок времени в одной точке пространства. Сначала при загадочных обстоятельствах в своей квартире в Гурджи погибает Илья Новоселов. Потом в самолете, возвращаясь из отпуска, Обнорский встречает Лену. Потом на сцене появляется Сандибад. А теперь из небытия выплывает Кука… Тут у кого хочешь голова кругом пойдет…

Андрею на какой-то момент показалось, что в его воспаленном мозгу вдруг сложилась единая цельная картина, но мгновение это было слишком коротким, мозаика рассыпалась на отдельные, никак не стыкующиеся друг с другом фрагменты, и как ни пытался Обнорский снова сложить головоломку – ничего не получалось. Ему казалось, что еще немного – и он либо поймет что-то очень важное, либо свихнется, но больше шансов все же было у второго варианта. Поэтому Андрей принял единственно возможное в этой ситуации решение – не пытаться разгадать все загадки сразу, а подходить к ним по очереди. И первой в этом ряду была все-таки смерть Ильи. Стало быть, нужно форсировать разговор с Выродиным. И так целая неделя для раздумий и подготовки была – чего еще ждать? Тем более что тут такие дела наворачиваются с Сандибадом – один Аллах знает, чем все это может кончиться… Кстати, а ведь палестинец вполне может стать союзником Обнорского в расследовании обстоятельств смерти Ильи! Причем союзником очень ценным… Судя по всему, у Сандибада в Триполи действительно крупные завязки и возможности. Правда, для того чтобы рассчитывать на содействие палестинца, Андрей должен пообещать ему помочь разобраться с этим Деминым из ГИУ. А вдруг майор Демин никакой не Кука? Тогда что?

«Хватит! – оборвал себя Обнорский, входя в гостиницу и чувствуя, что в своих размышлениях и вопросах пошел уже по второму кругу. – Так и впрямь свихнуться недолго… Сейчас для меня задача номер один – „колонуть“ Зятя и узнать, с кем он приходил к Илье. С кем и для чего. А потом будем с остальными делами разбираться…»

Андрей постарался успокоиться, принял душ и сходил на ужин. Ему повезло, в столовой он увидел редкого гостя – Кирилл Выродин обычно ужинал у кого-нибудь в гостях, а тут Зять сидел на своем месте и лениво ковырял казенный харч алюминиевой вилкой. Обнорский принял решение мгновенно. Светясь улыбкой, он подсел к Выродину:

– Здорово, Кирюха! Чего такой насупленный сидишь? Аль не любы официантки, али каша не вкусна?

Кирилл вздрогнул и чуть было не уронил вилку:

– А чему радоваться-то?.. Остонадоебло все – просто край…

Не обращая внимания на унылый тон Выродина, Андрей продолжил разыгрывать из себя обладателя прекрасного настроения:

– Плюнь ты, Киря, помнишь, что Винни-Пух нам завещал: все хуйня, кроме пчел. А я тебе по секрету между нами скажу, что пчелы – это тоже хуйня. Так что не бери ничего в голову – лучше бери в рот…

И Обнорский довольно заржал над своими изрядно, кстати говоря, избитыми шуточками. Кирилл в ответ лишь слабо улыбнулся, но Андрей не отставал:

– Давай дожевывай и пошли домой. Я тебе там одну штуку покажу – обалдеешь. По блату достал, еще никто не видел… Кстати, а где Шварц?

– Он сегодня помощником заступил, – ответил Выродин. – А что за штука-то?

– Увидишь, – загадочно пообещал Обнорский, продолжая улыбаться. – Это даже хорошо, что Серега дежурит, – вещь интимная, не для лишних глаз.

Продолжая забалтывать Кирилла разной ерундой и поминутно гогоча, словно поручик Ржевский, Андрей вытащил Выродина из-за стола, не дав ему даже допить чай. Кирилл смотрел на Обнорского как-то пришибленно, словно вдруг утратил всю волю к самостоятельным решениям, а Андрей продолжал давить его неведомо откуда взявшейся энергетикой…

Дома Обнорский усадил Кирилла в кресло в холле напротив телевизора, вытащив из комнаты Шварца видеомагнитофон, подсоединил провода и достал спрятанную в шкафу кассету.

– Сейчас порнуху смотреть будем, товарищ лейтенант! Тебе понравится, я обещаю…

После первых же кадров у Зятя затряслось лицо, и он затравленно обернулся к Андрею, но Обнорский словно не заметил его реакции, продолжал гоготать, развалясь в кресле с сигаретой и хлопая себя ладонью по колену:

– Клево, правда? Гляди-гляди, сейчас она в рот брать начнет… Ух ты, лапочка, смотри, как заглатывает… Смотри, говорю!

Кирилл остановившимися глазами смотрел не на экран, а на Обнорского, поэтому Андрей страшной хваткой взял Выродина за подбородок и резко повернул его лицо к телевизору:

– Смотри! А сейчас она раком встанет, мне этот момент особенно нравится! Гляди, как спинку выгибает, просто кошечка.

Выродин попытался встать с кресла, но Обнорский правой рукой толкнул его обратно, скривившись от боли под повязкой:

– Сидеть! Нравится порнушка? Нравится или нет, я спрашиваю? Хочешь – подарю? А?! Мне не жалко. Для такого парня… Правда, это вторая копия. А лазерный диск – он в Союзе. Вот, думаю, может, тестю твоему послать? А? Пусть старик порадуется… Что скажешь, Киря?

Страшный был голос у Обнорского, но еще больше пугал Выродина его взгляд – тяжелый, вдавливающий в кресло, словно перегрузка при наборе высоты самолетом.

– Ч-чего т-ты хо-хочешь? – наконец спросил Кирилл, запинаясь от ужаса.

Андрей встал со своего кресла и, наклонившись к Выродину совсем близко, прошептал, медленно выговаривая слова:

– Я хочу, чтобы ты мне рассказал одну вещь: с кем ты приходил в ту ночь к Новоселову и зачем. Понял? Понял?!

Выродин затрясся уже всем телом:

– В какую ночь? Куда приходил?

Обнорский оскалился, казалось, еще немного – и он вцепится Кириллу в горло, словно вампир из фильма ужасов:

– Не серди меня, мальчик! В ту самую ночь! Или забыл уже?! Ну!

Взгляд Андрея прожигал Зятя насквозь, и Кирилл не выдержал этой страшной, буравящей мозг силы – он всхлипнул, дернулся несколько раз и заплакал как-то по-детски беззащитно и горько. Пощечина, которую дал ему Обнорский, не дала ему поплакать вволю:

– После поревешь, сынок! Рассказывай! Ну!

И Кирилл сломался окончательно, в горле у него что-то пискнуло, и он торопливо заговорил, давясь словами…

Кирилл Выродин был обычным саранским пареньком, росшим в простой семье. Отец его работал машинистом в депо, а мать продавала железнодорожные билеты на вокзале. Когда Киря в десятом классе решил ехать в Москву, чтобы поступать в ВИИЯ, все его отговаривали, убеждали, что парень без блата все равно не поступит в такое престижное заведение. Но Кирилла с детства тянуло к языкам, английский он знал лучше всех в своей школе, а в десятом классе даже подмечал грамматические ошибки у учительницы. И Выродин рискнул, а рискнув, сдал все вступительные экзамены на отлично. Он весь выложился на экзаменах и, может быть, поэтому, получив последнюю пятерку, расслабился и сделал большую глупость – согласился в тот победный свой вечер хлебнуть вина, которое откуда-то было в лагере на абитуре у одного парня, сына полковника из «десятки». Этот парень, в отличие от Кири, в своем поступлении с самого начала не сомневался.

С алкогольным выхлопом абитуриента Выродина отловил майор Харитонов, ставший впоследствии их курсовым офицером. Харитонов за употребление спиртных напитков мог запросто отправить Кирю обратно в Саранск – приказа о зачислении еще не было, с абитуры выгоняли и за меньшие провинности…

Выродину показалось, что рушится вся его жизнь, и он едва не встал перед майором на колени. Харитонов «пожалел» парня, но дал понять, что долг платежом красен… С тех самых пор стал вскоре зачисленный в Военный Краснознаменный институт курсант Выродин обыкновенным стукачом, исправно доносившим Харитонову на своих однокурсников.

