– Достаток уйдёт.
– Ладно. А где, собственно, заклинание на языке мёртвых? – спросил я, борясь с искушением потрогать рисунок. Меня удерживали только контекст нашего с Витей разговора и давешние предупреждения Антона о “колдовском яде”.
– А ты на что сейчас смотришь?
– На кролика, – пояснил я.
– Какого ещё кролика?
– А вот этого! – я потыкал в рисунок. – Не видишь разве?
Витя навалился на оградку, чтоб получше разглядеть плиту. У него так безвольно и заманчиво отвис подбородок, что мучительно хотелось отпустить саечку.
– По ходу, не та могила, – сказал наконец Витя. – Попутал.
Я не стал говорить ему, что эта “ошибка” произвела на меня куда большее впечатление.
С того случая я начал пристальней относиться к кладбищу и вскоре убедился, что Антон если и выдумывал, то опирался в фантазиях на вполне конкретные приметы тайной активности.
Должно быть, у заядлых грибников зрение сортирует подножный камуфляж исключительно на предмет вожделенных шляпок. Я тоже стал подмечать вещи, на которые раньше не обратил бы внимания: вот торец бетонной плиты залит чем-то густым, липким, а к подтёку пристало несколько трепещущих птичьих пушинок; верёвка с чередой узелков привязана к перекладине чугунного креста; похожая на рябиновую гроздь россыпь капель цвета киновари на снежной шапке цветника; целый хоровод из следов возле полугодовалой могилы.
Ради эксперимента я, отправляясь на участок, положил на могилу конфету – шоколадный трюфель в яркой зелёной обёртке. Когда возвращался, конфета исчезла. Всё, как и предупреждал Антон, – “круговорот хавки”.
Наблюдал странную женщину. Отнюдь не в чёрном, а в обычном бежевом пуховике и вязаной шапочке. Она монотонно ходила вокруг какой-то могилы и мелко-мелко крестилась – будто наматывала на нос нитку.
Местная жучка-приживалка, из тех псин, что крутились возле нашей бытовки, трусила по своим собачьим делам. Увидев меня, униженно завиляла хвостом, стала раскланиваться и положила на снег то, что несла в пасти. Это была чёрная петушиная голова с объеденным, бледного мясного цвета гребешком.
Мне не терпелось рассказать об этом Юре, но именно в тот вечер я узнал от него, что могилу, выкопанную в первый день, я сделал вроде как бесплатно. По негласному кодексу за детские и подростковые могилы оплату с родственников не брали. Я бы и так её выкопал, эту благотворительную могилу. Но ведь могли предупредить и заранее. Я надулся и умолчал про петушиную голову. В конце концов, не всё ли равно, кто втихую бесоёбит на кладбище.
*****
– Ой, как мне это знакомо… Я странненькой девочкой росла, нелюдимой, – по голосу Алины было слышно, что она улыбается. – Хотя до восьмого класса была круглая отличница. Но никуда не вписывалась, ни в один коллектив. Даже в собственную семью. Вот честно, всё детство была уверена, что меня в роддоме с кем-то перепутали! Ну не могут мои родители быть такими тупыми!.. В общем, предпочитала тусить в одиночестве. А если общалась, то только с юными психонавтами отмороженными. Был у меня тогда дружок Ромочка, ходили мы с ним за ручку на Первое загорское кладбище. Какие закаты я там встречала! – потянула мечтательно. – Краски истеричные, безумные! Как на картинах Тёрнера: небесный ад из пурпура, смерчи лиловые, пламя синее и ржаво-золотое – красота неописуемая! Среди небесных берегов он видит труп меж облаков!..
– Твоё? – я прошёлся пальцами по её худеньким позвонкам – от мягкой впадинки крестца до основания шеи.
Она завозилась:
– Не, это Бодлер… – прижалась потесней, закинула сверху озябшую ногу, всю в колючих мурашках. – Как же я тогда любила всякий тлен и декаданс. Чтоб про абсент и морфий. И кокаин пальцами в тонкие ноздри… Там свалка находилась с крестами, венками, оградками. Я, значит, на пригорочке сижу, песни пою – на старофранцузском, естественно. Про могилки и фиалки. А Ромочка по окрестностям кладбищенским рыщет после ритуала общения с эшу – запрос у него был на старые кости. Не спрашивай только зачем…
– Зачем? – и поцеловал её. Алина тихонько рассмеялась. – И что такое эшу?
– Не что, а кто, – поправила. – Дух из пантеона сантерии. То бишь вуду. Их вообще-то много разновидностей, и каждый за что-то своё отвечает. И при этом они единая сущность. А зачем?.. – она задумалась. – Ну, а для чего средневековым интеллектуалам нужна была гоэтия и прочая магия? Для поддержания внутренней алхимии, познания себя, своей природы. Ну, и просто нервы пощекотать. Рома говорил, что прогулка по туннелям посмертия покруче американских горок и героина вместе взятых! С первым погружением у всех одна реакция: обосраться и заблевать всё вокруг. Так что памперсы с тазиком – обязательные спутники начинающего некроманта! Народец у нас в Россеюшке безбашенный, отчаянный, а ритуалика даром не проходит. После этого и дурачками становятся, и сгнивают заживо… Но знаешь, что забавно? На свалке той почти сразу отыскался остов детский. Трухлявый совсем, кости такие – цвета жжёного сахара. Рома как-то по костям пол определил, сказал – хлопец. И вот мы потом сидели под тёрнеровским закатом, целовались как умалишённые. А в ногах у нас этот скелетик.
– А почему именно эшу?
– Ну, эшу – владыки дверей и перекрёстков. А кладбище, как ни верти, место, где профанное пересекается с сакральным. Стало быть, тоже перекрёсток миров и заодно дверь. Так что эшу вполне по делу. А что?
– Да просто. Кладбище русское, а на нём хозяйничают какие-то потусторонние ниггеры!
– Тоже мне оккультный расист выискался! – Алина хмыкнула. – Какая разница: эшу, владыка перекрёстка или, как говорили во времена германского романтизма, гений места? Лишь бы пёрло.
– А с Романом этим что стало? Общаетесь до сих пор?
– Без понятия, что с ним, – ответила Алина c неожиданным равнодушием. Словно и не умилялась совместным кладбищенским закатам. – Может, и кони двинул.
– От наркоты?
– Ох, Володенька, знал бы ты, какими сумасшедшими вещами занимаются люди, чтоб скоротать время до смерти! – и рассмеялась холодно. – Он меня тем летом в деревню потащил. Там ведьма помирала, а Ромочка поехал к ней за передачей!
– Какой передачей?
