— Везет же тебе!

— Не говори.

Отцу эта беседа не нравилась, и он вмешался.

— Итан, мне нужно в Порт Коквитлам по одному делу. Поехали со мной.

— По делу?

— Да. Один человек, который по дешевке продавал нам доступ к спутниковым каналам, уехал на Юкатан. Нам нужно поставить патч на карточку у его брата. А брат живет черт-те где.

— Простите.

— Я узнала об этом во Флагстаффе и поспешила на поезд. А потом мы застряли в Чикаго, если вам хватит совести сказать «застряли» про «Холидей Инн»! А с Джеком я познакомилась где-то возле Толедо — где-то прямо здесь, если мы проезжаем Толедо, — и она выглянула из окна. — «Быожже, как ты прекрасна!» Это меня очень поддержало. Мне пришлось слишком многое пережить.

— Я вам искренне сочувствую. Наверное, это очень грустно — ехать домой на похороны.

— На двое похорон, — уточнила она.

— Простите?

— Мой отец тоже умер.

— Недавно?

— Во вторник.

Сегодня у нас была суббота.

— Боже… — вырвалось у меня.

— Мне нравится, как вы это говорите! — улыбнулась она.

— Я хочу сказать, что мне очень жаль вашего отца.

— Его хватил удар. Я-то думала, что приеду домой и похороню маму, но пришлось хоронить их обоих. «Тебе следует почаще бывать дома, детка!» Вот что папа мне сказал. И я согласилась. Флагстафф — не ближний свет, но там у меня своя квартира и хорошая работа. А потом он умер.

— Грустная выдалась поездка.

— И мне еще придется вернуться. Они не могут их похоронить без меня. Я должна присутствовать на погребении.

— Но я думал, что все уже сделано.

— Они не хоронят людей в Нью-Йорк-Сити, — сообщила она с сердитым взглядом.

Я попросил повторить это странное утверждение. И она повторила в тех же самых укоризненных тонах.

— Боже, — снова вырвалось у меня.

— Вы совсем как Джек! — И она улыбнулась, снова продемонстрировав свои неповторимые зубы.

— Но почему они не хоронят людей в Нью-Йорке?

— Земля слишком твердая. Она застыла. И они не могут выкопать…

«В суровые холода зимы 1978 года, — подумал я строчками из книги, — когда земля застыла настолько, что невозможно стало хоронить людей и могильщикам пришлось переквалифицироваться в плотников, я решил сесть на поезд, идущий в самые южные страны Латинской Америки».

Леди из Флагстаффа удалилась, но на протяжении восьми или девяти часов, перемещаясь из вагона в вагон, я то и дело слышал ее суховатый, бесцветный голос, повторяющий нараспев:

— …потому что они не хоронят людей в Нью-Йорк-Сити.

И дважды, увидев меня, она восклицала:

— Быожже! — и весело смеялась.

Замерзшие стрелки, обледенелые рельсы, снег — все это увеличивало наше опоздание, и проводник старательно уговаривал меня оставить надежду успеть на пересадку на поезд до Форт-Уорта.

— Черта с два вы куда-то успеете, — сказал он на станции Индиана. В руках у него был плотный снежок.

Кроме того, насколько я смог понять, что-то случилось в хвостовом вагоне: оттуда резко потянуло горелым, и, чтобы избежать взрыва, нам пришлось тащиться со скоростью не больше тридцати километров в час. Только в Элкхарте наш состав «Лейк-Шор Лимитед» смог избавиться от взрывоопасного вагона, но и на эту операцию ушло ужасно много времени.

Пока мы торчали на станции, в спальном вагоне царила тишь да гладь, и только проводник сильно нервничал. Он говорил, что на таком холоде могут совсем замерзнуть тормоза. Мотаясь по вагону взад-вперед со своей щеткой, он повторял, что все равно эта работа ему нравится больше, чем прежняя. Раньше он был электриком, но ему гораздо больше подходит работа с людьми.

— Твоя проблема в том, — сказал ему кондуктор, проверявший билеты и желавший успокоить коллегу, — что ты раздуваешь из мухи слона.

— Наверное, — ответил проводник и принялся счищать щеткой наледь с двери в тамбур.

— В этот раз все не так плохо, как в прошлый. Тогда вообще все застыло.

— Но я должен заботиться о моих пассажирах! — сказал проводник.

О моих пассажирах! Нас осталось всего трое в спальном вагоне: чета Бунсов и я. Первое, о чем поведал мне мистер Бунс, — предки его матери прибыли в Америку на «Мэйфлауэр». На мистере Бунсе была кепка с ушами и два толстых свитера. Он желал поговорить о своей родне на мысе Код. Миссис Бунс заявила, что Огайо гораздо хуже этого мыса. Оказалось, что предки мистера Бунса были еще и гугенотами. И старина Бунс изложил типичную американскую историю: какими бедными и несчастными были его предки-иммигранты и как он сумел всего достичь с самого нуля, исключительно своими силами. Я слушал, проявляя посильное терпение. Кажется, это именно Бунса я умудрился обидеть в самом начале пути («Прямо как Транссибирский экспресс. — Нет, не похоже»). Впоследствии я старательно избегал Бунсов.

И все же на подъезде к Элкхарту в поезде «Лейк-Шор Лимитед» все сильнее нарастала паника. Теперь уже все пассажиры понимали, что рушатся их планы на Чикаго. Большая компания девушек направлялась в Новый Орлеан на карнавал «Марди Грасс». Несколько семейных пар должны были успеть на круизные суда в Сан-Франциско и очень переживали, что у них пропадут билеты. Молодой парень из Канзаса боялся, что жена подумает, будто он ее бросил и ушел к другой. Чернокожая парочка о чем-то тревожно шепталась, и я расслышал, как девушка сказала:

— Ох, черт!

— Мы уже давно должны были быть в Чикаго, — сказала одна из подружек, ехавших на «Марди Грасс».

Только леди из Флагстаффа, чьи родители недавно скончались, воспринимала все в розовом свете и пребывала в отличном настроении. Она объясняла всем и каждому, что ехала на этом поезде на восток всего-то десять дней назад. И в пути происходило то же самое: заносы, задержки, опоздания. Но «Амтрак» поселил всех в Чикаго в «Холидей Инн» и дал каждому по четыре доллара на такси и талоны на обед, и оплатил один телефонный звонок. И она нисколько не сомневалась, что «Амтрак» точно так же облагодетельствует и нас.

Новости разносились по составу со скоростью молнии, и словно в подтверждение добрых намерений «Амтрака» сообщили о том, что в вагоне-ресторане подают бесплатный обед: суп, жареный цыпленок и мороженое. Это привело леди из Флагстаффа в полный восторг, и она воскликнула:

— Это еще что! Вот подождите, что будет в Чикаго!

И ее соседи по вагону принялись строить планы, как будут тратить четыре доллара на такси, которые пока никому выдавать не собирались.

— О’кей, Ральф, — обратился к бармену юнец с сальными волосами, шикарным жестом выкладывая доллар, — мы сейчас надеремся.

— Да мы и так торчим здесь восемь часов, — возразил его приятель, — и уже успели надраться!

— А моя смена давно кончилась, — сказал бармен Ральф, но тем не менее послушно насыпал льда в пластиковые стаканчики.

Отовсюду доносились голоса пассажиров.

Вот, например:

— Лучше бы я поехал домой весной. Это совсем другое дело.

Или:

— Иисус Христос (пауза) был черным. Настоящий эфиоп. Черты лица белого, а лицо черное (пауза). А все эти иконы — дерьмо.

