Гарденер бросился в машину так быстро, как только мог. Затхлый запах овечьей шерсти и пота ударил ему в нос… Зато там было тепло.
— Спасибо.
— Не стоит, — отозвался водитель. — Меня зовут Фриман Мосс. — Гард благодарно пожал протянутую руку, прикинув, что даже не предполагал встретить такого человека в ближайшем будущем и при столь неблагоприятных обстоятельствах.
— Джим Гарденер. Еще раз спасибо.
— Пристегнитесь, — хмыкнул Фриман Мосс и дал газ. Они выехали на середину шоссе, набирая скорость. Гарденер довольно безразлично констатировал факт, что его трясет озноб. Затасканное выражение — зуб на зуб не попадает; только теперь Гард доподлинно постиг его смысл. Зубы клацали, выбивая чечетку.
Мосс притормозил на обочине:
— У вас свежемороженый вид, приятель. Кстати, есть полтермоса кофе, остался от обеда… Будете?
Гарденер с благодарностью согласился. Кофе был горячий, крепкий и щедро подслащенный. Он также не отказался от сигареты, предложенной водителем; и, хотя дым зверски щипал горло, Гард глубоко затягивался, не скрывая удовольствия. Принятые меры позволили ему слегка воспрянуть духом.
В четверть седьмого Мосс высадил Гарда прямо перед Хэвеном. Дождь прошел, и, мало-помалу, небо на западе прояснилось.
— Что ж, Бог сподобил нас увидеть еще один закат, — сказал Фриман Мосс. Я бы с удовольствием предложил вам что-нибудь обуть — обычно я вожу старую пару на заднем сиденье, но сегодня так лило, что я одел только резиновые сапоги.
— Спасибо, со мной все в порядке. Меньше чем в миле отсюда живет мой друг, — на самом деле до дома Бобби было еще три мили, но он сказал так, потому что Мосс и так сделал для него все, что мог. Гард обессилел, его лихорадило, одежда оставалась мокрой, даже после сорокапятиминутного пребывания в теплой, сухой машине… однако, на сегодня с него хватит милосердных самаритян. А то, в своем теперешнем состоянии, он запросто свихнется.
— О\'кей. Желаю удачи.
— Спасибо.
Он выбрался из машины и, покачиваясь, побрел.
Вот уже скрылся за горизонтом мистер Мосс в его доисторическом экипаже, а Гард все еще стоял на обочине, с промокшей сумкой в одной руке, босыми ногами, белыми, как храмовые лотосы Индии, в насквозь мокрой рубашке и брюках, уляпанных грязью; стоял и смотрел на указатель, сообщавший, где находится искомый дом. Роберт Фрост говаривал: \"Дом — это место, где нас принимают, когда приходим мы\". К счастью, он не упускает из виду, что дома-то у него нет. Самое худшее, \"что можно сделать, это вообразить, что дом твоего друга — твой дом, особенно если этот друг — женщина, с которой, случалось, ты делил ложе.
Дома нет, нет и все тут: но, главное, он в Хэвене.
Он двинулся к дому Бобби.
4
Пятнадцать минут спустя, когда небо на западе окончательно прояснилось и заходящее солнце окрасило размокшую землю розоватыми лучами, случилось нечто потрясающее: пронесся целый вихрь музыки, громкой и отчетливой в голове Гарда.
Он стоял, созерцая мокрые леса и пашни, которым лучи заходящего солнца придавали нечто торжественное, наводя на мысль о закатах в библейском эпосе де Милля. Здесь, где начиналось девятое шоссе, открывался величественный и строгий в своей красоте вид на запад, напоминавший, в лучах вечернего солнца, пасторальные пейзажи Старой Англии… Все окружающее, омытое обильным дождем, блестело, переливалось яркими цветами, казалось наполненным особой значимостью и вселенским смыслом всего сущего, так незабываемо переданным на полотнах да Винчи. Гард с радостью подумал о том, что не совершил самоубийства — не потому, что это было бы опрометчивым шагом; и не из-за каких-то творческих планов, а просто потому, что в противном случае он упустил бы момент красоты и совершенства. Стоя босиком, обессиленный, больной, дрожащий от озноба, он по-детски непосредственно восторгался.