– Колдовской. За мастерством рванул. Типа инициироваться… – Алина оживилась, привстала на локоть: – А местечко, я тебе скажу, то ещё – Лыски называлось. Сначала до Москвы доехали, а оттуда с Павелецкого на электричке полтора часа. И как сейчас помню, проезжаем платформу Нижние Котлы, и я говорю: “Идеальное же название для одного из кругов ада! А где-то ж есть и Верхние!”
Я тоже помнил название Нижние Котлы – проезжал мимо них рыбнинским поездом.
– Добрались в эти Лыски на автобусе рейсовом. Кругом ржавчина, пылища, грязища, запустение, алкаши и вырожденцы. Даже кошки какие-то уродливые. Половина домов брошены. Кривые, косые. Конец августа, с утра прошёл ливень. Вдоль центральной улицы яблони из каждого двора. Ветки наружу свесили, и вся дорога усыпана сгнившими, раздавленными яблоками, рыжими, как куски говна. Остановились прям у колдуньи. А бабку нехило так корёжит. Прям на мостик становится с подвёрнутой шеей и хрипит при этом – зрелище не для слабонервных! Сама она высохшая, волосы грязно-седые, будто шерсть, глаза белые, вены повылазили по ногам-рукам, суставы распухшие. А вонища – передать не могу! По всему дому несёт бражкой скисшей, блевотиной. Тряпки повсюду, хлам, тазы пластиковые, вёдра, в которые вода сверху капает, чашки битые. Во дворе псина на цепи – беснуется так, что можно ёбнуться от страха… – Она помолчала. – Пойду перекурю. Сходишь со мной за компанию?
– Обязательно курить? Полежи лучше со мной.
– Не нуди… – она пошаркала ногами, отыскивая тапочки. – Короче… Ромка к ней подскочил, а бабец даром что в мостике, хвать его за руку! Сплелись пальцами, как влюблённая парочка. И оба на меня глазами – типа, вали! Я в другую комнату выбежала. Пол там гнилой, скрипучий, стол с клеёнкой изрезанной, на стене коврики, фотографии, иконы. Ходики с маятником – цыц-цык-цык!..
Алина накинула одеяло, а я как был нагишом поплёлся за ней на кухню, заранее щурясь от света. На столе после ужина остались недопитая упаковка томатного сока, разделочная доска с подсохшим хлебом да пара немытых стаканов с кирпичной мутью на донце. Через приоткрытую форточку медленно просачивался уличный морозец.
– Но это не всё, слушай, что дальше было, – Алина устроилась возле подоконника. – Ночевали в гостинице местной. Так я глаз не сомкнула. Просто на кровати сидела. И тут в темноте звук шелестящий – будто кто-то конфету разворачивает. И вдруг тихо-о-онько, с таким скрипом характерным, дверь открывается, и через щели снизу и в проёме дверном свет лунный. И всё шире и шире. Я давай Рому будить. Визжу: “Вставай, блять, тут кто-то ещё!” Он проснулся, включает лампу. А там просто голая стена и никакой двери…
Алина двинула через столик чугунную пепельницу в виде рожицы чёрта – носатой, с большими ушами и рожками, как у козлёнка.
– Рома потом рассказал, что ведьма ему в рот плюнула и только тогда помереть нормально смогла. Передача осуществилась через слюну!
– Прикольно, – только и сказал я.
– А то! – она щёлкнула зажигалкой. – Поэтому и рассталась. Я целоваться с ним больше не могла. А он вообще всякую брезгливость утратил. При мне как-то облизывал человеческую кость, чтобы доказать, что трупного яда уже не осталось…
– Давно это всё было?
– Девяносто пятый год, представь себе. Одиннадцать лет назад. А потом я уже со Змием встречаться стала, ну, мастером из “Шкуры”, тату-студии нашей. Она, между прочим, первая была в Загорске… – Алина потянулась рукой и почесала плечо. – И кролика этого мудацкого он мне набил. Хотя какие претензии, – вздохнула сокрушённо, – сама ж попросила…
*****
До середины второй рабочей недели мне удавалось уворачиваться от похорон, но в один из дней Юра категорично заявил, что понадобится моё присутствие. Хоронили местного чиновника, очень тучного человека, и требовалась физическая сила. Опускать под землю нужно было без малого два центнера. Могилу увеличенного размера Юра сделал лично – с драпировкой тканью и лапником.
К полудню приехал катафалк Городской ритуальной службы. Незнакомый водитель поздоровался со мной как со своим, даже обратился по имени. Я сделал вид, что вспомнил его.
Помог вытащить гроб: громоздкий, размером с хорошую лодку. Это была явно не продукция “Гробуса” – полированная колода с шестью позолоченными ручками, действительно неподъёмная, словно положили не человека, а его каменное изваяние.
При мне снимали крышку. Из гроба хлынуло нехорошим запахом. Поразило одутловатое, очень белое лицо покойного с синегубой щелью рта, почему-то обёрнутое пищевой плёнкой, точно под ней хранился скоропортящийся продукт. Плёнку требовалось снять до приезда родственников. Кто-то из похоронщиков потянул её пальцем, но не порвал, а только вытянул морщинистый пузырь. От полиэтиленового скрипа в нёбе стало кисло.
* * *
Народу собралось около полусотни. Они вроде и молчали – каждый по отдельности, но при этом над могилой стоял невнятный гул, похожий на мычание: полифония скорби, словно кто-то улёгся всем туловищем на клавиатуру кладбищенского орга́на. А реально всхлипывали две женщины – жена мертвеца и взрослая дочь.
Я постарался обесточить слух, чтоб не слышать бьющего по нервам тонкого бабьего скулежа. Мельком увидел в толпе Антона Харченко. Он всей мимикой показывал на гроб, словно хотел привлечь моё внимание. Я понял, о чём он, глянул туда и захватил только сблизившиеся носы: один розовый от мороза и второй обескровленный, заострившийся, белый. А потом, когда прощающийся отпрянул, осталось лежащее на подушке бледное, с седыми висками, лицо, похожее цветом на мороженый окорочок.
Гроб опускали вшестером на широких стропах. Юра стоял напротив меня по другую сторону могилы. Мы сцепились взглядами. По его безмолвной команде начали плавно, малыми рывками, опускать гроб. Я подумал, что летом было бы куда сложнее, рыхлая земля по краям стала бы осыпаться под нашей тяжестью. Сейчас её крепко держал мороз.
– Уи-и-и!.. Уи-и-и! – некрасиво завыли какие-то бабы, явно не родня.
Холодная стропа, проходя через мои сжатые ладони, становилась тёплой. Спустя бесконечно долгую минуту я животом почувствовал, как гроб лёг на дно. Я выпустил стропу, и она, змеясь, полетела вниз.