Благодаря Кире майор знал все о самоволках, пьянках, разговорах на курсе. Впрочем, возможно, у майора были и другие источники. Но все же именно с подачи курсанта Выродина вылетели из института, не дойдя до выпуска, по меньшей мере пятеро курсантов… Кирилл проклинал сам себя, но не стучать уже не мог – в нем словно проснулась какая-то страсть к этому, да и Харитонов держал его крепко. Когда Выродин неожиданно для всех породнился с генералом Шишкаревым, он попробовал было освободиться от «дополнительной общественной нагрузки», но майор, ставший к тому времени уже подполковником, объяснил ему, что будет, если на курсе ребята узнают, кто закладывал их все эти годы… Кроме того, семейное положение Выродина было довольно шатким – тесть откровенно им тяготился, в упор не замечал, да и Катерина, настоявшая на свадьбе в свое время, видимо, для того, чтобы расстаться с девичеством, похоже, мужа в грош не ставила.

После выпуска лейтенант Выродин получил направление в «десятку», откуда его летом 1989 года послали в Ливию. Перед отъездом новоиспеченного лейтенанта нашел подполковник Харитонов, который пожелал Кириллу успешной службы и намекнул, что в Ливии его найдет один человек, которого слушаться нужно так же, как Харитонова все эти годы…

Этот человек действительно нашел Выродина в самом начале 1990 года в Триполи, но, в отличие от курсового офицера, стучать на коллег не просил. На лейтенанта были возложены совсем другие обязанности. Поскольку Кирилл работал на трипольской военной авиабазе «Майтига», поручения приятеля Харитонова касались непосредственно места работы лейтенанта. Иногда на базу садились какие-то странные транспортные борта с советскими опознавательными знаками, но ни в каких диспетчерских документах эти самолеты не значились. Более того, ни один из советских хабиров или переводяг, работавших на «Майтиге», вообще не знал о прилетах этих бортов – они садились на дальние полосы и их сразу же загоняли в ангары.

Задача у Кирилла была простая – ему заранее сообщались день и время прилета очередного борта, Выродин встречал его вместе с какими-то молчаливыми ливийскими офицерами и переводил им слова командира экипажа о количестве и маркировке ящиков, составлявших груз. Никаких бумаг, накладных, актов о передаче никто не составлял. Кирилл просто считал ящики, запоминал маркировку и передавал эту информацию приятелю Харитонова. Что было в ящиках, Выродин не знал, но догадывался, что эти странные борта, садившиеся на «Майтиге» не чаще одного раза в месяц, привозили оружие, потому что ящики были длинными, тяжелыми и выкрашенными в зеленый цвет… В подробности Выродин даже не пытался вникать, хотя его не могла не смущать странная таинственность, связанная с прилетом этих транспортников. Возможно, это были какие-то секретные поставки, но почему тогда никто не оформлял никаких бумаг, а весь учет велся лишь глазами какого-то лейтенанта?

Обычно все операции по встрече борта и его разгрузке завершались очень быстро и проходили без сучка без задоринки, но в августе 1990 года случился непредвиденный инцидент.

В тот день Кирилл маялся животом и не вылезал из туалета, а транспортный борт сел, как назло, на сорок минут раньше того времени, о котором сообщил лейтенанту его новый хозяин. К борту, как обычно, подошли два ливийца, вышел командир экипажа, а переводчика не было: Выродин как раз мучился на унитазе, проклиная дернийские[113] мандарины, которыми объелся накануне.

Господа ливийские офицеры, устав ждать, отловили какого-то солдатика, которому поручили дойти до здания, где сидели советские специалисты, и позвать переводчика Выродина. Солдатик оказался малограмотным и, пока шел, забыл непривычную для его уха русскую фамилию, – зайдя в хабирскую комнату, он сказал только, что «к самолету нужен переводчик». Хабиры на солдатика не обратили никакого внимания – мало ли к какому самолету зачем-то позвали переводчика.

В комнате в тот момент из пяти переводяг базы находился только Илья. Ничего не поняв из путаных объяснений солдатика, он отправился за ним через всю базу к дальнему ангару, в который уже загнали транспортник. Поскольку русские экипажи каждый раз были новыми, то они не знали в лицо переводчика, который должен был их встречать, ливийцы же, как назло, отошли куда-то покурить, и получилось так, что Илья попал внутрь самолета… Там его вскоре и нашел прибежавший из сортира Выродин: Новоселов, ничего не понимая, слушал какие-то путаные объяснения командира экипажа.

Выродин страшно испугался, потому что приятель подполковника Харитонова не раз предупреждал его об абсолютной секретности всего, что касалось прилета этих бортов; никто из русских, работавших на «Майтиге» и вообще в Ливии, не должен был про них знать… Кирилл очень растерялся и не знал, что объяснить Илье, ждущему каких-то комментариев ко всей этой странной ситуации. Выродин додумался только до того, что ляпнул сгоряча – дело, мол, секретное и все объяснения Новоселов получит вечером. Кирилл надеялся до того времени переговорить со своим шефом.

Илья пожал плечами и ушел из ангара, пообещав до получения объяснений никому ничего не говорить о странном самолете, спрятанном в дальнем ангаре «Майтиги»… Хозяин Выродина, узнав об этой накладке, пришел в неописуемую ярость и все время повторял, что один дурак запросто может погубить тысячу мудрецов… Потом он долго думал, куря сигарету за сигаретой, и наконец сказал, что на объяснения к Новоселову им придется идти вместе…

К Илье они пришли уже достаточно поздно, Выродин понимал, что его спутник не хочет, чтобы его кто-то заметил в Гурджи. Новоселов еще не спал, он как раз недавно закончил ремонт своей квартиры и наводил в ней последний марафет к приезду жены. Кирилл представил своего спутника Илье и ушел в гостиную, а Новоселов со вторым гостем уселись на кухне. Разговаривали они очень долго и, кажется, вполне мирно, голоса повысились только один раз, и при этом до уха задремавшего на диване лейтенанта долетело слово «Йемен»…

Потом Выродин снова задремал и проснулся уже около двух часов ночи, когда Илья потащил из кухни в спальню через гостиную газовый баллон. Новоселов ничего не сказал Выродину, но посмотрел на него так, что Кириллу стало очень страшно. Спутник Кирилла зашел за Новоселовым в спальню, и вскоре в квартире запахло газом… Приятель подполковника Харитонова минут через пятнадцать вышел из спальни, зажимая нос и рот мокрым носовым платком, а Илью Кирилл больше никогда не видел… Шеф сказал Выродину, чтобы тот ничему не удивлялся и ничего не боялся, а утром Илья не вышел на работу… Потом в его квартире взломали дверь и нашли его труп и предсмертное письмо к жене… После всего этого Выродин чуть не сошел с ума от ужаса, потому что понял – приятель Харитонова каким-то образом убрал Илью как опасного свидетеля; непонятно было только одно – почему Новоселов не только не сопротивлялся, а даже сам согласился написать предсмертное письмо…

С тех пор жизнь для лейтенанта Выродина превратилась в настоящую каторгу: было страшно днем и ночью, он боялся, что правда когда-нибудь выплывет наружу, боялся своего шефа, боялся ливийцев, боялся собственной тени… Он знал, что когда-нибудь кто-то придет к нему и начнет задавать вопросы, и его уже настолько измучил постоянный страх, что перед Обнорским он выговаривался с каким-то даже восторженным облегчением…

Андрей слушал Зятя молча и ни разу не перебил. Лишь когда Выродин умолк, Обнорский спросил, как зовут этого «приятеля» подполковника Харитонова. Услышанному ответу он даже не удивился, потому что Кирилл прошептал:

– Он… его зовут Григорий Петрович Демин… Он майор, инспектор ГИУ…



На следующий день ровно в 17.00 Андрей вошел в магазин «Катус» на улице Истикляль.