С последними лучами заката на землю словно спустились тишина и покой. Никаких признаков техники или промышленности. Кое-где виднеется жилье: большие красные амбары около белых фермерских домиков, вспаханные поля, может быть, одна-две машины; и все. Свет. Это свет так действует на него. Необыкновенно умиротворяющий, старый, как мир, и насыщенный солнечный свет лился почти горизонтально через застывшие без движения облака, словно говоря о том, что этот длинный, утомительный и полный переживаний день подходит к концу. Этот древний свет, казалось, отрицал само Время, и Гарденер ожидал, что услышит звуки рога, объявляющие: \"Все созваны\". Затем лай собак, лошадиное ржание, и в этот момент музыка, современная дребезжащая музыка, волной пронеслась в его голове, сметая все мысли. Его руки сжали виски, стараясь отогнать это наваждение. Какофония длилась около пяти секунд, ну, может быть, секунд десять, и то, что он услышал потом, было вполне узнаваемо: доктор Хук напевал \"Детка выводит мотив\".
Напев негромкий, но достаточно ясный — как если бы он слушал маленький транзистор вроде тех, которые обычно брали на пляж, до того как панк-рок группы типа «Вокмен» и «Гетто-Бластеры» заполонили весь мир. Мотив приходил не извне, а так, словно он раздавался в голове Гарда… примерно там, где врачи заделали дыру в черепе металлической пластинкой.
Королева птиц ночных
И поет во тьме ночной,
В песне смысл особый скрыт,
В ней молчание звучит,
Ну, а детка все выводит
Свой мотивчик голубой.
Звуки доносились с почти нереальной отчетливостью. Это случалось и раньше. Однажды, в его голове заиграла музыка после того, как его дернуло током — а не был ли он тогда пьян? Дорогой мой, разве собаки писают в пожарный шланг?
Он сделал вывод, что подобные музыкальные феномены не были галлюцинациями в прямом смысле слова — люди ведь принимают радиоволны посредством зубных пломб, металлических оправ своих очков… В 1957 году одно семейство из Шарлотты, Южная Каролина, принимало трансляции классической музыки, передаваемой радиостанцией во Флориде. Это продолжалось неделю-полторы. Сначала звуки исходили от стеклянного кувшина в ванной комнате. Затем все стеклянные емкости в доме зазвучали на разные лады. До того, как все это закончилось, их дом наполнился симфониями, звучащими из стеклянной посуды. Так они без перерыва слушали Баха или Бетховена; музыка прерывалась только сообщениями точного времени. В конце концов десятки скрипок взяли долгую высокую ноту, и вся стеклянная посуда в доме потрескалась; на этом феномен прекратился.
Так что, Гарденер знал, что он не единственный, следовательно, он не сумасшедший — однако, все это несколько давит на нервы, правда, музыка не звучит так оглушительно, как в тот раз.
Песенка доктора Хука прекратилась так же быстро, как и началась. Гарденер терпеливо ждал, не возобновиться ли она. Нет. Вместо этого еще громче и настойчивее, чем раньше, раздавалось снова и снова: \"Бобби в беде!\"
Он отвел глаза от заманчивого ландшафта и зашагал по девятой дороге. Хотя он выбился из сил и его лихорадило, он шагал очень быстро — потом перешел на бег.
5
Когда Гард добрался до Бобби, было уже полвосьмого. Гард, задыхаясь, свернул с дороги; его раскрасневшееся лицо носило все признаки лихорадки. Дверь была слегка приоткрыта: и Бобби, и почтальон Полсон специально оставляли ее полуоткрытой, чтобы не открывать и закрывать дверь за Питером. В нескольких шагах припаркован голубой пикап Бобби. Откидной верх был поднят, чтобы дождь не залил сиденья. А вот и сам дом; свет горит в восточном окошке, у которого Бобби обычно сидит в качалке с книжкой.
Все выглядело вполне безмятежно; ничего тревожного. Лет пять назад — даже три года назад — Питер ознаменовывал приезд бы любого незнакомца громким лаем, но теперь Питер состарился. Черт возьми, они все не молодеют.
Стоя напротив спокойного, уютного домика и умиротворенный пасторальной прелестью заката, Гарденер предположил, что сам же выдумал все опасности, грозящие Бобби. А может быть, настроение зависти от обстановки. Конечно же, нет ничего тревожного. Чувствуется, что перед ним жилье человека, находящегося в согласии с собой. Который, может быть, не пытается перевернуть мир, а делает свое дело. Дом рассудительной, относительно счастливой женщины. Похоже, в этом доме не бушуют страсти.
И все же что-то не так.
Он замер на месте, вглядываясь в сумерки.