И снова знакомое:

— …потому что они не хоронят людей в Нью-Йорк-Сити.

Как ни странно, но все эти люди испытывали необычайный подъем настроения. Они были рады тому, что поезд опаздывал, что вокруг столько снега (тем временем снегопад возобновился) и что, по обещаниям леди из Флагстаффа, им предстоит ночь (а то и две) провести в «Холидей Инн». Я не разделял их радости и не испытывал к ним ни малейшего расположения. А когда оказалось, что загоревшийся вагон находится на пути к моему спальному вагону, подозвал проводника и сказал ему, что собираюсь вернуться в купе.

— Разбудите меня, когда мы будем подъезжать к Чикаго.

— Это будет не раньше девяти.

— Вот и чудесно, — сказал я. И погрузился в сон, прикрыв лицо «Дикими пальмами».

Проводник разбудил меня в десять минут девятого.

— Чикаго!

Я вскочил и схватил свой чемодан. Пока я поспешно спускался на платформу в густых облаках пара, струившегося из-под вагона и придававшего моему прибытию в Чикаго атмосферу драматизма и загадочности (как в старых фильмах), линзы моих очков так густо заиндевели, что я практически ослеп.

Леди из Флагстаффа оказалась настоящей провидицей. Я получил свои четыре доллара и талоны на заселение в «Холидей Инн» и три обеда. Тех же милостей были удостоены все пассажиры, чьи планы пострадали из-за опоздания: чета Бунсов, подвыпившие юнцы из ресторана, парень из Канзаса, девчонки, ехавшие на «Марди Грасс», рабочий, проторчавший всю дорогу на дешевых местах в сидячем вагоне, пожилая пара, спешившая в Сан-Франциско, и леди из Флагстаффа. Нас встретили служащие «Амтрака» и проводили до гостиницы.

— До встречи! — крикнула леди, чей багаж состоял из двух пакетов из магазина.

Она все еще не могла поверить в такую удачу.

Один из юнцов сказал:

— «Амтрак» на этом разорится.

Невероятный снегопад, нежеланный отель, Чикаго — все казалось мне каким-то ненастоящим. И это ощущение только усугубилось при виде других постояльцев «Холидей Инн». Афроамериканцы в каких-то иностранных мундирах: ярко-зеленых с белыми лосинами, в высоких белоснежных фуражках и золотых аксельбантах. Там были и другие: в красных мундирах и в белых, все увешанные медалями или с невероятной серебряной бахромой, украшавшей эполеты. Я гадал про себя: могут ли они быть военным отрядом или просто вырядились так для представления? Оказалось, ни то и ни другое. Эти мужчины (их жены были без мундиров) являлись членами Общества защиты оленей. Об этом говорили оттиснутые мелкими буквами надписи на шевронах. Эти люди отдавали друг другу Оленьи салюты и обменивались Оленьим рукопожатием и чинно прогуливались по вестибюлю в белоснежных Оленьих туфлях, не скрывая раздражения при виде толпы, загнанной в «Холидей Инн» снежной бурей. Однако конфронтации так и не возникло. Пассажиры «Амтрака» отнеслись к ним с завидным благодушием:

— Почему бы и нет? Каждый развлекается, как хочет! — И отправились в бар. В то же время Олени (кое-кто из них даже носил сабли) стояли и салютовали друг другу. Полагаю, они все время стояли, потому что боялись помять свои замечательные лосины, если сядут.

Плавательный бассейн был полон снега и сверкал на солнце. Стены отеля были разрисованы зелеными пальмами. Получалось, как будто они растут прямо из сугробов. Город застыл. По реке плыли льдины. Снег, выпавший на прошлой неделе, лежал по обочинам дорог. А улицы уже покрывал новый слой снега. И этот свежевыпавший снег был предвестием начинавшегося бурана, из-за него мостовая становилась скользкой и опасной. Казенная Библия у меня в номере была открыта на II Книге хроник, стихе 25-м. Было ли это посланием для меня? «…не должны быть умерщвляемы отцы за детей, и дети не должны быть умерщвляемы за отцов, но каждый за свое преступление должен умереть». Аминь, подумал я.

По странному совпадению я обнаружил послание и в Фолкнере. «Теперь в Чикаго тоже была зима, — прочел я, — …сходящие на нет дни умирали в неоновых отблесках на обрамленных мехами нежных личиках жен и дочерей миллионеров, сколотивших состояния на скоте и лесе, и любовниц политиканов, вернувшихся из Европы… сыновей лондонских брокеров и мидлендских рыцарей сапожных гвоздей…» Писатель еще долго издевался над этими людьми и подробностями того, как они покидают заснеженный Чикаго. Он описывает их как «людей, принадлежащих к той расе, которая, даже не удосужившись сначала провести разведку, вооруженная записными книжками и фотоаппаратами, и необъятными сумками, предпочитает проводить время рождественских праздников в темных и ущербных джунглях дикарей».

Я не был уверен в своем умении проводить разведку, и у меня не было ни фотоаппарата, ни необъятной сумки, но двадцать четыре часа, проведенные мной в «Холидей Инн» в зимнем Чикаго, убедили меня, что чем скорее я окажусь в джунглях среди дикарей — пусть даже самых темных и ущербных, — тем лучше.

Глава 2. «Одинокая звезда»

Для меня нет удовольствия большего, чем сесть поздно вечером на поезд и закрыть дверь купе, отсекая себя от заледеневшего города и зная наверняка, что утром я окажусь совсем в иной обстановке. Я готов был пожертвовать чем угодно ради того, чтобы отправиться спать в вагоне, стремящемся на юг.

И было совершенно невозможно оказаться на «Одинокой звезде», отправлявшейся из Чикаго, чтобы пересечь границы целых шести штатов, и не услышать громоподобные раскаты всех песен, которыми город традиционно провожает этот поезд. Действительно, половина джазовых мелодий — музыка больших дорог, и даже движение и перестук колес на рельсах сами по себе создают джазовый ритм. Чему тут удивляться, ведь эпоха джаза совпадает с эпохой железных дорог. Музыканты либо ехали на поезде, либо не ехали вообще, и в их песнях не могли не звучать ритмичный шум поезда и одинокие свистки паровоза. То же самое можно сказать и о станциях, лежавших у меня на пути: разве «Джоплину» или «Канзас-Сити» подходят какие-то иные мелодии? Мы стремительно мчались от «Юнион-Стейшн» к «Джольет», и это очаровательное сочетание уединения и движения — и басовитых нот, издаваемых колесами, — породило мелодию, а вместе с ней пришли слова. Колеса напевали: «У папаши есть сигара, больше нет такой».

Я повесил пальто, распаковал чемодан, налил себе джина и стал любоваться последними розовыми отблесками заката, игравшего на снегу «Джольета».



Мне плевать, что ты богатый, пьяный и крутой, —
У папаши есть сигара, больше нет такой.
Он курит и поет
И на всех плюет…


Мне плевать, что ты гуляешь, сытый и хмельной, —
У папаши есть сигара, больше нет такой.
Он затянуться дал,
Но я был слишком мал…



Очень неплохое начало. Главное — сразу взять верную ноту, не ошибиться. А вот и контролер, пришел проверить билеты.

— Здесь очень хорошее обслуживание, — сказал он, привычным жестом продырявив мой билет. — Если что нужно — только скажите.

— А в этом купе будет кто-то еще? — спросил я.

— Нет. Оно полностью в вашем распоряжении.