Накануне он еще долго разговаривал с Выродиным. Покаяние принесло Кириллу недолгое облегчение, потом он совсем обезумел от ужаса и только повторял, что Демин теперь его убьет… По словам лейтенанта выходило, что майора сейчас в Триполи не было – он улетел с инспекционной группой в Тобрук, откуда должен был вернуться через три дня. Обнорского Кирилл, похоже, принял то ли за залегендированного комитетчика, то ли еще за кого – лейтенант перешел с ним на «вы» и все время спрашивал:

– Скажите, Андрей Викторович, что теперь со мной будет? Я же ничего не знал, поверьте…

Обнорский понял, что ему сейчас крайне выгодно, чтобы Кирилл считал его представителем спецслужбы, и ответил в комитетской манере, тоже на «вы»:

– Ваша дальнейшая судьба, лейтенант, будет зависеть от того, насколько искренне вы захотите исправить свои ошибки и насколько активно будете помогать нам…

Как ни странно, Кирилла эта фраза немного успокоила. Обнорский налил лейтенанту полстакана спирта, Выродин выпил его, словно воду, вскоре его повело, и Андрей уложил парня спать. Даже посидел с ним рядом (тщательно маскируя брезгливость), как заботливая мама у постели малыша…

Сам же Обнорский так и не смог в эту ночь сомкнуть глаз – он ворочался на кровати и пытался переварить полученную от Выродина информацию: «Похоже, Зять поверил мне – слишком уж был напуган… Значит, Илью убрали за то, что он случайно стал свидетелем каких-то поставок в Ливию… Так все-таки это – спецслужбы? Но зачем им в этой ситуации убивать советского офицера, который и так никому ничего не скажет, если с ним нормально поговорить в соответствующем заведении? Да и что это за поставки такие? Нет, тут явно какая-то „левизна“… Майор Демин… Инспектор ГИУ… Неужели он – действительно Кука?»

Больше всего Андрея смущало даже не то, что рассказал Выродин, – какой бы дикой ни казалась вся эта история, в ней все же была какая-то внутренняя логика. А вот в том, что имя Демина ему буквально перед разговором с Зятем назвал Сандибад, уже никакой логики не было. Неужели на самом деле бывают на свете такие совпадения? Или палестинец ведет какую-то свою игру?

Выкурив до рассвета целую пачку «Рияди», Обнорский пришел только к одному выводу: кем бы ни был этот гиушник Демин – действительно воскресшим Кукой или какой-то другой сволочью, – но так уж выходило, что именно на этом человеке сходились интересы и Сандибада, и его, Обнорского. А раз так – то и отступать уже поздно. В конце концов, он и так уже зашел слишком далеко. Значит… Значит, нужно идти к Сандибаду и дать согласие на участие в акции против Демина. А там – будь что будет…

Разговор с палестинцем получился достаточно долгим, и сначала говорил в основном Андрей. Обнорский поставил условие Сандибаду – за участие в похищении Демина палестинец должен дать ему право первому побеседовать с майором, к которому, как неожиданно выяснилось, у Андрея есть сугубо свои, личные вопросы. Сандибад не удивился – лишь пожал плечами и кивнул, сказав в ответ арабскую пословицу:

– У мужчины только одно слово, маленький братец… Хочешь говорить первым – говори. Я подожду. Учитывая, сколько я ждал до того, несколько часов роли не сыграют. Давай оговорим детали… Нужно выманить этого Демина в определенное время в определенное место. Но как это сделать? У тебя есть какие-нибудь идеи?

– Есть, – кивнул Андрей. – Только ответь мне на один вопрос… Ты знал о том, что я тоже ищу кого-то в Триполи? И что этим «кто-то» окажется Демин? Ты бы поверил в такие совпадения?

Ничто не дрогнуло в черных бездонных глазах палестинца, когда он медленно ответил Андрею:

– Я знал только то, что ты не откажешься помочь мне, маленький братец. Я не понимаю, о каких совпадениях ты говоришь, но только Аллаху дано вершить человеческими судьбами. И только Он знает, почему пути человеческих жизней расходятся и сходятся вновь…



План, который они выработали, был достаточно прост. Сан-дибад начал было предлагать Андрею написать Демину и пригласить его на встречу, подписав послание вымышленным именем, но Обнорский сразу же эту идею забраковал, сказав, что у него есть человек, способный вызвать гиушника на экстренное рандеву. Он имел в виду, естественно, Выродина – лейтенант рассказал накануне, что у него с гиушником оговорен вариант срочного вызова в случае возникновения какой-либо чрезвычайной ситуации. Таким образом, одна часть проблемы решалась достаточно просто: Демин, получив условный сигнал, придет в оговоренное время в назначенное место. Место и время встречи были также оговорены заранее – если сигнал снимается утром, то встреча происходит в тот же день в семь вечера у «Аль-Фундук Аль-Кабира»[114]. Если же сообщение получено после 19.00 – встреча, соответственно, переносится на сутки. Паролем для вызова обычно служило обыкновенное письмо на имя Демина, но не Григория Петровича, а Григория Павловича. Это был конверт, внутри которого находилась какая-нибудь открытка с видом Триполи, он оставлялся в посольском офисе. Его надо было оставить в ячейке, отмеченной буквой «Д», – там на стене были закреплены ячейки со всеми буквами алфавита, и сотрудники сами просматривали поступавшую корреспонденцию.

Поскольку Демин, когда находился в Триполи, заходил в посольство по нескольку раз в день, такой способ связи был прост и надежен. Так что вызвать Демина в назначенное время к «Гранд-отелю» было несложно, а вот что делать дальше – здесь Обнорский терялся… Как на виду у прохожих выкрасть человека, тем более иностранца? Однако в этой части проблемы куда увереннее чувствовал себя Сандибад, который объяснил Андрею, что волноваться не стоит:

– Может ведь человек внезапно почувствовать себя плохо на улице? Настолько плохо, что потеряет сознание? К счастью, рядом окажется машина с добрыми людьми, которые доставят пациента в то место, где ему окажут необходимую помощь… Не волнуйся, маленький братец, кое-какой опыт по этой части у нас имеется…

Нисколько не сомневаясь в богатом и разнообразном жизненном опыте палестинца, не волноваться Андрей не мог – слишком многим он рисковал, слишком многим…

Выродин достаточно легко согласился послать Демину вызов – лейтенант был уже настолько подавлен и деморализован, что Обнорскому почти не пришлось давить на него. Хотя на всякий случай Андрей все же припугнул еще раз Зятя, сказав ему веско и убедительно:

– Запомни, сынок, только одно – если ты поможешь нам, то у тебя еще есть маленький шанс выкарабкаться из говна. Если предупредишь хоть как-то Демина – считай, что ты покойник. Из Ливии ты уже не уедешь. Но даже если случится невероятное, и ты улетишь в Союз на ковре-самолете, – помни, что там тебя будет ждать любимый тесть, которому до твоего прилета дадут посмотреть одну интересную пленку… Я доступно объясняю?

Кирилл в ответ лишь кивал и клялся, что никакого подвоха с его стороны не будет. Обнорский и сам понимал, что лейтенант находится не в той ситуации, в которой можно особо рыпаться, но все же… Андрей буквально не находил себе места, его мучила мысль, что он где-то допустил просчет, не заметил чего-то очень важного… Но переиграть ничего все равно было нельзя – машина запущена, ее уже не остановить…

11 февраля 1991 года, в тот самый день, когда майор Демин должен был с утра прилететь из Тобрука, лейтенант Выродин отправился после обеда в посольство и оставил конверт в нужной ячейке. Поскольку Кирилл был в посольстве частым гостем, никто на него особого внимания не обратил. Радуясь, что не столкнулся с Деминым впрямую, Выродин вернулся в гостиницу и заперся в своей комнате, так и не заметив, что на протяжении всего его маршрута от Мадинат аль-Хадаика до Хай аль-Акваха за ним наблюдали ничем не выделявшиеся в пестрой трипольской толпе люди.