(Но я ведь не чужак, а друг Бобби… Разве нет?)
Внезапно мороз пробежал по коже: бежать.
Взобраться на холм, и по дороге — куда глаза глядят. Потом он усомнился, что же он, собственно, рассчитывал увидеть; вполне возможно, беда именно в доме, что-то случилось с самой Бобби…
(Томминокеры, Гард, кажется, это связано с ними)
Его передернуло.
(Нынче ночью, верь не верь, Томминокер, Томминокер стукнул Бобби в дверь. Я хотел бы выйти)
Прекрати.
(но я не смею. Гард боится их там, за закрытой дверью)
Он облизал губы, пытаясь убедить себя, что в горле пересохло именно от лихорадки.
Берегись, Гард! Кровь на луне!
Страх все усиливался, и если бы не намерение спасти Бобби — своего единственного друга, — он бы бросился отсюда бегом. Ферма выглядела такой мирной и уютной, свет, льющийся из окошка, манил внутрь, все выглядело так хорошо… если бы не стены и стекла, асфальт шоссе и даже сам воздух не источали ужас и опасность… Казалось, они уговаривали его бежать, предупреждали, что что-то страшное происходит внутри дома, очень страшное, возможно, даже злобное и смертельно опасное.
(Томминокеры).
Но ведь и Бобби там. Неужто он прошагал весь этот путь, через грязь, дождь, усталость, чтобы убежать с порога? Плевать на весь этот бред! И Гард на цыпочках двинулся к дому.
Когда входная дверь открылась, сердце Гарда чуть не выскочило из груди; он подумал: это, должно быть, один из них, Томминокер; сейчас набросится на меня, втащит в дом и загрызет! Он чуть было не закричал.
Силуэт, появившийся в дверях, был слишком уж тонок, чтобы принадлежать Бобби Андерсон, которая никогда не была костлявой, она была вполне округлой, там, где это требовалось. Но дрожащий голос несомненно принадлежал Бобби… Гарденер слегка успокоился, потому что Бобби, казалось, была еще более напугана, чем он.
— Кто это? Кто здесь?
— Это я, Гард, Бобби. Долгая пауза. Недоверчиво:
— Гард? Это правда ты?
— Я, я, — он бросился к ней, спотыкаясь о гравий. Он задал вопрос, давно вертевшийся на языке, вопрос, из-за которого он не свел счеты с жизнью:
— Бобби, с тобой все в порядке?
У нее перехватило горло, и Гард не мог ее толком разглядеть (густая тень окутывала крыльцо). Ему бросилось в глаза отсутствие Питера.
— Более-менее, — отозвалась Бобби, несмотря на то, что она невероятно похудела и голос дрожал от страха.
Она сошла по ступенькам, и тут-то Гард смог рассмотреть ее. С первого взгляда было заметно, что она похудела буквально вдвое. Это потрясло Гарда; дурные предчувствия снова зашевелились в нем.
Стоящая перед ним Бобби была несомненно рада ему. Но… Джинсы и рубашка висели на ней, как на вешалке; лицо осунулось, появились темные тени вокруг глаз; лоб стал больше, кожа побледнела и потеряла упругость. Ее непокорные волосы уныло висели вдоль щек и липли к шее, как мокрые водоросли. Рубашка застегнута не на те пуговицы. Молния на джинсах разошлась наполовину. Похоже, она давно не мылась… словно, если бы с ней случился провал памяти, и она забывала делать самые привычные вещи.
Внезапно в памяти Гарда всплыл портрет Карин Карпентер, сделанный незадолго до ее смерти, вызванной нервным истощением. Похоже на женщину, которая должна была уже умереть, но все еще жива, женщину с широкой улыбкой и безумными глазами. Именно так Бобби и выглядела.
Кажется, она потеряла не менее двадцати фунтов — похоже, что больше ей терять нечего: она и так чудом держалась на ногах; впрочем, Гард предположил даже, что все тридцать фунтов, судя по тому, как она выглядит.
Она дошла до предельного истощения. Ее глаза, подобно глазам бедной потерянной женщины с магазинной обертки, стали огромными и блестящими, а ее улыбка казалась лишенной смысла.
— Замечательно, — произнес грязный, покачивающийся скелет;
Гард снова услышал дрожь в ее голосе — не от страха, а от истощения. Подумать только, ты приехал. Я рада!