Юра одними глазами показал мне, что всё закончено. Я моргнул ему в ответ и отошёл в сторонку, чтоб не мешать. К могиле потянулись люди с пригоршнями земли. Брошенный ком звучно, точно камень, ударил о крышку гроба, выдернув из толпы очередное тонкоголосое “Уи-и-и”. Я повернулся и двинул через толпу на межквартальную дорогу.
Кивнул какой-то рыжеусый мужик. Я, пока шёл, вспоминал, кто это. Всплыло: объездная дорога за Первой городской больницей, ночное столпотворение катафалков, драка у шлагбаума. Это был сотрудник Мултановского, юрист Богдан Снятко. Он ещё пытался договориться в администрации, когда Гапон перекрыл доступ к судмедэкспертизе.
Я с горьким тщеславием подумал, что за три месяца основательно примелькался в ритуальном мирке Загорска.
Вскоре похороны остались где-то далеко в стороне. Меня снова окружало тихое зимнее равнодушие. Я упёрся в оградку из тонких сварных прутьев, гнутых, как интегралы. Внутри находились низенькие советские “льдинки”, серые, как ступени: на одной двое пожилых Блиновых, на другой снова Блинов и средних лет Колосова. Они уставились на меня неподвижными, чуть насмешливыми овалами, и, как ни был крепок мой взгляд, я первым его отвёл.
Не знаю, сколько я так простоял, привалившись плечом к ближней сосенке. Вдруг услышал шаги и шелестящие звуки, которые обычно издают рукава из непромокаемой ткани, ко-гда трутся о бока. По тропинке брела девушка лет восемнадцати, а может, и младше – личико было совсем свеженьким, подростковым. Она почему-то не заметила меня, хотя я находился от неё буквально в паре шагов. Наверное, космато отороченный капюшон её “аляски” сужал обзор. Или же я так слился с тишиной, что стал органичной частью кладбищенского пейзажа, растворился в нём до невидимости.
В руке девушка держала полуторалитровую пластиковую бутылку. На ногтях её я заметил чёрный маникюр – но больше ничего “зловещего”.
А занималась она довольно странным делом. Приглядев оградку, натянула жёлтую резиновую перчатку и принялась обламывать маленькие сосульки, которыми была усеяна верхняя перекладина оградки. Сами сосульки аккуратно, одну за другой, отправляла в бутылку. Собрав таким образом урожай с одной оградки, перешла к следующей.
Я стоял, боясь шелохнуться, чтоб случайно не напугать девушку. Получалось, я подглядывал за ней, и мне было неловко. Я уже подумывал как-нибудь помиролюбивей кашлянуть, но в кармане её курточки заиграл телефон.
Она скинула капюшон.
– Приветики… – сказала хмуро, прижав плечиком телефон к уху. Послушала, морща маленький нос с пирсингом в ноздре. Переспросила: – Не поняла, так был у Грефи желудок?.. Желудок был?.. Ну, посрала она или нет, господи?! Хорошо, тогда дай ей ещё угля и не корми до вечера… Ну всё, мам!.. – капризно надавила. – Я занята!.. – и потрусила дальше по тропке, шурша рукавами.
*****
– И вот что она делала, как думаешь?
Алина повела своими соболиными бровями. Гладкий лоб пересекли две тонких морщинки:
– Могильный конденсат собирала, судя по всему.
– И как он пригодится?
– Для каких-то колдовских треб. Подливать в борщ соперницам, – показала в улыбке клычки, жемчужно-белые, как у молодого хищника, – словно бы и не дымила по пачке в день. – Или на вражеский порог брызгать. Я не сильна во всей этой кладбищенской гомеопатии. Спроси у твоего Антона из конторы. Он точно в курсе.
– А я ещё сомневался, что всякие колдуны и некроманты по кладбищу табунами ходят!
– Ну а что такого? – удивилась в свой черёд Алина. – Кладбища всегда были оазисом оккультизма. И как по мне, – покивала с серьёзным видом, – такое бесхитростное мракобесие лучше всякого интеллигентского сатанизма. Я сыта по горло тамплиерами в дырявых носках, розенкрейцерами в маминых кофтах, иллюминатами с диоптриями. То у них храм Сета в Медведково, то Орден Бездны Хоронзона в Химках, то ложа Асмодея в Хуево-Кукуево!..
Слушая этот бранчливый поток, я только ухмылялся, пока не вспомнил, что язвительность Алины когда-то поселила и меня в условное Кукуево на окраине Москвы.
– Масоны из хрущёвок, – продолжала с брезгливым презрением, – прыщавые сатанисты в трениках и чёрных простынках “мамка сшила мне сутану”. Ритуал гексаграммы, гностическая месса да свальная ебля! Любовь, комсомол и весна! С праздничком, православные!.. – Подытожила: – Радуйся, Володенька, встречаешь настоящих метафизических партизан!
Я утаил от Алины, что на кладбище меня взяли именно копарем. Зачем-то ограничился нелепой полуложью: мол, должность администратора сократили, но обещают вернуть, а пока нет ставки, я копаю. Да и Пенушкин считает, что будущему администратору необходимо набраться опыта.
Алину это устроило, хотя она изредка спрашивала, когда меня уже окончательно утвердят. Я отвечал: “Надеюсь, скоро”, – и побыстрее переводил разговор на впечатления от кладбища.
Мои наблюдения за деятельностью “метафизических партизан” пользовались у Алины неизменным успехом.
– На детской могиле видел выцарапанный пентакль, а внутри не козлиная, а кроличья морда!
– Перерисуй или сфотографируй, милый! Хочу взглянуть.
Её забавляли присказки, которых я нахватался от Кости Бондаря: “Копарь копаря видит издалека”, “Сделал дело – зарой ямку”, “Не рой другому яму – вырой сначала свою”. Кое-что она даже записывала.
Она не знала значения слова “божедом”. А меня просветил дядя Жора.
– Получается, ещё сотню лет назад в России всех умерших в холода бродяг свозили в особое помещение, типа сарая, и хранили до весны или оттепели. Оно и называлось божедомом. А кладбище для нищих и безродных называлось божедомским.
– Я, признаться, всегда думала, что речь идёт о богадельне!
– Как видишь, это зимний морг. Но всё равно странно. Мы тоже копаем вручную, никаких молотков отбойных и прочего. А лопаты вряд ли чем-то отличаются от прежних: что сейчас, что двести лет тому. Что ж они тогда могилу не могли выкопать?
– В средневековой Европе был совсем другой климат. Темза замерзала, в Голландии снег лежал. Прикинь, какие в России морозы трещали?!