Обнорский, удостоверившись предварительно, что Выродин вернулся и находится у себя, в 18.00 вышел из гостиницы, отошел четыре квартала в сторону и сел в поджидавший его красный «фольксваген», за рулем которого сидел приказчик из магазина «Катус». «Фольксваген» отвез Андрея на набережную Аль-Фатих, где остановился недалеко от школы верховой езды Абу Ситта. Там Обнорский прошел метров двести, потом, словно вспомнив что-то, хлопнул себя по лбу, обернулся и пошел назад, явно спеша. Через минуту он поймал такси с вмятиной на левой передней дверце и попросил водителя отвезти его в аристократический квартал Андалус. Там Андрей снова вышел, попетлял немного по улицам, проверяя, нет ли за ним наблюдения, и ровно в 19.00 без звонка и стука вошел через калитку в сад богатой двухэтажной виллы. Не встретив никого во дворе дома, Обнорский проследовал к главному входу, вошел в холл и, открыв незаметную дверь в глубокой темной нише левой стены, оказался на винтовой лестнице, спираль которой спускалась в подвал. В подвале горел свет, но не было ни души. Обнорский уселся в массивное деревянное кресло и стал ждать.

За час он выкурил десять сигарет, поминутно поглядывая на часы. Когда прошло еще пятнадцать минут, Андрей уже носился по подвалу, гадая о том, что могло случиться. По договоренности с Сандибадом он должен был немедленно покинуть виллу, если никто не появится на ней до 20.30.

Однако в 20.20 по лестнице забухали тяжелые шаги, и в подвал спустились трое смуглых черноволосых мужчин – двое не знакомых Обнорскому здоровяков тащили какой-то тяжелый длинный куль, замотанный в брезент, а замыкал процессию улыбающийся Сандибад. Андрей шумно выдохнул и отер пот со лба. Несмотря на то что в подвале было довольно прохладно, все его тело горело, как после посещения сауны.

– Аль-Хамду лиль-Лла![115] – бросился Обнорский к Сандибаду. – Я уже начал беспокоиться… Как все прошло?

– Нормально, – спокойно ответил палестинец. – Пришлось, правда, немного поездить по городу… Но Аллах не оставил нас своей милостью…

Между тем палестинцы ловко распеленали куль и вытащили из него бесчувственное тело. Андрей вздрогнул, потому что фигура лежавшего без сознания человека была худощавой и гибкой, очень знакомой… Обнорский вгляделся в лицо пленника – да, это было то самое лицо, которое показывал ему на фотографии Сандибад. Двое молчаливых спутников палестинца усадили безвольное тело в кресло и быстро примотали бинтами руки к подлокотникам, а ноги – к ножкам. Крепежка была очень плотной, чувствовалось, что эти люди выполняли такую работу далеко не один раз. Когда они закончили, Сандибад положил Андрею руку на плечо.

– Ну, маленький братец, можешь начинать. Мы будем наверху, никто тебе не помешает. Если потребуется помощь – позови. Он, – палестинец кивнул на примотанную к креслу фигуру, – должен через несколько минут очнуться. Будь осторожен и ни в коем случае не вздумай его отвязывать.

Андрею показалось, что Сандибад хочет сказать ему что-то еще, но палестинец лишь взглянул на него как-то странно и неожиданно ласковым движением взъерошил ему волосы…

Двое парней, принесших Демина в подвал, уже поднимались наверх, к ним присоединился и Сандибад. Обнорский и человек в кресле остались в подвале одни.

Жар у Обнорского внезапно сменился ознобом, его всего колотило, даже зубы едва не начали стучать. Андрей сжал челюсти и постарался успокоиться, хотя на сердце у него творилось просто черт знает что. Ведь если до этого дня все его действия хотя и выходили за рамки обычного, но все же не подпадали под особо тяжкие статьи Уголовного кодекса, то сегодняшняя акция – участие в похищении советского офицера палестинскими боевиками – запросто могла быть квалифицирована как измена Родине. Со всеми, как говорится, вытекающими… И кто там будет потом разбираться, какие мотивы двигали Обнорским…

За всеми этими невеселыми размышлениями Андрей даже не заметил, как привязанный к креслу человек очнулся и открыл глаза. Когда Обнорский поднял на него взгляд, Демин уже внимательно его рассматривал, кривя губы в какой-то странной улыбке… Они долго смотрели так друг на друга, не нарушая тишины подвала; у Андрея мигом вылетели из головы все вопросы, которые он хотел задать, его словно заворожили холодные глаза пленника, он смотрел в них и не верил сам себе: неужели все-таки…

– Везучий ты, студент, – хрипло выдохнул наконец прикрученный к креслу. – Кто бы мог подумать…

– Кука…

У Обнорского словно камень с души свалился, потому что голос Демина рассеял наконец все сомнения. Этот голос слишком долго звучал в ночных кошмарах Андрея, чтобы он не узнал его с первых же фраз…

Обнорский сунул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. После того как Кукаринцев узнал его и не стал ломать комедию типа «кто вы такой?» и «что здесь происходит?», на Андрея снизошло удивительное спокойствие. Он придвинул второе кресло почти вплотную и сел в него, закинув ногу на ногу. Губы Кукаринцева продолжали кривиться в ухмылке, обнажая желтоватые зубы. Андрей, словно вспомнив что-то, спросил Кукаринцева:

– Курить будешь?

Кука качнул головой.

– Я бросил. Курение очень вредит здоровью.

– Вот как? – удивился Обнорский. – И давно бросил?

– Со вчерашнего дня. Кашель начал мучить, – усмехнулся Кукаринцев.

– Дело твое, – пожал плечами Андрей. – Только мне кажется, что хорошее здоровье тебе больше не понадобится…

– Не пугай меня, студент, – засмеялся Кука. – Ты бы лучше о своем здоровье подумал. Ты как был дилетантом, так и остался. Неужели я бы пошел на экстренную встречу с этим недоноском без подстраховки? Ты в говне по уши, шансов у тебя – ноль. Вернее, твой единственный шанс – это я. Очень скоро эту вашу нору вычислят и блокируют…

– Хватит! – резко оборвал Кукаринцева Обнорский. – Если мой единственный шанс – это ты, будем считать, что у меня нет ни одного шанса. Давай поговорим, Витя… Или тебе больше нравится имя Гриша? Ну да не суть важно – у меня к тебе несколько вопросов накопилось…

– А какой мне смысл на них отвечать? – вскинул брови Кука. – На хуя, скажи? А вот тебе есть над чем подумать – ты ведь даже не знаешь, куда влез, мальчик. Дело ведь даже не во мне – я всего лишь винтик в огромной машине, возможностей которой тебе даже не понять. Ты попал в такие жернова, которые перемелют тебя, даже не заметив, – слишком большие люди их запустили. Но шанс у тебя есть.

– Ты, что ли? – усмехнулся Андрей. – Оставим это, Витя, повторяешься…

– А ты не смейся, студент, я тебе дело предлагаю. Помоги мне отсюда выбраться – и все у тебя будет хорошо. Того гаденыша, который на меня навел, все равно менять надо было. Киря овца, с ним никто бы дела иметь не стал, если бы не его тесть. Прикрытие было изумительное… Будешь вместо него – это не только жизнь, студент, это большие деньги… Ты ведь даже не знаешь, какие люди стоят за мной.

Обнорский откровенно заулыбался и встал с кресла, сунув руки в карманы:

– Не смеши меня, Кука! Я, конечно, дилетант, но ведь не дебил же полный. Сколько ты мне жизни отмеришь, если я тебя из этого подвала вытащу? Час? Два? Или ты думаешь, что я забыл, как ты однажды уже пытался меня кончить?!