— Что там с прогнозом погоды?

— Кошмар, — сказал он. — Я уже пятьдесят лет работаю на этом поезде и никогда не видел такой суровой зимы. Десять градусов мороза в Чикаго, ветер сто километров в час. И все это движется в сторону Кливленда. Приятной поездки!

С непогодой всегда так: ее стараются описать при помощи цифр. Температура, скорость ветра, степень обледенения — они всегда разные, но не сулят ничего хорошего. Но даже если бы прогноз не оказался таким суровым, я все равно страстно желал покинуть эту зимнюю сказку в ближайшие день-два. С той минуты, как я выехал из Бостона, мне не попалось ни одного зеленого дерева, ни одной незамерзшей реки. Но у меня все еще оставалась надежда: ведь я ехал на юг, гораздо дальше на юг, чем мог себе представить любой из пассажиров этого поезда, шедшего в южном направлении. Где-то там, в самом низу карты, теплый ветер овевает кроны пальм. С другой стороны, мы только успели проехать Стритор, штат Иллинойс.

Стритор был погружен во тьму, и все, что мне удалось разглядеть в Гейлсбурге, — это освещенная квадратная площадь под снегом, указатель «ПАРКОВКА», убогий навес и полузасыпанная снегом машина — картина, совершенно неподходящая для обложки журнала «Ньюйоркер». Все это я успел разглядеть из окна вагона-ресторана, на минуту отвлекшись от своего палтуса и шабли. Теперь перед моими глазами стоял прислоненный к бутылке «Худой человек» Дэшила Хэммета. Я по диагонали просмотрел Фолкнера и оставил его в Чикаго, в ящике ободранного стола в комнате «Холидей Инн» вместе с Библией.

Преступления в «Худом человеке» были описаны не менее увлекательно, чем пьянство. В этой книге пили все поголовно: видимо, в мире Хэммета всегда было время пить коктейль. Фолкнер раздражал меня своей отвлеченностью пополам с комплексом южанина. Английский Хэммета был более прозрачен, но при этом становился понятен и весь сюжет, а трудная работа детектива представлялась лишь оправданием для повального пьянства.

Я обратил внимание на троицу, сидевшую за соседним столиком, из-за их тягучего акцента. Пожилая пара с большой радостью обнаружила, что их сосед тоже родом из Техаса. Он был одет в черное и все равно имел самый беспутный вид: ни дать ни взять порочный священник из дешевого романа. Было девять часов вечера, и мы подъезжали к станции «Форт-Мэдисон», штат Айова, на западном берегу Миссисипи.

— Да, это она, великая Мисс, — подтвердил мою догадку официант, когда я спросил его. Он взял мою опустевшую тарелку и повторил нараспев: — Миссисипи, Миссисипи, — для остальных пассажиров.

Священник, как и пожилая пара, — что еще сильнее их обрадовало — был из Сан-Тоуна. Все трое возвращались из Нью-Йорка. И теперь они наперебой стращали друг друга жуткими историями — картинами жестокости и пьянства, царящих на Востоке.

— Однажды ночью мы возвращались к себе в отель, и тут я увидел этого человека… — и все в таком духе.

И тут же его перебивают:

— И это еще не самое худшее! Вот один мой друг как-то заблудился в Центральном парке…

Но вскоре они перешли к воспоминаниям о Техасе. Потом начали хвастаться своими успехами. И внезапно эта похвальба приняла весьма странные формы. Они принялись перечислять всех жителей Техаса, которые носят оружие.

— Мой двоюродный брат таскает пушку с самого рождения…

— А Рон знает одного политика, который из дома шагу не ступит без револьвера…

— У моего дедули самый красивый револьвер!

— Каждый человек имеет оружие в наши дни, — заявил священник.

— Он отдал его моему папе, — сказала леди.

— А у моего папы целых два револьвера, — сказал священник. — Один здесь, а другой здесь, — и он похлопал себя по карманам.

Леди сказала, что однажды ее папа хотел пройти с револьвером в магазин в Далласе. Он был случайно проездом в этом городе, приехал туда из Сан-Тоуна. Утром встал и взял с собой револьвер, как всегда делал. И ничего в этом нет смешного. Он просто поступил так, как привык делать всю жизнь. И отправился себе в магазин. Он был рослым мужчиной, под два метра. А кассирша решила, что он собрался ее грабить, и подняла шум. Заревела сирена, и все такое, но папа ничуть не растерялся. Он вынул свой револьвер, а когда приехали полицейские, просто сказал: «О’кей, малыш, можешь его подержать!»

Муж этой леди уточнил, что в то время папуле было уже восемьдесят четыре года.

«О’кей, малыш, можешь его подержать!»

Судя по виду священника, его глубоко поразила эта история. Он на минуту задумался, а потом выдал:

— А у моего папы было восемь сердечных приступов!

Леди уставилась на него, не скрывая недоверия. А ее муж воскликнул:

— Вау!

— Тромбоз коронарных сосудов, — гордо продолжал священник. — И он выжил после всех восьми!

— Он что, тоже из Сан-Тоуна? — спросил мужчина.

— А то! — подтвердил священник.

— Крутой, видно, был парень, — заметила леди.

— Ни один янки такого бы не пережил, — заявил священник. — Только парни с доброго старого Запада могут пережить восемь сердечных приступов!

Это было встречено всеобщим одобрением. Мне стало интересно, на что становятся похожи парни с Запада после восьми сердечных приступов. Но я предпочел не вмешиваться.

— Этот чертов Восток… — снова завела леди.

Я понял, что пора отсюда уходить. Я вернулся к себе в купе, благополучно миновав обледеневшие тамбуры между вагонами. Я накрылся одеялом с головой и мысленно попрощался с Канзасом. Я дал себе клятву не выходить из купе до утра. И если завтра опять увижу снег, то вообще не вылезу из постели.



Но и дальше, в Понка-Сити, рассвет был по-зимнему бледной полоской света под небом цвета переваренной овсянки. Мы отъехали на восемьсот миль от Чикаго и приближались к Перри. Дорога шла по голой бесплодной равнине, но того количества снега (заносов в углублениях и трещинах земли, не более шкурки горностая), которое я увидел, оказалось недостаточно, чтобы помешать мне покинуть постель. Я не сразу понял, насколько холодно было здесь, в Оклахоме, пока не заметил белых овалов замерзших прудов и узких наледей на каменистых речных отмелях. Все остальное представляло собой семь оттенков бурого: редкие бурые стволы деревьев; небольшое стадо бурых коров, затерявшихся на этой необозримой равнине и пытавшихся щипать остатки бурой травы. Далеко в вышине серая овсянка поредела, неохотно уступая место аквамарину. Солнце прорубило алую горизонтальную прореху в серой массе облаков, сгустившихся на горизонте.

Еще около двадцати минут — и соответствующее число миль — земля оставалась абсолютно пустой: ни домов, ни людей, совсем мало снега, только этот унылый бурый цвет. Именно так выглядела эта земля, безо всяких прикрас, покрытая прошлогодней травой, поникшей от ветра, и ни одна корова не паслась на этих жалких редких стеблях.



Вот где приволье дикое: на этих
Лугах некошеных и безграничных,
В английском языке им нет названья, —
То прерии.