– Вчера было минус пятнадцать, а я сделал могилу за шесть часов. Хотя, с другой стороны, у нас на кладбище грунты лёгкие…
Алину интересовали кладбищенские ГОСТы, размеры участков, могил, прочая скучная статистика.
– Никогда раньше не слышала про циклы!
– Цикл – это срок полного изгнивания тела в земле. В наших грунтах – примерно двадцать лет. А кладбище проектируется минимально на два цикла.
– Откуда такая информация?
– Бригадир наш рассказал, Юра…
Отдельно Алину зацепила своей мрачной выразительностью аббревиатура “МРОТ”, которую я тоже услышал от Юры (минимальный размер оплаты труда, но в контексте какого-то очередного похоронного указа по кладбищенским услугам – перенос оградки или демонтаж памятника).
Алина долго смаковала этот “МРОТ”:
– Звучит как имя хтонического божества! Вслушайся: Мро-о-от! Почти Морена или Мара. Влёгкую можно запузырить в оккультную блогосферу! И поверили бы как миленькие! – Хихикнула. – Ритуалы слагали, вызывали, заклинали!
– Забавно. Только какой толк поклоняться тому, чего нет? – И тут же поправился: – Я хотел сказать, если вообще ничего такого нет. Сверхъестественного.
– Прям ничего? – в уголках глаз у Алины собрались насмеш-ливые лапки. – И это говорит человек с биологическими часами! Володя, чья б священная корова мычала!
– Часы – другое!
Алина развеселилась пуще прежнего:
– Да круто же, что у тебя не какой-то там Верховный Часовщик, а именно материальные часы! Никакой платоновской хуйни, а конкретный механический микрокосмос! Здоровый городской деизм!
Я промолчал, пожав плечами – мол, думай как хочешь. К тому же я не помнил, что такое деизм. Вроде и прочёл о нём совсем недавно, да позабыл. А учебник и энциклопедический словарь остались на Сортировочной…
– Что ты там выглядываешь на подоконнике? – дразнясь, спросила Алина. – Свою философскую мегашпаргалку? Я, кстати, полистала этот некрономикон для поступающих в вузы. Написан чудовищным зубодробительным слогом. Как в нём вообще что-то можно понять?!
Я смотрел, как за тусклым синеющим окном сгущались сумерки. Ветер сметал с крыши соседнего дома снежную крошку, клубящуюся, как дым из вьюшки. Но только окно уже было другое. Неделю я жил у Алины в её квартире на Ворошилова, куда она пригласила меня по собственной воле – сам я не вздумал бы напрашиваться.
Она сидела напротив, одетая в домашнее: коротенький, в цветочках халатик, на ногах плотные шерстяные носки, больше похожие на тощие валенки.
Меня огорчали язвительные нападки на мой учебник по философии. Будто это и не книга была, а какой-то церебральный друг, никак не виноватый в своём ущербе.
– Оставь его в покое, – сдержанно попросил я, переводя тему. – Ты вот спрашивала про сверхъестественное. Я, пожалуй, допускаю русский архетип Бога, созданный отечественным бессознательным. Если оно, конечно, существует, коллективное бессознательное.
Алина слушала, тщательно обкусывая со своей ненакрашенной пухлой губы подсохшую кожицу. Потом сказала:
– Это большой вопрос, насколько индивидуальна психика человека и насколько коллективна, чего в нас больше – личных мотивов или общих? Твой Антон ведь рассказывал тебе про лярв, помнишь? Тебе слово ещё понравилось.
– Выращенные волей колдуна нематериальные сущности. Их потом натравливают на людей. Ну, с его слов, понятно, – прибавил с рассудительной улыбкой, чтоб она не подумала, что я в это верю.
Алина кивнула:
– Я вообще-то полагала, что лярва – просто злой дух, но это же вопрос терминологии, да? Он имел в виду, что в принципе можно взять и надуть мистический объём, который будет обладать рефлекторным разумом, способным выполнять чёрные поручения.
– Точно, – подтвердил я. – И ещё сказал, что, если потом лярву не уничтожить, она станет жить самостоятельно.
– Вот и я про то. Разве большинство богов человечества не такие же ментальные големы, только гигантских размеров? И живут они тоже до момента, пока с ними работают – поклоняются и питают верой, неврозами, подношениями, кровью…
– А если перестать это делать, тогда что?
Алина задумалась:
– У меня в раннем детстве была пластинка виниловая. Сказка про страну танцев. И танцы были одушевлёнными существами. По сюжету вальс спиздил у летки-енки мелодию, и она себя забыла. В общем, вальс как-то нечестно присвоил её ресурс, но сделал это потому, что его перестали танцевать. Там пытались обыграть примитивной завистью. Но он чувствовал, что умирает. Танец живёт, пока его танцуют. Все боги – всего лишь регламентированная метафизика, которая возникает по коллективному запросу, когда нужно упорядочить окружающий мир: добро, зло, грозу или засуху.
– Какой тогда прок поклоняться богу Мроту?
– Не больший и не меньший, чем Ктулху. Но если начать активно призывать бога Мрота, то рано или поздно Нечто, – она растопырила пальцы, словно удерживала невидимый арбуз, – откликнется на призыв. Правда, неизвестно, что именно – первородный ли хаос, лярва или юнгианский архетип из коллективного бессознательного. Потустороннее – всегда кот в мешке. И прошу заметить, – она причмокнула, – котик этот всегда очень голоден. А люди – биохимические электростанции с о-о-очень вкусным электричеством. В этом смысле церкви, храмы, капища – идеальные столовые для потустороннего. Люди даже не догадываются, кому они молятся, кого подкармливают.
– Да ладно! В церквях никаких бесов нет! Скажешь тоже!
Мне вдруг щемяще вспомнилась голубая белгородская церковь, куда пятнадцать лет назад водила меня баба Тося, наша квартирная хозяйка. Там было спокойно и гулко, и приветливые оранжевые огоньки плясали над латунными подсвечниками – словно бы истаяли от жара праздничные торты и остались только свечки, которые нарисованный, заключённый в киот именинник не удосужился задуть.
– Ну, бесов нет, а есть нечто другое. Вдруг оно тоже покушать любит, а? – Алина улыбалась, освежая языком пересохшие губы. – И кладбище – тоже место скопления самых разных сил, которым нужна пища и энергия.
– А ты молодчина! – сказал я с неожиданным для меня самого укором. – Сначала уговаривала, что на кладбище нет ничего, кроме остатков смыслов, мол, пиздуй туда, Володя, и не боись. А теперь рассказываешь про оазис оккультизма и мистический общепит!