Кукаринцев цыкнул зубом и мотнул головой:

– Идея тогда, кстати, была не моя – это к товарищу Грицалюку все вопросы. Согласен с тобой, полковник был редкой сволочью, но я-то что мог поделать? Из меня злодея лепить не надо.

– Где, кстати, твой бывший шеф? – вскользь бросил вопрос Обнорский, расхаживая по подвалу.

– Старик переехал в лучший мир, – лицемерно вздохнул Кука. – Сразу как из Йемена его отозвали. Из Шереметьева не доехал – автомобильная катастрофа.

Обнорский покачал головой и остановился, глядя на пленника сверху вниз. Черты лица Демина обострились, и на какой-то момент Андрею стало жутко: ему показалось, что вот сейчас сквозь эту маску проступит настоящее лицо Кукаринцева. Он встряхнулся, отгоняя наваждение, и задал новый вопрос:

– Скажи, а Царькова – тоже ты убрал? Тогда, в Адене?

– Нет, конечно, – засмеялся Кука. – А тебе что, жалко майора стало? Придурок был твой Царьков, одно слово – бывший танкист…

Обнорского снова затрясло, он с трудом подавил в себе желание ударить ногой по улыбающейся морде, но вовремя понял, что Кука намеренно выводит его из себя.

– Ладно, Витя, – спокойно сказал Андрей. – Оставим прошлые дела. Ты мне лучше скажи, зачем Илюху убрал? И как ты уговорил его самого письмо написать? А другие вопросы меня, честно говоря, не интересуют.

– Опять ты за свое, студент, – осклабился Кукаринцев. – Ну зачем мне тебе отвечать?

– Не захочешь отвечать мне – ответишь тем ребятам, которые тебя сюда доставили. У них, кстати, и свои вопросы к тебе имеются, – пожал плечом Обнорский.

Лицо Кукаринцева исказилось, но он нашел в себе силы снова улыбнуться:

– Пытками пугаешь? Я же говорю – дилетант ты… Любой профи знает – грош цена той информации, которую из человека муками выдавили. Еще при Анне Иоанновне поняли, что на дыбе любой в чем хошь сознается – и что через трубу летал, и что подкоп под Кремль делал…

Андрей немного растерялся, но быстро нашелся:

– Зачем же обязательно пытки? Слава Богу, в конце двадцатого века живем, химия далеко вперед шагнула…

– Никогда не говори о том, в чем плохо разбираешься, – наставительно сказал Кука, – даже если у вас есть «сыворотка правды», в чем я, кстати, сомневаюсь, это еще не факт, что она ко мне применима. Это дело тонкое, студент, требует кое-каких навыков и большого количества времени. Потому что, если меня просто каким-то говном накачать – я ведь и помереть могу. А ну как сердце не выдержит? Валяйте, пробуйте – я потерплю, помучаюсь, время сейчас на меня работает…

– Кончилось твое время, Витя… Проиграл ты. Сколько хочешь можешь пыжиться, профессионала из себя строить, а ведь проиграл-то ты. И кому, Витя? Студенту-дилетанту. А?! Что – не так? Хуево тебе сейчас, правда? И никакой ты не профи, гандон блядский, курва ты, Витюша.

Как ни пытался Кукаринцев сохранить улыбочку на лице, но переросла она в оскал, его левое веко задергалось в нервном тике, а на шее выступили красные пятна.

– Ты-то чем лучше, студент? Над связанным куражишься? Развязал бы мне руки – вот и посмотрели бы тогда, кто из нас гандон, кто проиграл, кто выиграл. Твои дружки за тебя все сделали, так что если я кому и проиграл, то им, а не тебе.

Андрей в ответ зло расхохотался и подошел к Кукаринцеву вплотную:

– А какой мне интерес, Витюша, руки тебе развязывать? А? Шанс получить хочешь? Он дорого стоит, шанс-то…

Оба с ненавистью смотрели друг на друга и тяжело дышали, наконец Кука, подавив в груди какой-то нутряной звериный клекот, прошипел сквозь зубы:

– Развяжи мне руки, если не трус. Слышь, Обнорский?! Давай – по-мужски все выясним! Хочешь про Илью своего узнать? Так и быть – скажу тебе. Ты меня развяжешь – я тебе рассказываю. А потом и выясним, кто из нас чего стоит… Что – кишка тонка? Трус ты, Обнорский. Грицалюк, покойник, в Йемене тебя на голый испуг взял – не забыл еще, как дело было? И сейчас ты меня боишься, а я тебя – нет. И не взял бы ты меня никогда в одиночку, сынок. Усрался бы, а не взял.

Как ни говорил сам себе Обнорский, что Кукаринцев нарочно выводит его из себя, пытаясь выиграть время и завладеть инициативой в разговоре, все равно глаза ему начала застилать красная муть яростной, нечеловеческой ненависти. Знал Кука, по каким болевым точкам бить, знал…

Андрей провел рукой по лицу, с которого стекали капли пота, и хрипло выдохнул:

– По-мужски все выяснить хочешь, сволочь? Считай – уговорил. Только про Илью ты мне сначала расскажешь, а уж потом я тебя развяжу. Боюсь, говоришь?! Отбоялся я все свое, Витя! Это ты сидишь и трясешься, потому что смерть свою чуешь. Метка у тебя на морде, мертвый ты уже!

Андрею и в самом деле почудился на перекошенном лице Кукаринцева некий отпечаток, и он вспомнил, как рассказывал однажды Сиротин, что иногда действительно на войне трудно-описуемая словами отметина смерти проступала сквозь черты живых еще людей…

Кукаринцев, казалось, успокоился, он с интересом посмотрел на Обнорского и спросил почти спокойно:

– Где гарантии, что ты развяжешь меня, когда я тебе про твоего дружка расскажу?

Андрей покачал головой:

– Я тебе слово даю. А других гарантий ты все равно не получишь.

Кука усмехнулся и кивнул:

– Ну что ж, студент. Посмотрим, чего твое слово стоит. Ну так что тебя интересует? Как Новоселов согласился газом травануться? Сам догадаться не сумел? А ведь просто все. Помнишь, какой это день был?

У Андрея словно щелкнуло что-то в голове, замкнулся какой-то контакт, и он, пораженный, прошептал:

– Ирина…

– Правильно мыслишь, Палестинец. Дошло наконец-то. Значит, не совсем ты безнадежный, попал бы вовремя в нормальные руки – глядишь, и из тебя бы толк получился… Илья твой, кстати сказать, мужчиной оказался… Не сучил ножками, не плакал. Сообразительным он парнем был, понял, что ему все равно конец, зато ушел красиво, бабу свою за собой не потянул. Я ему честное предложение сделал: либо он сам себя кончает и соответствующее письмо пишет, либо при невыясненных обстоятельствах погибает, но тогда у его жены на таможне в Триполи наркотики находят. Знаешь, что с такими бабами в Ливии делают?

– Знаю, – прошептал Обнорский, глядя на сидящего перед ним выродка остановившимися глазами.

– Ну вот, – кивнул Кукаринцев. – И Илья знал. Мужа находят убитым, жену тормозят на таможне с наркотой… Значит, разборки с местными самсарами[116] у семейства Новоселовых были… Даже если бы и выдали потом Новоселову нашим – она из здешней тюрьмы свихнувшейся калекой вышла бы… Здесь ведь специальных тюрем для женщин нет…

Обнорский и сам это знал. В 1987 году в Триполи двух жен советских офицеров поймали в супермаркете на мелком воровстве и отвезли в тюрьму, где сидели местные уголовники. Когда через три дня посольство добилось их освобождения, несчастные женщины даже не могли уже ходить – трое суток их насиловала без перерыва вся тюрьма…

– Ну и все, – продолжал между тем Кукаринцев. – Он письмо написал, сам баллон газовый в спальню оттащил. Хорошо держался парень. Мне – хочешь верь, хочешь нет! – даже как-то обидно стало, что из-за этого пидора Выродина приходится такие дела делать. Не полез бы Илья в тот самолет – ничего бы и не было. Да, видать, судьба… Кстати, раз уж у нас такой разговор откровенный пошел, скажи мне, где прокол вышел? Я вообще-то и сам догадываюсь, но уж так, для развития кругозора…

Обнорский долго молчал, потом достал очередную сигарету и закурил.