Уильям Каллен Брайант «Прерии».
Перевод Михаила Зенкевича


Мы прибыли в Перри. Дома в Перри ничуть не отличались от таковых в Массачусетсе или Огайо, и некоторые сооружения под толевой крышей с примитивными кондиционерами, уродующими окна, вообще трудно было разглядеть за огромными машинами, припаркованными на подъездных дорожках. Казалось, что эти машины едва ли не шире самих дорог. Но один дом в Перри был необычайно высоким и белым, и три его крыльца прикрывала ступенчатая крыша, а стены были обшиты досками, Он бы, наверное, совершенно естественно смотрелся посреди акра зеленой лужайки на Кейп-Код, но было загадкой, каким ветром его занесло в Перри с его мостовыми и бурой прерией. Тем не менее простота конструкции выглядела так по-американски, что я посчитал этот дом столь же важной чертой пейзажа, как увиденную мной накануне ночью в Гейлсбурге загадочную парковку (освещенный навес, вывеска, засыпанная снегом машина) или полный снега плавательный бассейн с нарисованными пальмами в Чикаго. И она бы не показалась мне такой красивой, если бы не была немного забавной. Но опять-таки это был настоящий американский юмор, недвусмысленный, свежий, наполовину банальный, наполовину гениальный, зримый и запоминающийся, как та минута, что мы провели в Нормане, штат Оклахома: местный кинотеатр на углу Мейн и Джонс-стрит, звездно-полосатые флаги на фронтонах магазинов, пятерка припаркованных машин, выстроившиеся в ряд самодовольные маленькие домики и уходящая от них идеально прямая Мейн-стрит, железнодорожная станция на краю города, где кончается улица и начинается безжизненная бурая прерия.

— Там же собачий холод, приятель! — сообщил мне проводник. Он убедил меня не высовываться из вагона. Оклахома-Сити и правда практически ничем не отличался от Перри. Склады, офисы и магазины были лишь ненамного больше, но имели те же очертания, и, как Перри, город казался каким-то временным и недостроенным, затерянным среди прерий.

Вообще эти города на Западе как будто не имеют возраста. Они были и остаются сугубо утилитарными постройками суровых баптистов, нуждавшихся, лишь в месте для работы и молитвы. Дома возводились исключительно по мере надобности, и никто не тратил время и силы на их украшение, кроме разве что государственных флагов. И так один город как две капли воды походил на другой, одну Мейн-стрит можно было спутать со следующей, на которой точно в том же месте стояли церковь и почта. Двухэтажные здания — в центре, одноэтажные — на окраинах. И пока взгляд не наткнется на какой-то необычный дом или на переулок с остатками закопченных бараков, ни за что не вспомнишь о том, какое старое это место, и не почувствуешь овевавшую его романтику.

— Хотите, напугаю? — спросил мужчина, явившийся завтракать в вагон-ресторан. — На наш поезд только что сели сорок пять тысяч школьников!

Все еще недовольно бурча, он уселся и уткнулся носом в меню.

Я не спеша допил кофе и по пути в свой вагон понял, что он имел в виду. Конечно, о стольких тысячах речи не шло — их было не более двух-трех сотен, этих женщин и детей, причем у каждого на груди болталась табличка с именем: Рики, Салли, Трейси, Ким, Кейти… Кейти произвела на меня неотразимое впечатление: она громко болтала с Марлин, не менее сногсшибательной особой. Обе не отходили от своих пухленьких дочек.

— Наш папуля ужасно простудился, — сообщила Кейти, посматривая на дочь сверху вниз. — Мне пришлось сразу уложить его в постель.

— А наш папуля, как всегда, торчит в офисе, — сказала Марлин.

В их разговор включилась еще одна женщина с таким же сюсюкающим говором, как у шоколадно-пряничной мамаши из телешоу:

— А где же наш папуля, детка? Скажи им, где наш папуля? — Однако ее дочурка упорно не поднимала глаз от пола и сосала пальчик. — Наш папуля уехал по делам! А когда он вернется, мы ему расскажем, что тоже уехали! На поезде!

Я был уверен, что все они старательно пародируют сами себя. Разодетые в пух и прах, вырвавшиеся из своих кухонь на однодневную экскурсию в Форт-Уорт, они без конца хлопотали над своими крошками. Им кружил головы воздух свободы, но этого явно было недостаточно: ведь не далее, чем завтра, они опять погрузятся в домашнюю рутину, проклиная бесконечную готовку и игры в папулю-мамулю. У них был до отвращения лощеный вид идеальных домохозяек, рекламирующих по телевизору мыло и антиперспиранты. Если бы в этом поезде их скопилось не более двух десятков, это не повлияло бы на их настроение. Но сотни мамаш, невольно превратившихся в гувернанток и с тонким сарказмом обсуждающих своих «папуль», представляли собой впечатляющую картину загубленных талантов. Это было, по меньшей мере, несправедливо, что в стране с самыми передовыми общественными взглядами собралась в вагоне целая толпа женщин, которые ведут себя самым идиотским образом. Если не считать меня — а я в любом случае лишь проходил через их вагоны, — здесь не было ни одной взрослой особи мужского пола, и царивший здесь дух средневекового гарема вверг бы в уныние не только феминисток, но и самых ярых их противников. Не исключено, что среди этих дам случайно затесалось несколько образованных особ, но тогда тем более было непонятно, что заставляет их вести себя как женщины из племени динка, обитающего в южных областях Судана.

Я вернулся к себе в купе и погрузился в мрачные раздумья. Наконец, я заметил где-то вдалеке нефтяной насос и запоздало сообразил, что вижу их уже на протяжении нескольких часов. Они разбросаны по всей Оклахоме: мрачные вышки с непрерывно качающимся вверх-вниз рычагом. Иногда они собирались в кучку, но чаше всего это были совершенно одинокие сооружения, затерянные в бескрайних равнинах.

Миновав Парселл, в девятистах милях от Чикаго мы окончательно вырвались из снежного плена. Ручьи катили свои темные воды, совершенно свободные от наледи, да и снег почти не попадался на глаза и мало походил на снег, скорее на обрывки запутавшейся в траве грязной бумаги. Весь город состоял из двух улиц с одноэтажными домишками, склада пиломатериалов, овощной лавки, американского флага и — парой мгновений спустя — прерии. Я долго и старательно пытался высмотреть какие-то особенные детали и после часа этой бесплодной работы несказанно радовался всякий раз, когда замечал хотя бы одинокое дерево или очередную качалку на нефтяной вышке, нарушавшие унылый пейзаж. Я попытался представить, каково это родиться в таком месте, где глаз останавливается лишь на переднем плане: крыльцо, фасад магазина, главная улица. А все остальное занимает пустота. А может, мне так кажется оттого, что я чужой в этих местах и разглядываю их из окна вагона? Однако у меня не было ни малейшего желания здесь задержаться. Патриоты Оклахомы и Техаса могут сколько угодно восхвалять свою свободу и осуждать ограниченность ньюйоркцев, но эти города ограничивали мое восприятие окружающего до полного удушья. Они казались мне пятачками земли, скованными страхом и ощетинившимися против всего мира. Пятачками, ограниченными кругом из составленных вплотную фургонов. И эти их убогие домишки действительно напоминали мне фургоны. Фургоны без колес, поставленные здесь только потому, что кто-то уже поселился в этом месте. И среди этих необозримых пространств дома все равно стояли тесно, вплотную, щурясь друг на друга через узенькие улочки и демонстрируя глухие задние стены бескрайней прерии.

В десяти милях от Эрдмоура, когда мы пересекали границу между Техасом и Оклахомой, пожилой господин сказал:

— Джин Отри.

Пока я расспрашивал его, что это значит, мы успели проскочить еще один поселок. Он был столь мал, что «Одинокая звезда» даже не замедлила хода на станции.