Я не ожидал, что Алина смутится.
– Милый, я тебе и не врала… Знаешь, я в каком-то журнале читала, что встречаются гигантские грибницы площадью больше тысячи гектаров. Они очень древние, и миллионы грибов на их пространстве – это, по сути, один и тот же гриб. Вот так и Яхве, Кали, Один – просто разные личины хаотичной, первородной силы, которая по коллективному запросу принимает определённую форму культуры. Когда в христианском эгрегоре созрела потребность на персонификацию всего плохого и недозволенного, то появился Сатана со своей грибницей… – Я кивнул и подумал, что слово “грибница” очень похоже на “гробницу”. – Вся нечисть выдуманная и невыдуманная, старые боги, бесы, демоны и особенно Карл Густав Юнг – это действительно остатки смыслов. И опасность они представляют, только если с ними начинают заигрывать. Но поскольку ты не партизанишь на кладбище, не рубишь бошки чёрным петухам, а просто администрируешь, тебя это вообще не касается.
*****
Получилось так, что я во время очередного Алининого визита ко мне на Сортировочную протянул ей пять тысяч – мою квартирную плату. Сделал это без задней мысли.
Она сперва растерялась, затем, потупясь, выговорила:
– Представляю, как ты на меня обижен, милый…
– И не обижен вовсе! Перестань…
– Обижен, – повторила она печально, – знаю. Но я бы хотела всё исправить. А давай-ка ты с сегодняшнего вечера переедешь ко мне. Согласен?
Пожалуй, правильнее было отказаться, однако искушение победило. Я в восторге подхватил Алину на руки, потащил на диван, даже не слушая попутные пояснения, что “бля, какая-то родственница через-три-пизды-колено грозится приехать и ей всё равно нужно где-то погостить недельку”.
Алина раньше жила вместе с родителями и младшей сестрой на Ворошилова. Потом семье наконец-то выдали долгожданную трёшку в отстроенном монолите, а старую квартиру оставили Алине в единоличное пользование, как она шутила – “в приданое”.
Происхождение маленькой однушки на Сортировочной было покрыто двусмысленным туманцем. Никита на пустыре, в сердцах обличая Алину, крикнул что-то про бабкино наследство. Но, скорее всего, Алина сама так объяснила ему наличие дополнительной площади. Из её недомолвок я сконструировал свою вполне правдоподобную версию, которую благоразумно не озвучивал. Мне думалось, что “барвихинский ёбарь”, чудом избегнувший проклятия в пелёнках Антихриста, в своё время откупился захудалой Сортировочной от Алины, и она приняла овечий паршивый клок…
За два с половиной месяца я сроднился с моей скромной квартиркой. И в планах у меня не было никакого совместного проживания. Не потому, что я избегал этого. Просто Алина сама когда-то сказала, что ей комфортнее порознь.
Одиночество имело свои неоспоримые плюсы. Я позволял себе и расхлябанность, и неряшливость. В присутствии Алины я робел, лишний раз старался не ходить при ней в туалет. Перегородки, дверь выглядели хлипкими, почти картонными. Я на всякий случай включал телевизор, в ванной откручивал во всю мощь кран – и всё равно переживал, стеснялся…
Дом на Ворошилова, ещё очень похожий на своих дореволюционных собратьев из основательного кирпича, с колоннами, широкими пролётами, лепниной, возвели в двадцатые годы. И проектировал его маститый архитектор того времени, так что у дома даже было имя: “Дом Берсенева”. Алина этим фактом очень гордилась.
Четвёртый этаж достроили после войны, но получилась отнюдь не мансарда – чтобы заменить перегоревшую лампочку, требовался не стул, а стремянка. Надо сказать, последний раз я проживал в таких хоромах на старой рыбнинской квартире у бабушки с дедушкой.
Комнаты на Ворошилова были смежные: в первой – гостиная, в дальней – спальня, но недостаток этот возмещался высокими потолками и большими окнами. На каждую комнату приходилось по две батареи центрального отопления. Из-за слабого напора древние чугунные гармошки грели вполсилы, так что в спальне постоянно работал масляный обогреватель, а гостиную дополнительно отапливал электрокамин, встроенный в шикарную, под гранит, раму работы Шервица.
Каминная полка была густо заставлена Алининым парфюмом: умноженная вдвое зеркалом праздничная толпа флаконов, пузырьков, скляночек, помад – точно площадь Пэпперленда из “Жёлтой субмарины”. Я сразу признал чёрную фигурку “Black Orchid”, пахучее содержимое которой Алина пожертвовала мне, чтоб остановить кровь из рассечённой брови. Флакон отдалённо смахивал на полицейского (хотя ещё больше – на похоронного клерка в цилиндре). Алина то ли намекнула, то ли просто сказала, что духи заканчиваются, и я в ближайший вечер преподнёс ей второго “клерка” – как раз с тех пяти тысяч, что она великодушно не взяла с меня за Сортировочную.
* * *
Ветхость шла этой запущенной, гулкой квартире. Мне нравился скрипучий, в глазках червоточины паркет, кофейного цвета мозаика плитки на полу в ванной, потолки с паучьими трещинами, штукатурка в бледных потёках, колонка на кухне, грозно ухающая всполохом газа, если резко открыть горячую воду.
Массивная мебель источала отсыревший запах слоёного дерева, лака и старого клея. Обеденный стол в гостиной был размером с декоративный дачный прудик – овал на крепких тумбах, за которым могли бы поместиться, растопырив локти, человек пятнадцать. Таким же основательным был и письменный стол с зелёным канцелярским сукном в чернильных пятнах вековой давности. Антикварный комод в гостиной вообще напоминал резную корму старинного фрегата. Но благородную старину изрядно разбавляли дешёвенький шкаф-купе для одежды, тонконогие офисные стулья, вращающееся кресло на колёсиках, подвесные полки из оргстекла.
В спальне на этажерке из ротанга стояли Алинины книги. Учебники по грамматике английского, разномастные словари, альбом Хельмута Ньютона с голыми девицами, немецкий фолиант, посвящённый цирку уродцев Барнума. Забавным приветом из прошлого выглядела аляповатая подарочная “Камасутра” – точно такую же лет восемь назад в шутку преподнёс отцу физрук дядя Гриша, а я с отцовского позволения передарил индийскую стыдобу Толику Якушеву.