– Креветки, – наконец сказал он. – Илья очень не любил креветки. Тошнило его от них.

– Так я и думал, – прищелкнул языком Кукаринцев. – Мне это место в письме тоже как-то не понравилось… Только его уже не переписать было – все мы задним умом крепки…

Андрей глубоко затянулся и задал Кукаринцеву вопрос:

– Скажи, Витя… А ради чего ты все это наворотил? Что за борта на «Майтигу» приходили? С оружием? Ты, видать, как в Йемене им торговать начал, так и остановиться никак не можешь? Одного понять не могу – что же за страна у нас такая, если запросто целыми самолетами воровать можно…

Кукаринцев подмигнул Обнорскому и укоризненно протянул:

– Ну, студент, мы так не договаривались… Про Илью я тебе по-честному рассказал, а про другое у нас уговора не было. Да и незачем тебе это знать. Все равно переварить не успеешь, поверь мне. И неважно, кто из нас первым на тот свет уйдет, – ты, Обнорский, все равно не жилец. Не надо было тебе лезть в эту историю. Потому что за самолетами, что ты ворованными назвал, стоят люди, про которых ты только в газетах читал… Ясно тебе?

– Ясно, – ответил Андрей. – Илья тебя узнал перед смертью?

– Узнал, – кивнул Кукаринцев. – Потому и понял все сразу. Я же говорю – понятливый он был. Ну так что, студент, – слово держать будешь?

Обнорский молча шагнул к его креслу, вытащил из кармана маленький перочинный нож и надрезал бинты, которыми была примотана к подлокотнику левая рука Куки. Потом отошел на несколько шагов и все так же молча смотрел, как лихорадочно развязывает сам себя Кукаринцев. Страха Обнорский никакого не испытывал – сгорел его страх, действительно, одна только ненависть осталась. Ощутил он, правда, несильный укор совести – просил ведь Сандибад ни в коем случае не развязывать Куку… Ну, палестинец себя в обиду не даст. Да и не выйдет Кука из подвала, не позволит ему Андрей этого сделать. А Сандибаду он потом все объяснит, и тот должен будет его понять. Потому что не Куке хотел Андрей доказать, что не боится его, а самому себе… Не с капитаном Кукаринцевым хотел он драться, а со всеми теми, кто исковеркал и опохабил его жизнь, с теми, для кого люди были всего лишь расходным материалом.

Между тем Кука полностью освободился, встал и мгновенно скрутил разложенные полосы бинтов в крепкий толстый жгут. Растянув этот жгут руками, он усмехнулся, глядя на Обнорского с жалостью, как на убогого:

– Все-таки ты дилетант, студент. Дилетант и романтик. Дурак ты, Обнорский, эмоциональный дурак. Даже жалко, что твоего благородства уже никто не оценит.

Андрей уже не обращал внимания на слова, вылетавшие изо рта Кукаринцева, ловко манипулировавшего жгутом. Обнорский чуть подался вперед и внимательно следил за плавными, уверенными движениями Кукаринцева, постепенно приближавшегося к нему. Внезапно лицо Куки исказило выражение крайнего удивления, у него буквально глаза полезли на лоб, словно за спиной Андрея появилось нечто запредельно страшное.

– Старый номер, Витя, – усмехнулся Обнорский. – Даже неинтересно…

Но в этот момент Обнорский и сам вдруг услышал какой-то шорох сзади. Обернуться он не успел, потому что две пары крепких рук обхватили его с двух сторон, мгновенно блокировав все возможности к сопротивлению. Сковавшие его объятия были настолько плотными, что Андрей не мог даже повернуть головы; откуда-то из-за его спины выскочили еще двое и бросились к Кукаринцеву, который от неожиданности успел захлестнуть руку одного из нападавших в петлю жгута, но второй человек кувыркнулся вперед, и Кука осел на пол, словно сломанная кукла, – Обнорский даже и удара-то никакого не заметил…

Андрей, по-прежнему не понимая, что происходит, попытался рвануться вперед, потом резко присел, чтобы попробовать освободиться от оплетавших его захватов, но добился лишь того, что невидимки сдавили его еще крепче – так, что он почувствовал резкую боль в суставах рук. И в этот момент кто-то сзади сказал знакомым голосом по-русски:

– Спокойно, Андрюша, спокойно. Расслабься, все будет хорошо. Все уже хорошо.

Обнорскому показалось, что он окончательно сходит с ума, потому что руки невидимок развернули его лицом к Роману Константиновичу Сектрису, старшему группы пехотной школы. Полковник смотрел на Андрея с легкой полуулыбкой, чуть склонив голову набок. Обнорский резко зажмурился и снова открыл глаза – Сектрис не исчез, он хмыкнул и сказал:

– Успокойся, все нормально. Все уже кончилось. Психовать не будешь?

Обнорский качнул чугунной головой, и державшие его руки разжались. Андрей оглянулся – четверо мужчин европейской внешности молча привязывали Кукаринцева обратно к креслу. Рот Куке залепили широким лейкопластырем, но, судя по открытым вытаращенным глазам, Демин был в сознании.

– Пойдем, Андрюша, – тронул Обнорского за рукав Сектрис и первым пошел в глубь подвала, где в самом темном углу была открыта маленькая пластиковая дверь, через которую по пологой лестнице полковник вывел Андрея, шагавшего как в гипнотическом сне, в сад виллы…

В саду было уже совсем темно, еле слышно шелестели апельсиновые деревья, клонясь к земле под тяжестью еще зеленых плодов…

– Курить будешь? – спросил Сектрис.

Андрей машинально кивнул и молча взял из протянутой пачки сигарету. Полковник явно ждал каких-то вопросов, и Обнорский, сделав несколько глубоких затяжек, действительно спросил его:

– Значит, вы все знаете?

Роман Константинович улыбнулся – сейчас он совсем не был похож на дураковатого предпенсионного дедушку, каким всегда казался Обнорскому.

– Все, Андрюша, знает только Господь Бог. Так что все мы знать не могли, но, скажем так, кое-что контролировали.

– Контролировали? – тупо переспросил Обнорский. – Вы из Комитета?

Сектрис улыбнулся с еле заметной лукавинкой, впрочем, в его улыбке не было насмешки – так улыбаются сильные, добрые взрослые наивным, детским вопросам.

– Ты полагаешь, что в нашей стране других спецслужб, кроме Комитета и ГРУ, нет? Все очень сложно, Андрюша. Все действительно очень сложно, гораздо сложнее, чем ты думаешь. И, конечно, ты понимаешь, что я многого тебе сейчас объяснить не смогу. Потому что операция, в которой ты оказался задействованным, касается вопросов коррупции на самом высоком уровне. На самом высоком.

– Коррупции? – переспросил Андрей.

– Да, Андрюша, к сожалению, коррупции. Поэтому ты должен понять – мы не можем себе позволить пока еще очень многого. Видишь ли, когда дело касается таких высокопоставленных лиц, как в нашем случае, это неизбежно затрагивает уже и интересы всего государства в целом… И чтобы не провоцировать ненужные скандалы и потрясения в умах, мы вынуждены действовать… э-э… не совсем традиционными методами. Но мы делаем это не для собственной забавы, а для блага государства.

Обнорский несколько раз кивнул. Впрочем, если б он уже совсем отошел от шока, вряд ли смог бы понять все до конца.

– А где Сандибад и его люди? – спросил Андрей полковника.

– Сандибад просил передать тебе привет. Он надеется, что ты все поймешь правильно. Ему пришлось срочно уехать – сам понимаешь…

Андрей вздохнул и закрыл глаза. Господи, ну каким же он был дураком… Правду сказал Кука – он действительно всего лишь дилетант и дурак с налетом романтического флера… Словно услышав мысли Обнорского, Сектрис похлопал его по плечу:

– Я понимаю, тебе нелегко сейчас, сынок. Но ты хорошо держался. Мы даже не ожидали. В общем, ты молоток.