— Может, он родился здесь, — сказал старик. — А может, похоронен.

Границу с Техасом отмечала череда пологих сухих холмов, чередовавшихся с серо-зелеными равнинами. Ни льда, ни снега: судя по всему, стало значительно теплее. Сопровождаемый какими-то черными птицами, фермер пахал на тракторе поле, оставляя за собой шесть борозд земли. Я с облегчением отметил, что на нем нет рукавиц. Значит, погода и правда изменилась. Весна пришла в эти места в первые недели февраля, и если я продолжу свой путь на поезде, то уже через несколько дней попаду в лето. Пассажир самолета может перенестись в любую климатическую зону в мгновение ока, и только на поезде, идущем на юг, вы можете получить удовольствие от вида того, как меняется погода, и следить за этими изменениями час за часом, отмечая даже самые мелкие подробности. В окрестностях Гейнсвилля вовсю пахали и уже начинали сеять, а кое-где поля даже зеленели молодыми всходами. Здесь вокруг домов росли деревья, и все выглядело намного веселее, чем в поселках Оклахомы. Это были уже настоящие усадьбы с колодцами, ветряками и какими-то зарослями, скорее всего являвшимися фруктовыми садами.



Здесь, где краснокожий прежде собирал лишь травы и коренья,
Теперь заморские яблони роняют свои мертвые плоды.

Фредерик Годдард Такерман


Путь, по которому двигалась сейчас «Одинокая звезда», — что можно было проследить по любой исторической карте, — в точности совпадал с маршрутом, по которому когда-то гнали на север стада скота: тропой Крисхольма. В самом начале, в 1860-х годах, скот перегоняли по этим равнинам, которые называли тогда Индейской территорией Оклахомы, к железнодорожной станции в Эбилен в Канзасе. Да и остальные великие города: Додж-Сити, Уичита (который мы проехали в шесть утра), Шайенн — процветали благодаря тому, что сюда сгоняли огромные стада скота, чтобы погрузить на поезда, идущие в Чикаго. На огромном пространстве до самой реки Рио-Гранде господствовал мексиканский стиль, и американские ковбои унаследовали многие свои обычаи — в том числе и клеймение стад, и в особенности профессиональный жаргон, — у мексиканских пастухов. Тропа Крисхольма была лишь одной из многих. Ковбои из Седалии гнали свой скот через Арканзас и Миссури, а тропа Гуднайт-Лавинг ведет по берегам реки Пекос. Железная дорога повторяла маршруты этих ковбойских троп. Источники воды, которыми славилась тропа Крисхольма, были не менее важны и для паровых локомотивов. И только намного позднее пассажирские перевозки заменили скот в качестве основного источника прибыли.

Я видел стада скота, и летящих уток, и круживших совсем высоко больших черных птиц — скорее всего хищников, — но даже здесь, почти в тысяче миль от Чикаго, деревья все еще оставались голыми. На протяжении целых четырех дней пути я не увидел ни одного зеленого дерева. Я не отрывался от окна, но мимо нас мелькали лишь крылатые силуэты хищников, да ветряные мельницы, да пасущиеся лошади. Дома попадались довольно часто, но я не увидел ни одного их скопления, которое можно было назвать хотя бы поселком. Все деревья казались мертвыми, однако упрямо тянули свои ветви к небу, как позабытые кем-то вешалки вдоль берегов ручьев. Позади одиноких построек под широкой ржавой крышей, между изгородью из колючей проволоки и трактором я увидел давно ожидаемую картину: коровье кладбище. Выбеленные ветром позвонки, узловатые бедренные кости, проломленные черепа с пустыми глазницами.



Воплощенную гордость Техаса, дружелюбную, но навязчивую простоту представлял во плоти невероятно толстый мужчина в ковбойской шляпе, оказавшийся в феврале в салуне «Серебряный доллар» в Форт-Уорте. Скорее всего, это было демонстрацией стойкости: день выдался мрачным и холодным, а в баре было темно, как в могиле (единственным источником тусклого света служил аквариум, каким-то чудом затесавшийся на полке среди бутылок виски). Я заскочил туда в надежде согреться и без помех почитать местную газету. Подождав, пока мои глаз; привыкнут к темноте, я уселся возле аквариума и развернул газету. Кроме того, мне предстояло решить: оставаться ли на ночь в Форт-Уорте или через пару часов сесть на поезд до Ларедо. Свой чемодан я оставил в камере хранения на вокзале. Вид Форт-Уорта не внушил мне доверия.

Правда, мне описывали его как более дружелюбное и симпатичное место, чем Даллас, но в этот февральский полдень он казался уныло серым и продрогшим. Злобный ветер налетал из пустыни и безо всякого почтения к этой гордости Техаса швырял измазанные кетчупом упаковки от хот-догов в лица мужчинам, с трудом удерживавшим на голове свои смешные шляпы. Все публичные места были похожи двумя неприятными особенностями. Во-первых, на лицах у всех явственно читалось нечто вроде «Не обязательно быть ненормальным, чтобы здесь работать, но так вам будет легче!» А во-вторых, там висели объявления:


«Эта собственность может находиться под охраной вооруженных полицейских. Если вам прикажут остановиться — пожалуйста, выполните приказ!»
Управление полиции города Форт-Уорт


Видимо, это как раз и подтверждало дружелюбие жителей данного города, которым требовалось напоминание о том, что человек с оружием занимается делом, а не вырядился полицейским ради праздника.

Это объявление преследовало меня и в банках, и в магазинах, торговавших ковбойскими нарядами, — их оказалось немало в Форт-Уорте, специализировавшемся на двух видах развлечений: вы могли взять кредит или вырядиться в ковбойский костюм буквально на каждом углу. Такое объявление имелось и в приемной донорского центра (по пятьдесят долларов за пинту крови, и двое бомжей в ожидании, когда им вскроют вены), и в ломбарде (обещавшем обслуживание двадцать четыре часа в сутки), и в забегаловках, торговавших хот-догами. Оно красовалось также и в «Серебряном долларе», но к тому времени, как я туда попал, так успело примелькаться, что уже утратило свой гипнотизирующий эффект.

В неверном свете аквариума я прочел местную газету. Заголовки были посвящены исключительно местным проблемам. Я пролистал ее до новостей спорта. Здесь главной новостью являлся бесспорный триумф парней из юго-западных штатов на родео Фэт-Сток-шоу. Никаких упоминаний о бейсболе или футболе, или хоккее — исключительно американский эквивалент травли медведей. Но разве родео вообще можно считать спортом? Однако отчет о нем занимал всю спортивную страницу и еще добрый кусок следующей («Скачки на быках», «Клеймение скота»). Да, эти ребята явно не шутили.

— Не то, чтобы совсем отвратительно давно, — сообщил толстяк в ковбойской шляпе, составляя предложения доселе незнакомым мне способом и усиливая эффект медлительностью своей речи, как бы ставившей точку после каждого слова, — здесь парни сочиняли революцию, если не могли узнать счет на родео. Так теперь хорошо, что мы его знаем.

Но новости родео представляли собой не более чем перечень парней, получивших призы за особо удачное издевательство над быками. Я никак не могу взять в толк, почему это считается победой и награждается совершенно неприличной суммой в две тысячи долларов. Во всей статье я не нашел ни единого упоминания о технике этой неоспоримой победы — если это вообще можно было считать победой. Но даже если позабыть о варварской подоплеке этого, с позволения сказать, состязания, я впервые в жизни видел спортивную страницу, где ни одна цифра счета в соревнованиях не сопровождалась бы определенным долларовым эквивалентом.