Водя пальцем по корешкам, я выяснил, что из литературы читал только Эдгара По, Гоголя и Булгакова. Зато философскую полку знал уже поимённо всю. Между журнальными подборками “Птюча” и “Ома” лежали мягкотелое “Введение в каббалу”, репринты Папюса, “Мистика Третьего рейха” и томик Кастанеды. В фундаменте этажерки покоились чёрный Иммануил Кант, кричаще изданная “Сатанинская библия” Лавея с пламенеющим ликом Аль Пачино на обложке, энциклопедия моды, Adob’ы “Для чайников”, “Молот ведьм”, брошюра “Книга мёртвых” (на поверку – обычная тибетская псалтырь), увесистый фотографический альбом “Memorial photography of the 19th century” (оказавшийся реальной книгой мёртвых).
В углу рядом с видеомагнитофоном Samsung лежали две запылившихся картонных коробки. Я приоткрыл из любопытства одну и увидел трогательно подписанные от руки кассеты: “Тарковский «Зеркало»”, “Люк Бессон «Леон», «Пятый эл-т»”, смешную фабрично-пиратскую “Матрицу” с Нео на обложке. Мне почему-то стало очень жаль эти отправленные в отставку кассеты и явно рабочий “самсунг”. У меня дома в Рыбнинске тоже оставались видеокассеты, которыми я не пользовался, но мне и в голову не пришло куда-то убирать их – они так и оставались на полке, вперемешку с книгами…
Я почему-то думал, что переезжаю в центр. Улица Ворошилова действительно начиналась сразу от вокзала, но тянулась через весь Загорск, почти до окраины. Алинин дом оказался в хвосте улицы. Если раньше мне до кладбища было относительно рукой подать, то теперь дорога занимала минут сорок, и будильник пришлось переставить с восьми утра на семь. Но это показалось мне ничтожным неудобством, я привык вставать рано (точнее, ещё не успел полностью отвыкнуть от армейских подъёмов).
Я управлялся с делами на пару часов раньше Алины, по пути домой набирал в супермаркете продуктов для ужина. Пока на плите булькал простенький гарнир – картошка в мундире или гречка, бродил по квартире с отвёрткой, укрепляя всё, что плохо держится: дверные ручки, розетки, подвесные крючки, шкафчики. Потом брал “Мистику Третьего рейха” и листал до прихода Алины.
В Рыбнинске у меня тоже была моя личная библиотечка, благодаря которой я всё детство считал себя начитанным парнем: девять томов энциклопедии “Всё обо всём”, народные сказки, английская поэзия в переводе Маршака, Конан Дойль “Этюд в багровых тонах” с рассказами, двухтомник Пушкина, трилогия про Незнайку и Кун “Легенды и мифы Древней Греции”. Уже в Москве добрейший Тупицын пополнил моё собрание “Властелином колец”, рассказами По и Лавкрафта. Настоятельно подсовывал того же Кастанеду, романы Стругацких и Лема – словом, образовывал как умел. А ещё безнадёжно старался привить хороший музыкальный вкус, умоляя оценить “Стену” “Пинк Флойда”, “Жёлтую подводную лодку”, “Иисуса – суперзвезду” и прочее рок-старьё.
В один из счастливых вечеров я, отложив книгу, позвонил матери. В первую очередь – сообщить, что у меня новый этап в жизни – серьёзные отношения. Моя избранница чрезвычайно красива и умна, мы живём вместе, я администратор в перспективной сфере услуг: “Мам, потом расскажу, какой именно”, – и всё идёт просто замечательно.
В общем-то, мне больше не перед кем было похвастать. Отец и бабушка уж точно не одобрили бы мои новости. Мать же нюансов не знала, посмеиваясь, приговаривала, что рада за меня:
– Прям такая красотка? Ну, приезжайте в гости, милости просим! Поглядим на твою невесту!
– Да мы не женимся ещё.
– Почему? Я только за!
Подогретый эмоциями, я вдруг выпалил то, что давно хотел сказать:
– Помнишь, когда-то давно, когда вы с отцом только разъ-ехались, ты говорила, что Тупицын – классный мужик и всё такое.
– Ну-ну, помню, – пропела мать. – И чего?
– Ничего. Просто хочу тебе сказать, что он действительно очень хороший человек. И всегда был таким.
Мать часто задышала, вымолвила спустя паузу:
– Спасибо, Вовка.. – По её голосу я понял, что она очень растрогана.
В тот вечер я был счастлив. Я и сам почти поверил, что у меня всё замечательно, “мёртвая” красавица-невеста, сложная, хорошо оплачиваемая работа…
В первый вечер на Ворошилова я по-хозяйски грубо овладел Алиной в коридоре. Рывком развернул её, нагнул, так что она брызнула ладонями в стену, чтобы не упасть, – распластала бледные тонкие пальцы с красным маникюром.
После она призналась, что ей было очень хорошо, хотя на следующий вечер с порога огрела меня таким ледяным взглядом, что я попятился, оставив на этом все попытки поиграть в “хозяина”.
Алина возвращалась обычно после семи вечера. Открывалась входная дверь. Щёлкал выключатель в прихожей. Чаще всего я слышал досадливое:
– Ну, блять! Володя! Опять наследил!.. – шуршали постеленные газеты, хотя беречь от слякоти пол было нелепо – паркет был затёртым, цвета мусорного картона.
Я, как расторопный гардеробщик, принимал у Алины шубку или курточку, под которой бывал строгий брючный костюм. Поднятый воротник рубашки скрывал татуировку с ножницами и пунктиром отреза, ту, что пониже шейного позвонка.
Алина плюхалась на кожаный пуф с мрачной присказкой:
– Устала Алла… – замирала на минуту, потом по-барски протягивала ноги, чтобы я помог ей разуться.
Прислужив с обувью, я мчался на кухню и совал в микроволновку мороженый полуфабрикат. Через некоторое время Алина заходила ко мне, присаживалась подымить. Или же, минуя кухонный разговор, включала в телевизоре какой-нибудь музыкальный канал. По MTV в это время как раз начинались “Симпсоны” или “Футурама”, которые Алина умела смотреть так, будто меня нет и в помине.
Я сервировал ужин (допустим, шницель с гречкой и консервированным горошком), подносил ей тарелку и тоже смотрел Симпсонов. Затем Алина включала комп и надолго зависала в “Одноклассниках” или “Живом Журнале”. Лениво проглядывала ленту, иногда зачитывала вслух смешное:
– Разве можно сравнить апофеоз американского бездушия, заключённый во фразе: “This is your problem”, с сердечным русским: “Да ты заебал ныть!”
Потом отвечала или сочиняла собственный пост под “HIM”, “Сепультуру” или Милен Фармер – в зависимости от настроения. Посторонний шум ей мешал.
Я однажды на кухне включил негромко “Сплин” вперемешку с “Агатой” и услышал ворчливое из гостиной:
– Володя, как можно слушать эту хуету?!