– Молоток? – усмехнулся Обнорский. – Скорее, уж просто кролик. Баран на привязи.

– Зачем же так, – укоризненно покачал головой Сектрис. – Бараном тебя назвать как раз трудно… Сделать то, что ты смог, без специальной подготовки, практически в одиночку… Это, я тебе скажу… Так что никакой ты не баран и не кролик.

– Да? – вздохнул Андрей, отводя взгляд. – А кто же я для вас, товарищ полковник?

Сектрис снова улыбнулся:

– Как это ни банально прозвучит, ты настоящий офицер и гражданин, Андрюша. И еще – ты оказался настоящим другом для своего Ильи.

Обнорский поднял голову и глянул полковнику прямо в глаза:

– Роман Константинович, если вы с самого начала знали о смерти капитана Новоселова, почему же не предотвратили? И почему Илью продолжают считать самоубийцей?

Сектрис вздохнул и спрятал улыбку:

– Я же объяснил тебе. Во-первых, мы далеко не все знали. Нам еще только предстоит многое узнать. И во-вторых, есть еще и интересы государства, которые мы должны соблюдать, несмотря на свои личные эмоции.

– А разве жизнь и честь офицера – это не государственные интересы? – не опускал взгляда Обнорский.

Сектрис покачал головой и дотронулся до руки Андрея:

– Не будем сейчас спорить. Возможно, у нас еще найдется время обо всем подробно переговорить. Сейчас тебе нужно просто расслабиться и прийти в себя. И еще – тебя очень хотела видеть Лена. Она ждет – сейчас тебя к ней отвезут.

Трудно уже было чем-то удивить Обнорского, но полковник, словно классный факир, приготовил ему все-таки сюрприз под занавес.

– Стало быть, она тоже на вас работает? – севшим голосом спросил наконец Андрей.

Полковник нахмурился:

– Лена работает не на нас, а на государство. Она наш сотрудник, офицер, и выполняла свою задачу. Скажу больше – она была твоим ангелом-хранителем. Ну да вы сами обо всем поговорите. Не нужно ершиться, Андрюша. Ступай, машина ждет тебя у ворот. А у меня, прости, еще очень много работы.

– Не верю я в ангелов, товарищ полковник. А тем более – в хранителей.

Сектрис, не ответив, повернулся и пошел к вилле. Обнорский долго смотрел ему вслед, а потом направился к воротам.

В машине, которая везла Обнорского к аэрофлотской вилле, сидели, кроме него, двое: смуглый водитель, лица которого с заднего сиденья Андрей разглядеть не сумел, и крепкий русоволосый парень лет тридцати, с физиономией типичного комбайнера, словно сошедшего с плаката: «Весь убранный хлеб – в закрома Родины!»

«Комбайнер» хлопнул Обнорского по плечу и сразу начал рассказывать какие-то бородатые анекдоты, словно старому приятелю, с которым ехал на пикник. Андрей на его шуточки не реагировал. Закрыв глаза, он пытался, как выражался когда-то Илья, «собрать мысли в кучу». Картина получалась безрадостной. Обнорский-то думал, что ведет самостоятельное расследование причин гибели Ильи, ломал голову, отыскивал следы, воображал себя гончей, бегущей за неведомым зверем, а что оказалось? Следы, которые он якобы находил, просто подсовывали ему под нос те, кого сама по себе смерть Новоселова не волновала, – им нужно было «государственные интересы» защищать… А он радовался, как дурак, что все так хорошо получалось, великим сыщиком себя возомнил… И ведь чувствовал же, что не так что-то, слишком уж много совпадений было, слишком ему везло… Андрей вспомнил, как «удачно» послал его со Шварцем в Азизию референт, как несколько вечеров подряд допрашивал его особист, не давая времени для колки Зятя… Специально ведь, наверное, притормаживали тогда, аккурат до прилета Ратниковой… Лена… Вспомнив, кем она стала для него за эти месяцы, Обнорский даже зубами заскрипел от злости на самого себя…

Андрею вдруг пришло в голову, что его, возможно, везут вовсе не к Лене, а на какой-нибудь пустырь, а там просто убьют… Утром трипольская полиция обнаружит очередную жертву ночного разбоя… От этой мысли Обнорскому стало зябко, но он постарался собраться и начал внимательно следить за своими спутниками-провожатыми. Они, однако, вели себя абсолютно спокойно: шофер не отрываясь смотрел на дорогу, а «комбайнер», видя, что Андрею совсем невесело, перестал шутить и сказал серьезно:

– Не переживай ты так, старик, и на меня не дуйся. Я ведь не топтуном за тобой поставлен… Знаешь, если откровенно – «директор» тебя уважает, говорит, что все у тебя еще впереди…

Машина уже подъезжала к аэрофлотской вилле, она остановилась у самых ворот, и Андрей взялся за ручку дверцы:

– Спасибо за откровенность.

«Комбайнер» пожал плечами и крикнул вслед Обнорскому:

– Карета будет тебя ждать!

Обнорский, не ответив, направился прямо к гостевому домику, в котором против обыкновения горел свет. Андрей вошел не постучав, и навстречу ему сразу бросилась Лена, ждавшая его в гостиной.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – гаркнул ей в лицо Обнорский, вытягиваясь по стойке «смирно». Лена заглянула ему в глаза и, не заметив в них веселой дурашливости, вымученно улыбнулась:

– Ну зачем ты так, Андрей…

– Что? – продолжал куражиться Обнорский. – Неужели ошибся? Неужели уже майор?

Ратникова поднесла руку ко рту, и лицо ее исказилось, как от сильной боли:

– Андрюша, не надо так…

– А как надо? – Обнорский стер с лица отупело-солдафонское выражение. – Как, Лена?

Ратникова подошла к нему вплотную и вдруг обняла, притянула к себе и, плача, начала покрывать его лицо поцелуями:

– Ты просто устал, тебе много пришлось пережить, иди ко мне, я помогу тебе…

Обнорский чуть было не поплыл, почувствовав запах ее волос, но, словно опомнившись, резко оттолкнул женщину от себя:

– Прости, дорогая… Но я как-то не очень люблю групповой секс. Тебе каждый раз, прежде чем ты со мной в постель ложилась, приходилось брать на это санкцию у «старших товарищей»? Или они тебе абонемент на время всей операции выписали?

Лена растерянно смотрела на него, словно не веря своим глазам:

– А ты, Андрей, можешь быть очень жестоким… В чем я перед тобой виновата? В том, что выполняла свою работу? Постель к ней не относилась, просто я думала, что ты действительно станешь для меня близким.

– Перестань. – Обнорский устало сел на диван. – Ты хочешь поговорить? Давай поговорим. Только разреши мне сначала пару вопросов задать. Одна просьба: не можешь ответить правду – не отвечай лучше ничего…

Лена села в кресло у журнального столика и вздохнула:

– Спрашивай.

– Тогда, в Адене, ты уже работала в этой вашей таинственной конторе?

– Не совсем, – покачала головой Ратникова. – Я тогда еще только училась и стажировалась в… в другой организации.

– Так что же? – вскинул брови Обнорский. – Значит, твои полеты – это что, практика такая была?

– Что-то вроде этого, – улыбнулась Лена. Впрочем, улыбка была совсем невеселой. – Пойми, когда тогда, в Адене, ты и твой друг спасли нас, я потом… Я не могла не рассказать, как все было на самом деле… Просто не могла. А тебя я сразу узнала, когда лицо увидела…

– Понятно, – кивнул Обнорский. – А потом однажды все это вспомнили, когда понадобилось, и тебя решили запустить в игру… Так?

– Спать мне с тобой никто не приказывал – я сама этого захотела. Был бы на твоем месте другой человек – ничего бы не было…

Андрей покивал, разглядывая свои ладони, и снова поднял голову:

– А ведь я тебе так верил, Лена… Даже самому сейчас смешно.