— Бобби… Бобби, Боже милосердный, что с тобой… Бобби подала ему руку. Гард увидел тонкую, полупрозрачную, костлявую кисть, дрожащую на весу.
— Я значительно продвинулась вперед, — произнесла Бобби прерывающимся голосом. — Боже, как много я сделала, но пойдем туда, пойдем, ты посмотришь.
— Бобби в чем…
— Со мной все в порядке, — твердила Бобби, пока не рухнула Гарду на руки в полуобморочном состоянии. Она пыталась сказать что-то еще, но только беззвучно шевелила губами. Поддерживая ее, он заметил, какой плоской и дряблой стала ее грудь.
Гард взял ее на руки, удивляясь, до чего же она стала легкой. Да, она потеряла, по меньшей мере, тридцать фунтов. Невероятно, но, к сожалению, так оно и есть. В голове шевельнулась невероятная догадка: это вовсе не Бобби. Это я сам. Дошел до предела.
Неся ее на руках, он осторожно поднялся по ступенькам и вошел в дом.
Глава 8. МЕТАМОРФОЗЫ
1
Он уложил Бобби на кушетку и бросился к телефону. Он снял трубку, набрал ноль и попросил телефонистку соединить с ближайшим реанимационным отделением. Бобби нужно доставить в клинику Дерри, и прямо сейчас. Обморок, как предполагал Гарденер (хотя, по правде сказать, он был слишком утомлен и испуган, чтобы соображать). Что-то вроде нервного срыва. Кажется, Бобби не из тех, с кем это может случиться, но это так.
Бобби что-то проговорила. Сначала Гарденер не понял; ведь ее голос был не громче шепота.
— Что Бобби?
— Не надо звонить, — повторила Бобби. Она немного набралась сил за это время, но это маленькое усилие утомило ее. На бледном словно восковом лице горели, как в лихорадке, щеки, глаза стали яркими и блестящими, как драгоценные камни — голубые бриллианты или сапфиры. — Нет… Гард, никому!
Она снова рухнула на кушетку. Гарденер повесил трубку и подошел к ней, совсем сбитый с толку. Одно ясно — Бобби нужен врач, и Гард его вызовет… но, именно сейчас, ее возбуждение казалось ему наиболее важным.
— Я здесь, с тобой, — сказал он, беря ее за руку, — если это тебя волнует. Ты тоже со мной Бог знает сколько возилась. Андерсон покачала головой.
— Просто мне надо поспать, — прошептала она. — Поспать… и поесть завтра утром. Отоспаться. Не спала… три дня. Может, четыре…
Гарденер уставился на нее, не зная, что и думать. Он вспомнил как Бобби выглядит: нет повода сомневаться в ее словах.
— Что с тобой стряслось?
И почему? — добавил он про себя. — Снотворное? Колеса? Он отбросил это предположение. Несомненно, Бобби могла без колебаний воспользоваться ими, если бы сочла нужным, но Гарденер прикинул, что даже после трех-четырехдневного голодания человек не тощает на тридцать фунтов. Итак, в последний раз они виделись три недели назад…
— Нет-нет, — сказала Бобби, — никаких наркотиков. Глаза широко раскрыты и блестят. В уголке рта выступила слюна, и она судорожно глотнула. Внезапно Гарденеру показалось, что он уже где-то видел такое же выражение лица… Тоща оно слегка напугало его. Выражение лица точь-в-точь как у Энн. Состарившееся и беспомощное. Когда Бобби закрыла глаза, он отметил, как покраснели ее веки признак полного истощения. Затем она снова открыла глаза и стала прежней Бобби… только совершенно беспомощной.
— Я тут собирался вызвать врача, — сказал Гард, потянувшись к телефону. Ты ужасно выглядишь, Бо.
Тонкая, костлявая рука Бобби вцепилась в его запястье. Она сжала его руку с удивительной силой. Он присмотрелся к Бобби, и хотя она до сих пор выглядела ужасно истощенной и смертельно усталой, но лихорадочный блеск вернулся в ее глаза. Взгляд снова стал пристальным, ясным и разумным.
— Если ты позвонишь кому-нибудь, — проговорила она почти обычным, только слегка дрожащим голосом, — наша дружба на этом закончится, Гард. Я сдержу свое слово. Вызывай скорую помощь, клинику Дерри или хотя бы старого доктора Ворвика из города, и это будет концом наших отношений. Ты больше никогда не переступишь порог моего дома. Эта дверь закроется для тебя.