В отчаянной надежде найти более легкое чтение я обратился к письмам в редакцию. В конце концов, если я собираюсь остаться здесь на ночь, следует познакомиться хотя бы с характером местных жителей. Первое письмо начиналось со слов: «Широко известно, что в средних школах преподают теорию эволюции в свете…» Засим следовали довольно неуклюжие попытки уличить преподавателей теории эволюции в муниципальных школах в бессовестном попирании «моральных устоев общества», явно ведущие к тому, что очень скоро в Форт-Уорте главной новостью дня вместо родео станет вторая серия Обезьяньего процесса[6]. Письмо второе: «Черт побери, верните нам Панамский канал!» Письмо третье грозило некоему Цезарю Чейвзу: «Пусть только сунется в Техас!» Насколько я понял, этот Чейвз вызвал неудовольствие читателя своими попытками организовать сезонных рабочих, пожелавших защитить свои права. Письмо кончалось так: «Профсоюзы твердо намерены разрушить нашу экономику, нагнетая атмосферу нетерпимости и провоцируя рост безработицы».



Профсоюзы, канал, Библия. Нетленные ценности Форт-Уорта. Они никогда не сойдут с первой полосы здешней газеты. Я не был силен ни в общественной морали, ни в работе профсоюзов, а потому подарил газету мистеру Толстяку и покинул «Серебряный доллар», направляясь мимо рекламных щитов («Слушайте радио „Реднек“!») обратно к вокзалу.

Мне не сразу удалось уехать отсюда, зато я познакомился с невероятно счастливым человеком. Он приехал в Форт-Уорт недавно, но шести месяцев, проведенных в городе, было достаточно, чтобы убедиться: имеющиеся здесь неограниченные возможности разнообразить свой досуг позволят мне не заметить, как пролетит время.

— Теннис, гольф, боулинг, — с восторгом перечислял он, — плавание…

— Все это можно получить и в Кливленде, — слабо сопротивлялся я.

— Но только здесь вы можете делать что угодно.

Что угодно?

И я спросил с подозрением:

— Так вы англичанин?

Да, я не ошибся, он приехал из Лондона. Он был полицейским в каких-то трущобах на юге Лондона, но ему надоели налоги, и туман над головой, и знаменитый британский сплин. Он переехал в Форт-Уорт:

— Больше всего ради детей.

В Лондоне он был нелепым бобби в дурацком шлеме, вооруженным лишь жезлом и свистком, над которым издевались все кому не лень. А ведь он всю жизнь так мечтал играть в гольф. Но полицейские в Лондоне не могут позволить себе играть в гольф. Он любил плавание. Но разве можно стать хорошим пловцом в муниципальном бассейне в Тутинге? Он едва сводил концы с концами и занимал одну из самых низкооплачиваемых ступенек на общественной лестнице. Зато в этом городе ковбоев, укротителей быков и поборников моральных устоев его южнолондонский акцент сделал его особой голубых кровей и столпом местной церковной общины.

— Я останусь здесь навсегда! — заявил он.

— Зачем такая спешка?

— Вы бы могли и здесь стать полицейским, — предположил я.

— Они и так отлично справляются, — сказал он.

Я пожелал ему удачи и, по-прежнему вынужденный следовать ковбойским маршрутом — точнее, тропой Крисхольма, унаследованной железной дорогой, — сел на поезд до Ларедо.

— Твоя мать хочет посмотреть завтрашний «Секс в большом городе», будет две серии подряд. А я люблю смотреть по утрам «Братья по оружию». Это заряжает меня энергией на целый день.

— Так купите спутниковую карточку, и все. Подумаешь!

— Заплатить полную цену, когда можно купить ее за центы? Ну ты и транжира!

— Канадская молодежь тратит деньги не глядя, — заметил Кам.

— Да он из ресторанов не вылезает. — Отец кивнул в мою сторону. — А в том году купил холодильник в розницу.

Глава 3. «Ацтекский орел»

— Вот дурак!

— Ты вызвал меня специально, чтобы я с тобой съездил?

В Ларедо нас встретил дождливый вечер — час не такой уж поздний, однако на улицах не было видно ни души. Респектабельный чистенький городок на самом конце железнодорожной ветки, принадлежащей «Амтраку», представлял собой геометрическую решетку из блестевших чернотой улиц и квадратов земли, настолько перепаханной, как будто здесь прошел ураган. Где-то внизу, в глубоком ущелье, молчаливо несла свои могучие воды Рио-Гранде. На том берегу уже лежала Мексика.

— Ну да.

Повсюду на улицах светили фонари, отчего их пустота буквально резала глаз. В этом отношении Ларедо скорее был ближе к Мексике, чем к Техасу. Огни горят, предполагая жизнь, как это принято у людей. Но где же эти самые люди? На перекрестках исправно работали светофоры, чередуя команды «стойте» и «идите». Двухэтажные здания с магазинами на первом этаже сияли витринами, а в окнах одноэтажных жилых домов уютно светили люстры. Уличные фонари отражались в дождевых лужах, превращая их в загадочные провалы посреди мокрой мостовой. Вся эта иллюминация создавала какой-то призрачный эффект, как будто город вымер от чумы и светом пытается отогнать орды мародеров. На дверях магазинов висели тяжелые амбарные замки, сильные прожекторы высвечивали колокольни церквей, и не было видно ни одного бара. Словом, все это обилие света вместо впечатления тепла и привычной людской суеты подчеркивало мертвенную атмосферу заброшенности.

А, какая разница!

— Ладно.

Ни одна машина не стояла под красным сигналом светофора, ни один пешеход не спешил перейти улицу. И хотя город подавлял своей молчаливостью, в пронизанном моросью воздухе все же висели шепот отдаленных голосов и звучание музыки. А я все шел и шел от моего отеля до реки, от реки до площади и по лабиринту улиц, пока почти не убедился в том, что потерял направление. Я ничего не видел. И я мог здорово испугаться, раз за разом замечая где-то впереди, в трех или четырех кварталах от себя, мигающую надпись, которую можно было принять за отражение в луже, за ресторан, за проявление жизни. Я чуть ли не бегом устремлялся туда, чтобы очень скоро обнаружить, что это всего лишь вывеска какого-нибудь обувного магазина или похоронного бюро, наглухо запертого на ночь. Признаться, я изрядно устал бродить по улицам Ларедо и слышать только звук собственных шагов, нарочито звонкий на мостовой, приглушенный на аллеях скверов и под конец хлюпающий, поскольку я предпочел как можно скорее вернуться к единственному надежному ориентиру — реке.

Машину отца забрал какой-то посыльный, а перед моей встал чей-то трейлер. Пришлось одолжить двухтонный «контрабандомобиль» Кама. Место назначения? Дряхлая лачуга какого-то деревенщины по имени Клем. Когда-то лачуга стояла на краю леса, но его срубили, чтобы построить новый район. Вокруг, как телефонные столбы, торчало несколько деревьев.