О работе в УВБ Алина не распространялась. Все мои заботливые “Как дела?” сбрасывала лаконичным:
– Никак. Лучше о себе расскажи. Что сегодня новенького на нашем кладбончике? Каким макабром порадуешь? Петушиные головы? Собачьи кишки для Гекаты?
В один из дней я, выручая занемогшего Сурена, взвалил на себя две могилы и провозился с землёй до восьми вечера. Когда пришёл, Алина уже сидела перед теликом и смотрела кино по “Ностальгии”. На чёрно-белом экране женским баском пел нарядный, в ниточку бровями, трансвестит с лебединым боа на плечах. Я заулыбался, потому что вспомнил, как мне показалось, эту голливудскую комедию про попавших в мафиозный замес приятелей – саксофониста и контрабасиста:
– “В джазе только девушки!” – узнал я радостно. – Прикольный! – И продолжил фальцетом на два голоса: – Меня зовут Джозефина… А меня Дафна!..
Алина захохотала со злой старушечьей мимикой:
– Володенька, какой же ты очаровательный пенёк! Это, к твоему сведению, Марлен Дитрих!
Но обидным был даже не смех. Он длился недолго – Алина довольно быстро утратила интерес к моему конфузу. Просто днями ранее она грозилась продемонстрировать своё кулинарное мастерство, томатный крем-суп – коронное блюдо! Я ехал домой в предвкушении семейного ужина, но не было ни супа, ни магазинных полуфабрикатов. Даже обычного бутерброда. И она не собиралась ничего готовить. Отсмеявшись надо мной, снова уткнулась в телевизор, а я в который раз почувствовал себя пустым местом.
В любом случае, мне стало понятно, почему Никита так часто срывался на ругань. Его простая мужицкая натура явно не выдерживала эту необъяснимую отчуждённость и холодность в характере Алины. И пока я жил на Ворошилова, то частенько вспоминал шутливую материну присказку, когда ей что-то не нравилось: “Как я сюда попал и где мои вещи?”
*****
Очередной опыт личного присутствия на похоронах оказался намного тяжелее первого, когда хоронили чиновника. В тот раз было много народу, и мне удалось спрятаться за чужими спинами – потеряться в толпе…
А новые похороны оказались крошечными. От вопиющей малолюдности всё проходило намного интимнее и ближе – невыносимые, впритык, точно под микроскопом, похороны!
Пожилая мать провожала немолодого сына. У гроба не было ни вдовы, ни детей. Я потом узнал, что жили они вдвоём – два родных человека.
Женщине с виду перевалило за шестьдесят. Невысокая, щуплая. В чёрном, ниже колен, пальтеце с латунными пуговицами, из-под которого торчали худые лодыжки в серых рейтузах и ботиночки. Голову обрамлял дымчатый платок, через который просвечивали седые, подколотые шпильками прядки. Звали женщину Лидия Андреевна – так к ней обращался полушёпотом её седовласый спутник, наверное, сосед по дому, помогавший с похоронами, а рядом топтались его озябшая, с отёкшими щеками жена (может, не жена, а соседка), ещё какой-то мужик, рявкающий время от времени кашлем. Я почему-то решил, что это “коллега с работы”. Похороны томили его, было видно, что покойный не являлся ему ни другом, ни товарищем и он пришёл исполнить формальность.
Седой деликатно стоял позади, придерживал мать за плечи, буквально переставлял с места на место, суфлируя на ухо, что делать:
– Лидия Андреевна, подойдите сюда… Лидия Андреевна, попрощайтесь с Тимофеем… – распоряжался полным участия шёпотом.
Она послушно ходила неверными, приставными шажками. Правая рука с мятым платочком прикрывала рот. Не плакала, просто смотрела во все перепуганные глаза. Лицо у неё было совсем бескровным.
Могилу копал я. Сделал хорошо, аккуратно, но, как на беду, оттуда потягивало какой-то отхожей глиной. Слава богу, открытый участок продувал колючий ветер и сносил прочь унизительный запах.
Сам покойный лежал в великоватом, будто на вырост, гробу. Лицо у него было страдальческое, восковое, с осунувшимся, пересохшим носом. Из-за высокой подушки он уткнулся подбородком в узел синего галстука, словно провинившийся. Топорщились лацканы пиджака, но расправить их уже не представлялось возможным – тело изначально косо положили в гроб. Пожелтевшие кисти рук с голубоватыми ногтями сложили на животе, словно при жизни там находился источник боли. Прядь с проседью, как приклеенная, трепетала надо лбом. Веки были не до конца сомкнуты, под короткими ресницами с пересохшей кожей белёсовели щели, рот тоже оставался приоткрыт – выступала костяная кромка зубов между покрытыми гримом, почти в тон с лицом, коричневыми губами.
Дядя Жора и Сурен закрыли гроб крышкой, заскрипели болтами. И тогда маленькая Лидия Андреевна стремительно прижала кулачок к глазу и заплакала тонко и горестно, как осиротевший ребёночек.
И столько было в этом плаче безысходного отчаяния, что слёзы у меня сами покатились, сначала тёплые, затем холодные, но от ветра текли они не по щекам, а по вискам, как пот, и я размазывал их о плечо. Напротив меня по другую сторону гроба стоял дядя Жора и тоже плакал. И никуда нельзя было деться от этого неизбывного простого горя – только доделать до конца свою работу.
“К чёрту! – с отчаянием думал я, опуская гроб. – Хватит!” Беззвучно клялся, что с сегодняшнего вечера ноги моей тут не будет и никто, даже Алина, не заставит меня ещё раз появиться на кладбище…
– Лидия Андреевна, – пробормотал седой, когда мы закончили набрасывать землю. – Надо товарищам дать тысячу рублей!
– Не надо! – я не сразу узнал свой голос. – Нам ничего не надо!
Я даже вообразить не мог, что у кого-то повернулась бы рука взять могильные чаевые с этой женщины.
– Спасибо, – отвечал седой.
Жалобным эхом отозвалась Лидия Андреевна:
– Си…бо…
А я хотел одного – побыстрее сбежать оттуда. Чтоб не видеть больше эту Лидию Андреевну с платочком у глаза, безвременного Тимофея. В тот день я почти возненавидел кладбище за причинённое мне страдание.
У меня не было ни малейшего желания возвращаться, оставаться у могилы и пить поминальную водку, о которой деловито спохватился кашляющий “коллега” сразу после того, как нахлобучил на себя шапку. Вытащил из куртки телескоп пластиковых стаканчиков, мутную чекушку “Столичной”.