Гард уставился на Бобби с недоумением и ужасом. В какой-то момент он предположил, что она тронулась умом, он с радостью с этим согласился бы… но она была в здравом уме.
— Бобби, ты… Ты понимаешь, что говоришь?
Она понимала вполне; в этом то и был весь ужас. Она угрожала прекратить их дружбу, если Гарденер не сделает так, как она хочет, она впервые прибегала к такому способу давления на него. Что-то новое появилось в глазах Бобби Андерсон: кажется, сознание того, что их дружба — последнее, что представляет для него ценность в этой жизни.
Изменится ли что-нибудь, если я скажу тебе, как сильно ты стала похожа на свою сестру, Бобби?
Нет, — по ее лицу он видел, что уже ничто не способно изменить ее мнение.
— Ты не представляешь, как плохо ты выглядишь, — закончил он.
— Да, — согласилась Бобби, и тень улыбки показалась на ее губах. — Хотя, могу предположить, поверь уж мне. Твое лицо… лучше любого зеркала. Но, Гард, сон это все, что мне нужно. Сон и…
Глаза снова закрылись, но Бобби приподняла веки с видимым усилием.
— Завтрак, — договорила она, — сон и завтрак.
— Бобби, это далеко не все, что тебе нужно.
— Нет, все, — ее рука не выпускала запястье Гарденера, теперь она снова сжалась. — А еще, мне нужен ты. Слышишь? Я тебя звала…
— Да, — неловко подтвердил Гарденер, — я догадывался.
— Гард… — голос Бобби прервался. В голове у Гарденера все перемешалось. Бобби нужна медицинская помощь… но она сказала, что на этом кончится их дружба…
Она мягко прикоснулась губами к его грязной ладони. Он просто растерялся и уставился вопросительно в ее огромные глаза. Лихорадочный блеск исчез; теперь в них появилось умоляющее выражение.
— Подожди до завтра, — попросила Бобби, — если я к утру не поправлюсь… мне станет значительно лучше. Так ведь?
— Бобби…
— Хорошо? — она сжала его руку, требуя согласия.
— Ну… я подумаю…
— Обещай.
— Обещаю.
Может быть, — мысленно добавил Гарденер. — Только если ты вскочишь на ноги и пустишься вскачь. Только если я встану ночью посмотреть на тебя и увижу, что твои губы яркие, как будто ты ела чернику. Если только ты снова будешь на ногах.
Глупо. Рискованно, трусливо… но мир вообще держится на глупостях. Он вырвался из безжалостного черного урагана, убеждавшего его, что покончить с собой — наилучший выход из того тупика, куда завели его слабость и ничтожность, и уверявшего, что слабость и ничтожность совершенно не свойственны другим людям. Он уже было поддался этому; поверил, что так оно и есть. Еще один шаг — и он бы оказался в темной, холодной воде. Его спасло убеждение, что Бобби в беде (Я звала тебя, и ты слышал, правда?), и теперь он здесь. А теперь, дамы и господа, казалось, он слышит голос Аллена Лиддена, с его характерной интонацией ведущего конкурсов и викторин, самый сложный вопрос. Десять очков, если сможете ответить, почему Джима Гарденера так беспокоит угроза Бобби Андерсон прекратить их дружбу, если Гарденер сам решился покончить жизнь самоубийством? Почему? Никто не знает? Да, удивительно! Впрочем, я тоже не знаю!
— Хорошо, — сказала Бобби. — Большое спасибо. То возбуждение, которое, казалось, зажгло ее изнутри еще минуту назад, сменилось утомлением. Правда, дыхание участилось, и на щеках проступил румянец. По крайней мере, обещание хоть чего-нибудь да стоило.
— Спи, Бобби, — он внимательно следил за всеми переменами в ней. Он очень устал, но можно ведь взбодриться кофе (надо бы сделать пару чашек из запасов Бобби; у нее где-то есть — она угощала его несколько раз, когда он заходил в гости). Теперь он дежурит у постели Бобби. А сколько ночей она провела, присматривая за ним… — Теперь спи, — он мягко высвободил запястье из ее пальцев.
Она медленно подняла веки. Улыбнулась, да так сладостно, что он как бы снова влюбился в нее. Да, она имела над ним определенную власть.
— Совсем… как в старые добрые времена, Гард.
— Да, Бобби. Как в старые добрые времена.
— Люблю тебя.
— И я тебя тоже. Спи.