Она вскочила и снова попыталась обнять Обнорского:

– Не надо, не говори так, Андрей… Я просто не могла, не имела права… Эта разработка началась много лет назад, и мне просто никто не позволил бы развалить ее… Я ведь не просто механически согласилась в ней участвовать – это был шанс увидеть тебя… Я действительно помнила о тебе все эти годы… А теперь… теперь все может быть совсем по-другому. Ты очень «директору» понравился, и мы можем работать вместе.

– Государственные интересы защищать?

– Да, государственные. А что в этом постыдного или смешного? В каждом государстве должны быть люди, способные его защитить и сохранить… А у тебя есть все данные для такой работы… Конечно, сначала придется еще многому научиться, но ты справишься… Тем более за тебя сам «директор» будет ходатайствовать…

– Какая честь! – насмешливо хмыкнул Обнорский, но Лена насмешку не приняла:

– Это действительно большая честь, Андрей… И потом – тебе ведь нравилось то, чем ты занимался, когда вел свое расследование… Методы разные изобретал… А я у тебя самая плохая получаюсь, хуже даже этой Маринки Рыжовой, с которой ты… Что, не так?

– Не так, – ответил Обнорский, высвобождаясь из ее рук и вставая с дивана. – Не так, Лена. Не нравилось мне то, чем пришлось заниматься. Хотя я и поступал так, как поступал, но через нормальных людей, как это ваша контора делает, не перешагивал. Я хотел правду узнать, чтобы Илью перестали считать самоубийцей… А для вас и я, и Илья, и его полусвихнувшаяся Ирина – просто пешки, мусор по сравнению с «государственными интересами», которых, кстати, никто толком сформулировать не может…

– Перестань, Андрей, – чуть не закричала Ратникова. – Тебе потом будет стыдно за эти слова! Разве не мы помогли тебе с делом Ильи разобраться? Ты хотел правду узнать – ты ее узнал, а теперь тебе просто больно от того, что она тебе слишком тяжело досталась…

Обнорский покачал головой и сморщился:

– Вы не помогали мне, а использовали меня… Как наконечник для бура, как презерватив! И я даже догадываюсь почему. Невыгодно вам было самим светиться – вдруг что-нибудь не так сложилось бы, ведь в этом деле с левыми транспортами очень крутые люди замешаны… Настолько крутые, что вполне могли бы и «директора» вашего на пенсию отправить, и всю контору разогнать, если бы вы прокололись… Поэтому вам нужен был гарантированный успех, вот вы и нашли дурака, выставили его впереди себя – пусть расследует парень, а если сгорит, проколется, вы и тут не при делах: это его личная инициатива была, он в самоубийство своего сумасшедшего друга не поверил, потому что сам был таким же… Так что нечего мне своих слов стыдиться – это вы забавлялись со мной, как со слепой мышкой, а не я с вами… А теперь вы хотите, чтобы я стал таким же, как вы? Чтобы точно так же людьми, как шахматными фигурами, играл?!

– Ты просто сам не понимаешь, что говоришь, Андрей! Ты ничего не знаешь о нашей работе! – Лена сложила руки перед грудью и уже не просто говорила, а словно умоляла Обнорского.

А в него вдруг словно новые силы влились, и он продолжал:

– Может, я мало знаю о вашей работе. Зато я хорошо понял кое-что другое. Самое страшное – это изменить себе. Однажды, больше пяти лет назад, полковник, который тоже много говорил о «государственных интересах», сумел поставить меня на колени – я понял это только после смерти Ильи, потому что она заставила меня с колен встать. Илья ведь собой не только ради Ирины пожертвовал – он и меня спас, проснуться заставил… Не нужны мне рекомендации вашего «директора», и работать с вами я не буду. С Кукой договаривайтесь – он согласится. А я теперь человек вольный. Вы самого главного понять не сумели – я ведь за каштанами в огонь сам полез, что бы вы там ни моделировали… Я волю почувствовал, Лена, я понял, что самое большое счастье – это самому выбирать дорогу. И я ее выбрал – она в стороне от вашей.

– Ты делаешь очень большую ошибку, Андрюша, – совсем тихо сказала Лена. – Ее потом очень трудно будет исправить. Почти невозможно.

– Нет, Лена. Я очень много ошибок в жизни делал, но сейчас поступаю правильно. Тебе просто не понять этого, потому что у нас правды разные.

– Андрей… – Лена встала с дивана и заговорила почти спокойно. Только еле заметное подрагивание ее голоса выдавало крайнюю степень напряжения. – Если ты не изменишь свою позицию… последствия могут быть очень печальными. Непоправимыми. И никто уже не сможет тебе помочь.

Обнорский с удивлением посмотрел на Ратникову, будто увидел вдруг перед собой абсолютно незнакомую женщину:

– Пугаешь? Ты – меня?.. Зря, Лена. Человек, который однажды нашел в себе силы встать с колен, никогда больше не опустится на них, пока жив. Не надо меня пугать. Я и так все понял: либо с вами в одной упряжке, либо я – лишний свидетель. А вам неконтролируемые свидетели не нужны. Но меня и так слишком долго контролировали… Я, наверное, не очень правильно жил, Лена, не с теми спал, с кем хотел, не там работал, где мог бы… С людьми, наверное, не так поступал, как надо… Даже другу своему, который мне жизнь спас, помочь ничем не смог, рядом вовремя не оказался… Правду о его смерти узнал – да доказательств не уберег… Я словно не своей жизнью жил, Лена… Пойти мне с вами – это все равно что Илье на могилу плюнуть. Не сделаю я этого. Жизнь прожить по-человечески не получилось – так хоть помру с чистой совестью.

– Как знаешь, – сказала Ратникова. – Я тебя предупреждала как могла.

Она вдруг осеклась, будто поняв, что сказала что-то непоправимо страшное, качнулась было к Андрею, но натолкнулась на его взгляд и остановилась, опустив руки. Обнорский молча смотрел на женщину, которую когда-то спас, которой еще совсем недавно чуть было не объяснился в любви и которая только что пыталась вербовать его в свою контору, угрожая в случае отказа «непоправимыми последствиями». И не дай Бог никому, даже не самым хорошим людям, хоть в малой мере испытать то, что чувствовал Андрей, глядя на Лену Ратникову…

Обнорский медленно подошел к двери и, уже взявшись за ручку, обернулся – в глазах Ратниковой стояли слезы, которые она как-то умудрялась сдерживать.

– Жаль мне тебя, Лена, – сказал Андрей спокойным тоном смертельно уставшего человека. – Сука ты дешевая.

Открыв дверь, он вышел из домика и уже не услышал рыданий оставшейся в комнате женщины.

Выйдя из ворот виллы, он столкнулся с прогуливавшимся по улице «комбайнером», который, увидев лицо Андрея, даже не попытался снова изобразить из себя доброго весельчака. Обнорский вздохнул и спросил его:

– Ну что теперь?..

«Комбайнер» пожал плечами и ответил вопросом на вопрос:

– Куда тебя отвезти?

Андрей настолько растерялся, что даже усмехнулся:

– А ты не знаешь?

– Куда скажешь – туда и отвезу, – ответил парень.

– Ну тогда поехали в гостиницу, – хмыкнул Обнорский. – Куда мне еще ехать-то… Жаль, старина, кабаков здесь нет. Ох и наебенился бы я сегодня…

Всю дорогу до гостиницы никто в машине не проронил ни слова. Лишь когда они уже въехали в Хай аль-Аквах, «комбайнер» повернулся к Андрею и негромко сказал:

– На всякий случай… Ты, конечно, парень и сам неглупый, но «директор» попросил еще раз напомнить: будет много проблем, если ты начнешь что-нибудь рассказывать, и у тебя, и у тех, кому расскажешь… Так что не надо, ладно?

Обнорский вымученно улыбнулся и спросил:

– О чем рассказывать-то?