Витя сперва окликнул меня, а потом догадался, что мне нехорошо, и больше не останавливал. Я стыдился, что наши видели меня плачущим. Чувствительный дядя Жора тоже был падок на слезу, но никто бы его не осудил – копаря с многолетним стажем. Он просто был добрым, а не слабым. Я же понимал, что четверть часа назад дал реальную слабину, и мне казалось, это не осталось незамеченным.
Я размашисто шагал мимо серых, пятнистых, как гиены, топольков, по инерции бормоча, что с меня довольно. Сердце вскоре успокоилось, и внутренний голос язвительно одёрнул меня, напомнив, что финала ждать недолго. Уговор по кладбищу был вроде на месяц. Я-то просился до весны, но как решил сам Мултановский, оставалось неясным.
Ноги, поплутав среди могильных тропок, сами вывели на главную аллею, а оттуда прямиком в контору. Я и сам не особо понимал, зачем мне туда.
Антон был на месте – в демонстрационно-торговом зале, среди венков, искусственных цветов и гробов, похожих на диковинные устричные раковины. Прохаживался в своём тёмно-синем, с искрой, костюме, только галстук в этот раз был алый, прихваченный зажимом-крестом.
Антон обратил ко мне прыщеватый, точно объеденный комарьём лоб с наползающим лаковым коком.
– Привет… – круглые, как у пекинеса, масленые глаза смотрели полунасмешливо. – Чего такой перевёрнутый?
– Обычный! – не согласился я. – А тебя чего не было?
– А чё я там забыл? – он ответил. – Ну закопали очередного дяденьку…
Циничный его тон когтями полоснул по моим недавним переживаниям.
– Антоха, вот скажи… – я старался говорить спокойно. – Тебе вообще людей жалко бывает?
– Мне? – переспросил он, улыбаясь. – Нет. Особенно если учесть, что жалко у пчёлки… – Затем панибратски толкнул меня пальцами в плечо: – А говоришь, не грузануло тебя!..
– Я ж сказал! Нормально всё!
– Да ладно! – не поверил Антон. – Я ж вижу, что нахлобучило! – И добавил с отвратительной интимной развязностью, будто разговор шёл об эрекции: – Не парься. Со всеми случается. Даже с такими, как ты!
– Это с какими?!
И тогда он выдал:
– С прирождёнными могильщиками! – И прибавил: – Натурн борн! – будто английский лучше прояснял его мысль.
– Вот что ты несёшь?! – до меня не сразу дошло, что Антон вообще-то не издевается.
Он кругло, не моргая, смотрел.
– Я к тому, что подработать на кладбище многие пытаются, но не задерживаются надолго. А вот ты…
– Вообще случайно оказался! – перебил я. – Стечение обстоятельств!
Он продолжал улыбаться. Зубы у него были негодные, серые.
– И если чё, – я торопился выговориться, – я тут на месяц! Ну максимум до весны!..
– Не-е-е, такие, как ты, с кладбища уже не уходят. И появляются не просто так. Это не случайность, а зов… А то, что тебя проняло или прослезило, так это – тьфу! Ерунда!
– Какой ещё зов?! – я пытался отшутиться. – Сердца?
– Это я по зову сердца, – сказал Антон со вздохом. – А таких, как ты, кладбище само зовёт. Это намно-о-ого круче!
– Бля-а… – я демонстративно закатил глаза. – И что всё вышесказанное означает? Типа, умру я скоро?
– Да нет же!
Спину лизнул холодок, но я сказал, шутливо взмолившись:
– Антон, ради бога! Смертолюбы, ведьмы, а теперь ещё зов какой-то!..
Он даже не обратил внимания:
– Я тебе на конкретном примере объясню. Вот у меня один знакомый… В двенадцать ночи проснулся. И не спалось ему. Долго ворочался, потом встал, собрался и вышел на улицу. Идёт, идёт себе… И потом будто внутри что-то стукнуло! Остановился. Стоит и ждёт. – Антон выдержал драматическую паузу. – И через пять минут в двадцати метрах от него на полной скорости насмерть разъёбывается мотоциклист! Представляешь?! Вот такой у него оказался зов. Теперь он важный человек в похоронной сфере. И у тебя наверняка тоже что-то такое было. Если поделишься информацией, конечно…
– Вот честно, не припомню никакого зова.
– Просто ты или не придал значения, или же не хочешь говорить. Это нормально, скрытность я уважаю.
– Антон, никто при мне не погибал, не разбивался!
– Говорю же – разное у всех. Но про тебя, – добавил он с неожиданной важностью, – мне ещё непосредственное начальство намекнуло.
– Пенушкин, что ли? – я удивился.
– Нет, – Антон покачал головой. – Совсем другое начальство…
– Мултановский?
Он решительно встряхнул коком:
– На кладбище множество слоёв, интересов и столкновений…
– Гапон? – продолжал я насмешливо гадать. – Из “Элизиума”.
– Нет же!
– Кто тогда?!
– Старшие товарищи… – со строгой уклончивостью ответил Антон.
– Может, расскажешь?
Он с самым серьёзным видом покачал головой:
– Не могу. Но сказали, что у тебя большое кладбищенское будущее.
*****
Я бы не придал особого значения и “зову”, и каким-то загадочным “товарищам”, но буквально на следующий вечер Алина на свой лад повторила слова Антона, что кладбище – “это моё”.
Кстати, сами похороны Алину не интересовали вообще. Она даже из вежливости не спрашивала, каково мне живётся и чувствуется. Я боялся, что Алина подобные разговоры расценит как нытьё, старался держать марку крепкого, в меру циничного человека.
Пару раз пытался обсудить, но в ответ слышал полусонное:
– Это всё гипохрония! Успокойся… – будто все тревоги объяснялись исключительно разрежённым клабищенским временем.
А меня тянуло поговорить. Не жаловаться, а просто поделиться новыми неуютными переживаниями.
Рассказал про похороны тучного чиновника.
– Чегодаев, – назвала мертвеца Алина. – Начальник жилкомхоза. Вот не поверишь, была уверена, что он долго не протянет.
– Меня до сих пор преследует его мёртвый запах.
– Я на первом курсе на Профсоюзной квартиру снимала. И соседку мою, старушку одинокую, нашли через неделю. Жидкую, ибо летом дело было. На весь подъезд штын стоял! Я три дня не могла отмыться! Мне казалось, что от меня просто разило трупом! Волосы, кожа – будто сама протухла!..
– Именно! – я обрадовался пониманию. – Вроде и пахнуть не должно уже, а всё равно, как подумаю о нём, так сразу и чую.
– Фратер мой бывший рассказывал, как они по юности с товарищами простейшие техники погружения в низший астрал отрабатывали.