Она глубоко вздохнула. Гард целых пять минут не мог отойти от нее, любуясь этой улыбкой мадонны; наконец, он решил, что она спит. Однако Бобби снова подняла веки.
— Невероятно, — прошептала она.
— Что? — Гарденер подался вперед. Он сомневался, правильно ли он расслышал.
— То, что оно… то, что оно может делать… то, что оно еще сделает…
Она разговаривает во сне, решил Гарденер, однако встревожился. Властное выражение снова появилось на ее лице. Вернее, не на самом лице, а где-то внутри нее, где-то под кожей.
— Ты должен найти это… Думаю, это как раз для тебя…
— Найти что?
— Посмотри в саду, — ее голос прерывался, — ты заметишь. Мы закончим копать вместе. Увидишь, это решит… все проблемы… Гарденер склонился над ней:
— Что именно, Бобби?
— Сам увидишь, — повторила Бобби и заснула, едва договорив до конца.
2
Гарденер снова двинулся к телефону. Занято. Он попробовал снова, но на полпути передумал; вместо этого он подошел к креслу-качалке. Сначала надо бы осмотреться, подумал он. Осмотреться и попробовать решить, что надо делать и что все это значит.
Сглотнув, он почувствовал боль в горле. Его лихорадило, и, как он подозревал, болезнь уже делала свое дело. Это было уже не просто недомогание; он просто валился с ног.
Невероятно… что это… что оно может сделать…
Он сидел в кресле и размышлял. Надо бы выпить горячего крепкого кофе и принять полдюжины таблеток аспирина. Собьет температуру, на какое-то время снимет озноб и головную боль. Может быть, перестанет клонить в сон.
…Что оно еще сделает…
Гард закрыл глаза, пытаясь разобраться в своих мыслях. Надо собраться с мыслями, вот только бы не заснуть; ему, впрочем, никогда не удавалось заснуть сидя… Сейчас самое время появиться Питеру; пришел бы посмотреть на старого приятеля; как правило, пес вскакивал к Гарду на колени и лизал руки и лицо. Так было всегда. Питер никогда не изменял своим привычкам. Будь я проклят, если засну. Только пять минут, не больше. Нет вреда — нет вины…
Ты должен найти это. Думаю, это как раз для тебя, Гард…
Почти сразу дремота Гарденера перешла в сон, глубокий, как обморок.
3
Шшшшшшшшшш…
Он не спускал глаз со своих лыж: две узкие прямые полоски коричневого дерева скользнули по лыжне; огромная скорость, с которой он несся по снегу, почти загипнотизировала его. Он даже не осознавал, что впал в самогипноз, пока голос, прозвучавший слева, не сказал:
— Есть все-таки одна вещь, которую ты, ублюдок, никогда не удосуживался напомнить твоим дерьмовым коммунистам на антиядерных митингах: за все тридцать лет мирного развития атомной промышленности не было ни одного прокола.
На Теде был свитер грубой вязки и поношенные джинсы. Зависть берет, когда смотришь, как непринужденно и легко он скользит на лыжах. Гарденер, напротив, еле ковылял.
— Сейчас врежешься, — сказал голос справа. Гард оглянулся и увидел Трептрепла. Трептрепл, похоже, начинал разлагаться. Его жирная физиономия, всегда багровевшая от выпивки к концу застолья, теперь обрела оттенок желтовато-серых занавесок, висящих на грязном окне. Мясо начинало отделяться от костей, обвисать; кожа потрескалась. Трептрепл отдавал себе отчет, какое жуткое впечатление он производил на Гарденера. Затронутые тлением губы расползлись в улыбке.
— Так вот, — сказал он, — я, между прочим, умер. И умер, действительно, от сердечного приступа. Несварение здесь ни при чем; желчный пузырь — тоже. Меня прихватило минут через пять после твоего ухода. Вызвали скорую, и санитарам кое-как удалось снова запустить мое сердце. Правда, я все равно отдал концы по дороге в клинику.
Его улыбка стала чем-то напоминать широко раскрытый рот дохлой форели, валяющейся на берегу отравленного озера.
— Я умер, ожидая светофора на Сторроу Драйв, — пояснил Трептрепл.
— Нет, — прошептал Гарденер. Это… Это как раз то, чего он всегда боялся. Вот он — заключительный неотвратимый результат пьянства.
— Да, — настаивал покойник, в то время как они неслись вниз по холму, стремительно приближаясь к деревьям. — Я позвал тебя в гости, напоил и накормил, а ты отплатил за это, убив меня в пьяном споре.