Клем открыл дверь и встал, как тролль в «Саге о Лесных Всадниках» — сейчас проклянет или даст талисман. Потом жестом зазвал нас в дом. Все стены были из пропитанных олифой и табачным дымом бревен. На полу лежали три помеси овчарки с Лабрадором, явно страдающие метеоризмом. Еще я заметил полку с кассетами и дисками Мела Гибсона. Клем перехватил мой взгляд и сказал:

Река сама по себе не издавала ни звука, однако даже в темноте чувствовалась мощь этого извилистого тела фантастической змеи, раскинувшейся на равнине, с которой самым тщательным образом удалили всю растительность до последнего кустика и травинки, чтобы пограничники могли патрулировать эту местность. Здесь Мексика и Штаты соединялись сразу тремя мостами. Стоя на речном обрыве, я обнаружил, что музыка здесь кажется громче; действительно, она доносилась с мексиканского берега, как неуместный раздражающий шум вроде постоянно работающего радио в соседней квартире. Всматриваясь в речные воды, я вдруг подумал, какая отличная граница получается между странами благодаря реке. Вода — вещь нейтральная сама по себе, и прихотливое русло, отделяющее две нации, выглядит прямо-таки актом божественного промысла.

— Мел — это бог! Ваша карточка в большой комнате. На бардак не смотрите.

На стенах висели фотографии из жизни Клема-портового грузчика вперемежку с вдохновляющими лозунгами от «Анонимных алкоголиков». Была даже газетная вырезка 1963 года: Клем гордо держит почти выцветшую нерку. Как только Клем вручил отцу новую карточку, мы выбежали на улицу, сели в машину и расхохотались. Отец нажал на газ, и я обрадовался, что скоро буду дома.

На приборной панели что-то запикало. Отец посмотрел на счетчик.

И вот теперь я не просто смотрел на южный берег, я смотрел на другой континент, другую страну, другой мир. Оттуда доносились звуки — музыка, и не только музыка, но и гудки автомобилей, и перекличка голосов. Граница казалась здесь более чем уместной: по ту сторону жизнь шла совсем по-иному, и, напрягая зрение, я смог различить верхушки деревьев, подсвеченные уличными фонарями, суету машин и источник громкой музыки. Людей я не увидел, но машины сами говорили об их присутствии. А дальше, за границей мексиканского города Нуэво-Ларедо, угадывалась черная даль — безликие, спрятанные в ночи республики Латинской Америки.

— У нас кончается бензин.

— Дальше есть автозаправка.

У меня за спиной взревел автомобильный мотор. Я испугался сначала, но тут же успокоился: это оказалось такси. Я назвал водителю свой отель и сел в машину, но на мою попытку заговорить с ним тот ответил каким-то невнятным бормотанием. Он понимал лишь свой диалект. Тогда я сказал по-испански:

Пока отец заправлялся, я зашел в магазин, купить вяленого мяса в пакетике. Оглянулся на насосы — а там байкер Лайл со своим мотоциклом!

Продавец спросил, хорошо ли я себя чувствую. Я рассеянно отозвался:

— Здесь очень тихо.

— Да, да…

Подъехал большой грузовик, и я пробежал под прикрытием к нашей машине. Отец удивился:

Это было моей первой попыткой в этом путешествии говорить по-испански. Зато впоследствии я практически все время только и говорил по-испански. Однако в ходе повествования я буду стараться по возможности избегать испанских слов и переводить все на английский. Терпеть не могу такой каши, как, например: «Currambal — сказал campesino, доедая свою empanada в estancia…»[7]

— Ты чего?

— Ларедо, — отозвался водитель и пожал плечами.

— Вон, видишь мотоциклиста?

— А где же все люди?

— И что?

— На другом берегу.

— В Нуэво-Ларедо?

— Недавно мы с мамой ездили за долгом.

— Город для мальчиков, — ошеломил меня таксист английскими словами. И снова перешел на испанский: — В Зоне работает не меньше тысячи проституток.

— И?

Несмотря на нарочито круглую цифру, я ему поверил. И это, безусловно, объясняло, что происходит в этом городе. Как только стемнеет, мужское население Ларедо перетекает в Нуэво-Ларедо, оставив включенным свет. Именно поэтому Ларедо выглядел таким респектабельным, даже чопорным, дочиста вымытым под дождем: все клубы, бары и бордели находились по ту сторону реки. Очень удобно иметь район красных фонарей под боком, но в другой стране.

— Его питбуль вцепился маме в ногу, она выстрелила и… ну, были проблемы.



— Питбуль? Мать сказала мне, что наступила на грабли. Отец хладнокровно заплатил за бензин прямо перед Лай-лом, но, вернувшись в машину, заявил:

Но за этой географией двойной морали крылось гораздо больше, чем бросалось в глаза. Техасцы заняли лучший из этих двух миров, раз и навсегда постановив, что плотские утехи будут оставаться на мексиканской стороне международного моста. Под мостом течет река, как зримый аргумент в вечном споре между пороком и добродетелью. Мексиканцам же хватает такта укрыть Город для мальчиков за границей — еще один пример географии двойной морали. И это деление прослеживается буквально повсюду, ведь никто не захочет жить в доме по соседству с борделем. И тем не менее обе стороны одинаково нуждаются в существовании Города для мальчиков. Без проституции и наркотиков Нуэво-Ларедо не собрал был достаточно денег в муниципальном фонде, чтобы выращивать герань на клумбе вокруг памятника очередному взбесившемуся патриоту на городской площади. В наше время народные промыслы и песни под гитару приносят мало дохода, и в Нуэво-Ларедо давно никто не возит на продажу плетеные корзины. И в то же время Ларедо необходима неприкрытая порочность города-побратима, чтобы его церкви не пустовали. В результате Ларедо имеет аэропорт и церкви, а Нуэво-Ларедо — публичные дома и фабрики. Каждый народ придерживается того образа жизни, в котором наиболее компетентен. Превосходный образец экономической целесообразности, вполне в духе теории сравнительного преимущества, открытой основоположником экономики как науки Давидом Рикардо (1772–1823).

— Я никому не позволю травить мою жену собаками. Давай этого подонка сделаем!

Я понятия не имел, какой у отца план. Мы отъехали от насосов.

Я представил себе, как растут шампиньоны на навозной куче, думая при этом о неравноправных отношениях между отдельными странами. И чем дольше я размышлял над этим, тем больше Ларедо напоминал мне США в целом, а Нуэво-Ларедо — совокупность всех стран Латинской Америки. Эта пограничная река была не просто символом окопавшегося здесь ханжества. Она демонстрировала истинную подоплеку моральных принципов обеих Америк и отношений между чопорной пуританской упорядоченностью по северную сторону границы и страстной, кровавой неразберихой, полной секса и насилия, по южную сторону. Конечно, это выглядело весьма упрощенной моделью, ведь и отдельные злодейские выходки, и проявления милосердия могли случаться по обе стороны. Однако, пересекая реку (между прочим, мексиканцы зовут ее не Рио-Гранде, а Рио-Браво-де-Норте — Великая северная река) всего лишь с целью оказаться на юге и имея при себе сумку со сменой белья, дешевое издание расписаний поездов и дорожных карт и пару потрепанных башмаков, я чувствовал значительность каждого своего шага. Ведь по ту сторону границы между народами каждое твое слово, каждый поступок разрастаются до значения метафоры.

— Пап, ты что?..



Сзади зафыркал мотоцикл. Как только мы завернули за угол, Лайл нажал на газ, собираясь нас обогнать. И тут отец резко вывернул на вторую полосу, опрокинул мотоцикл и отшвырнул Лайла в придорожные кусты. Мотоцикл непонятным образом застрял под нашим капотом.