— Пожалуйста… я…
— Что ты? Что ты? — раздалось слева. Пестрые олени на свитере Теда исчезли. Вместо них появились желтые символы — предупреждение о радиоактивном заражении. — Ты ничто, вот что ты! Интересно, что же думают ваши современные луддиты о том, куда деваются все радиоактивные выбросы?
— Ты меня убил, — бубнил Трепл справа, — но ты за все заплатишь. Ты врежешься и разобьешься, Гарденер.
— Ты думаешь, что мы это подцепили в стране Оз? — застонал Тед. Внезапно мокнущие язвы покрыли его лицо. Губы растрескались, вспухли и начали гноиться. Один глаз затянула молочная пленка катаракты. С нарастающим ужасом Гарденер замечал все симптомы последней стадии лучевой болезни.
Желтый рисунок на свитере Теда почернел.
— Ты разобьешься, можешь мне поверить, — угрожал Трептрепл, — разобьешься насмерть.
Гарденер закричал от ужаса; закричал совсем как тогда, когда стрелял в свою жену. Незабываемый оглушительный выстрел… Затем он видел, как Нора медленно заваливается на разделочный столик, прижимая руку к щеке, жестом, выражающим крайнее удивление.
— Бог мой! Я никогда!.. — кровь хлынула сквозь пальцы; тогда-то он сделал отчаянную попытку убедить себя, что это всего лишь кетчуп. — Успокойся, это просто кетчуп. Потом он истошно завопил, так же, как и сейчас.
— Если уж мы затронули эту тему, твоя ответственность за все содеянное закончится на склоне этого холма; помнишь, где ты катался, — кожа на лице Теда трескалась и отваливалась. Волосы выпадали в считанные секунды. Постепенно рот расходился в такой же, как у Трепла, оскал. Теперь, когда ужас дошел до предела, Гарденер заметил, что его лыжи несутся по склону независимо от его желания.
— Ты же знаешь, что тебе не остановить нас. Это никому не удавалось; и не удастся. Как видишь, ядерное оружие тоже вышло из-под контроля. Еще давно… да, где-то с 1939-го, если я не запамятовал. Мы достигли критического объема к 1965-му. Процесс пошел. Скоро все взорвется.
— Нет… Нет…
— Ты высоко поднялся, но чем выше поднимаешься, тем больнее падать, поучал Трепл. — Убийство того, кто тебя принял в своем доме, — худшее из убийств. И теперь ты разобьешься… Разобьешься!..
Как это верно! Он пытается свернуть, но лыжи упрямо несутся к деревьям. Теперь он снова увидел старую корявую сосну. Тед и Трептрепл исчезли; его осенило: а что если они и есть Томминокеры, Бобби?
Перед его глазами снова оказалась красная полоска, пересекающая шершавую кору… все ближе, ближе. Он беспомощно несется прямо к дереву… мало-помалу он осознает, что дерево оживает и стремится поглотить его. Остальные деревья, казалось, расступались перед ним, давая дорогу; теперь красная полоска превращалась в контур губной помады, окаймляющий черную, бездонную, гнилую пасть; казалось, он слышал, как завывает ветер, там — внутри, и
4
в этот самый момент он не проснулся, как того следовало ожидать — принято считать, что даже наиболее невероятные сны воспринимаются как реальность, они имеют даже свою потустороннюю логику; однако этот сон был нереален, не мог быть реальным. Просто, на его место пришел другой сон. Так часто случается.
На сей раз ему снилась его старая лыжная передряга — второй раз за день, можете себе представить? Только на этот раз, дерево, в которое он должен был врезаться, превратилось в огромную пасть, намеревавшуюся поглотить его. Он проснулся в старом кресле-качалке, слишком измученный, чтобы заметить, что его горло настолько воспалилось, что, казалось, его натерли наждаком.
Гарденер вспомнил: \"Вроде бы я собирался сварить кофе и принять аспирин. Почему я не сделал это?\" Он хотел встать, но тут Бобби открыла глаза. Должно быть, он еще спит, иначе чем же объяснить зеленоватое свечение, льющееся из глаз Бобби. Гарду вспомнились рентгеновские лучи, исходящие из глаз Супермена в комиксах. Однако свет, льющийся из ее глаз, напоминал зеленоватые болотные огоньки; обычно так светятся светляки в гнилушках… Что-то не так, слишком уж похоже на огни Святого Эльма, возникающие на мачтах в жаркие, влажные ночи.