Я не прошел и двух сотен метров, как уже ощутил запах Нуэво-Ларедо. Это был запах беззакония: густой и дымный, пронизанный ароматами чили и дешевых духов. Я покинул опрятный техасский городок, и стоило мне вступить на мост, как я смог различить на его дальнем конце шумную толпу и автомобильную пробку, над которой разносились пронзительные гудки клаксонов. Кто-то в толпе ждал возможности перейти в Соединенные Штаты, но большая часть этих людей просто стояла и глазела через границу, обозначавшую для них — и они отлично это понимали — непреодолимую черту бедности.

— Папа! Черт! Мотоцикл застрял! — Мотоцикл скрежетал, как консервная банка под колесом. — Может, хватит?

Мексиканцы приходят в Соединенные Штаты, потому что для них есть здесь работа. Они выполняют ее нелегально: это попросту невозможно для мексиканца — легально оказаться в Штатах, если он будет искать здесь работу. Если их задерживают власти, то на некоторое время сажают в тюрьму и затем высылают. Через пару дней они снова пробираются на территорию Штатов, чтобы на какой-нибудь ферме выполнять самый тяжелый и низкооплачиваемый поденный труд. Решение простое, оно лежит на поверхности: принять в Штатах закон, который запретит фермерам нанимать на работу людей без официально оформленной визы и разрешения на работу. Но такого закона нет и не будет. Об этом позаботится фермерское лобби, ведь если эти разжиревшие на рабском труде эксплуататоры не смогут за гроши нанимать мексиканцев, как прикажете им собирать урожай?

— Секунду!

В зеркале заднего вида вспыхнули искры.

По мере приближения к Мексике я видел, что хаос только нарастает. Стоявшие на границе солдаты и полицейские лишь усиливали впечатление царившего здесь беззакония. Шум становился все громче, и вот наконец стали видны национальные черты: у мужчин как будто не было шеи, полицейские красовались в ботинках на платформе, и ни одна проститутка не оставалась без присмотра кого-то из родных — какой-нибудь безобразной карги или калеки. Погода была холодной и дождливой, и надо всей толпой витал дух нетерпения и раздражения. Ведь едва начинался февраль — значит, о туристах следует забыть не на один месяц.

— Ну и фейерверк!

На середине моста я миновал ржавый почтовый ящик с надписью «Контрабанда». Это объявление относилось к наркотикам. Пять лет за легкие, пятнадцать за сильные. Я попытался заглянуть внутрь, но ничего не увидел, а на попытки пошарить рукой он отозвался гулким звуком. Наверное, там пусто. Я продолжал свой путь к границе. Опускаю пять центов в щель на турникете и я уже в Мексике — не труднее, чем сесть в автобус. Несмотря на мои отросшие усы, которые должны были сделать меня похожим на латиноамериканца, я на него явно не походил. Меня протащили через таможню заодно с четырьмя другими гринго: мы выглядели неприлично невинными.

Через четверть мили отец остановил машину, потом чуть отъехал назад, чтобы отцепить мотоцикл.

— Вылезай, сын. Открывай заднюю дверь. Заберем мотоцикл с собой.

Можно было не сомневаться, что я попал в другую страну. Хотя мужчины без шей, чванливые полицейские и искалеченные люди — явление интернациональное, торговец чесноком был латиноамериканцем на все сто процентов. Он был толстым и носил рваную рубашку и засаленную шляпу; еще он был невероятно грязным и выкрикивал не переставая всего три слова. Эти признаки тоже нельзя было отнести к характерным — он вполне мог оказаться на рынке где-нибудь в Кливленде. Но его бесспорно отличало то, каким образом он носил свой товар. Он надел ожерелье из головок чеснока на шею, и еще одно опоясывало его пузо, и еще два свисали с плеч, и в руках он тоже держал чеснок! Так он и бродил в толпе, весь в веригах из чеснока. Нужно ли искать еще более выразительный пример различия двух наших культур, чем этот малый? На техасском конце моста его бы моментально арестовали за нарушение норм санитарии, здесь же до него никому не было дела. Но с другой стороны, что такого странного в привычке носить чеснок на шее? Возможно, ничего, кроме разве что того, что он не сделал бы этого, не будучи мексиканцем, а я не заметил бы, не будучи американцем.

— Зачем?



— Чтобы наш собаковод пошел домой пешком. Издалека донесся крик Лайла. Я всмотрелся — вроде не бежит — и открыл заднюю дверь.

Отец скомандовал:

Город для мальчиков — он же Зона — в точности соответствовал своему названию, практически полностью представляя собой воплощенный кошмар (или рай?) подростковых сексуальных фантазий. Он был пропитан страхом и вожделением, это был город либидо, где любой мог осуществить свои самые извращенные желания. Он был подобен ребенку, равнодушно отвечающему на приставания возбужденного любовника, вот только ни один ребенок не получает удовольствия от этой связи. Холодные и дождливые зимние месяцы, вынужденный простой в межсезонье превратили большинство проституток, трудившихся в Зоне, в алчных демонов любви. Они выли и бесновались, они хватали вас за руки, они пытались поймать вас за рукава, они предлагали выполнить любую вашу сексуальную прихоть. Я почувствовал себя Леопольдом Блумом, продираясь через этот бесконечный бордель, в который превратился ночной город, и чувствуя себя крайне неуютно, потому что малейшее проявление интереса могло привести к весьма неприятным последствиям. Что самое плохое — мне действительно было любопытно. Я не собирался ни осуждать, ни поощрять эти бедные изувеченные души, неверно истолковавшие мое поведение равнодушного зрителя, бродившего по мясному рынку сексуальных услуг. И моя мина «Я только смотрю» лишь подогрела их алчность.

— Берись за переднее колесо. На счет «три» бросаем в машину. Раз. Два. Три!..

Мотоцикл оказался тяжелее, чем я думал.

— Мистер!

— Пап, эта штука весит тонну!

— Сейчас попросим о помощи. Отец крикнул:

— Простите, я спешу на поезд.

— Niu dong pigu

— А когда он отходит?

Из глубины автофургона выскочили полдюжины китайцев.

— Через час.

— Папа?! Отец крикнул:

— Но это же целая куча времени! Мистер!

— Niu dong pigu и китайцы живо забросили мотоцикл в салон. Отец закрыл дверь. — Поехали.

Беспризорники, старухи, калеки, торговцы лотерейными билетами, разряженные юнцы, продавцы выкидных ножей, бары с текилой и грохочущей музыкой, отели с кишащими в постелях клопами — все это совершенно выбило меня из колеи. Признаюсь, меня чем-то заворожила вся эта свистопляска, однако я слишком боялся, что плата за мое любопытство может оказаться несоразмерной. «Если вас не интересует это, — сказала милая девчушка, самым соблазнительным образом задирая свою юбочку, — то зачем вы вообще здесь оказались?»

— А что такое Niu dong pigu?

Это был хороший вопрос, и, не найдя на него ответа, я предпочел удалиться. Я отправился в кассу Мексиканской железной дороги, чтобы купить билет на свой поезд. Город находился в откровенно плачевном состоянии: мне не встретилось ни одного дома со всеми стеклами в окнах, ни одной улицы без брошенной машины, ни одного переулка без кучи отбросов. И в этот мертвый сезон, когда никто даже не пытался приукрасить его для туристов, он производил самое отталкивающее впечатление. Но ведь это наш базар, а не мексиканский. Каков купец — таков и товар.

— Кам так всегда говорит по сотовому. Это значит «шевелите задницей».

Но были здесь и нормальные жители. Когда я платил за место в «Ацтекском орле», то мельком упомянул вежливой и обходительной дежурной, что только что вырвался из Зоны.