Бобби медленно села и осмотрелась… перевела взгляд на Гарденера. Он чуть было не сказал ей: \"Пожалуйста, не свети на меня\".
Не вымолвив ни слова, он уставился на свечение в глазах Бобби — в самом центре лучи зеленые, как изумруд, и яркие, как солнечный свет. Лучи слепили глаза; пришлось зажмуриться. Он попытался заслонить глаза рукой, но рука словно онемела. \"Будет ожог, — решил он, — обязательно будет, в течение нескольких дней проявляются результаты облучения; сначала кажется, что это просто прыщи и что они скоро пройдут, но это первые признаки лучевой болезни, так что со временем они только прогрессируют…\"
В его ушах снова раздался голос Трепла как отголосок прошлого сна, но теперь в его голосе звучало торжество: \"Я ведь знал, что погибнешь, Гарденер!\"
Свет коснулся его… словно омыл. Даже через зажмуренные веки он видел свет, казалось, даже темнота засветилась зеленым. Однако во сне мы не чувствуем боль; здесь ее тоже не было. Яркое зеленое свечение не было ни горячим, ни холодным. Вообще никаким. Кроме…
Горло.
Оно уже не болит.
Затем он услышал вполне ясно и разборчиво: \"Снижены цены! Не упустите шанс! Кредит для всякого! Подлокотники! Надувные матрацы! Гостиная\".
Снова эти загадочные голоса. Только ушли — и появились снова.
Например, как боль в горле.
И зеленый свет тоже исчез.
Гарденер открыл глаза… осторожно.
Бобби лежала на кушетке, глаза закрыты, крепко спит… Все так, как было. Так что же с зеленым свечением? Бог мой!
Он снова уселся в кресло. Сглотнул. Не больно. Лихорадка почти прошла.
Кофе и аспирин, решил Гарденер. Ты же собирался принять его, помнишь?
Да я уверен, что сидел в кресле, и только, подумал Гарденер, но ведь во сне-то никто не принимает кофе с аспирином. Я, наверно, принял это, когда проснулся.
Гард, ты спал.
Но этого не может быть. Наяву люди не видят зеленое свечение, излечивающее ангину и лихорадку. Во сне — да, наяву — нет.
Он скрестил руки на груди и снова задремал. Он и сам не знал — во сне или наяву он провел остаток ночи.
5
Когда Гарденер проснулся, яркий солнечный свет бил ему в лицо из распахнутого окна. Все тело жутко затекло, так что, встав на ноги, он застонал. Четверть девятого.
Он взглянул на Бобби, боясь увидеть, что она мертва. Однако она так глубоко и сладко спала, что действительно казалась мертвой. Кто угодно ошибся бы. Только грудь медленно поднималась и опускалась. Гарденер прикинул, что она делает не больше шести вдохов в минуту.
Правда, выглядела она лучше — незначительно, но все же лучше, чем та тень, что встретила его вчера вечером.
Сомневаюсь, буду ли я выглядеть лучше, подумал он и пошел в ванную комнату Бобби бриться.
Лицо, взглянувшее на него из зеркала, было испуганное, и он отметил с ужасом, что его нос кровоточит снова; немного, но вполне достаточно, чтобы залить верхнюю губу. Он отвернулся от буфета направо к раковине и открыл кран с горячей водой.
По многолетней привычке он подставил лицо под воду. В этой колонке вода всегда грелась так долго, что перед умыванием можно было успеть выпить чашку кофе и выкурить сигарету. И это было неплохо.
Ай!
Вскрикнув, он отдернул руку от воды.
Гарденер приблизил ошпаренную руку ко рту и смотрел, как вода вытекает из крана. Низко висящее на задней стенке комнаты зеркало уже запотело. Он отодвинулся, повернул ручку крана, заткнул раковину, налил немного горячей воды, добавил побольше холодной. Подушечка большого пальца левой руки немножко покраснела.
Он открыл шкафчик и перебрал вещи, пока не нашел бутылочку валиума с этикеткой, на которой стояла его собственная фамилия. Если состояние улучшается со временем, то это должно быть значительное улучшение, подумал он. Все еще полная. Что бы Бобби ни использовала, это наверняка было нечто противоположное валиуму.
Но этого он тоже не хотел. Ему нужно было то, что находилось за лекарством, если оно там было…
И — есть!
Он вытащил обоюдоострую бритву и пачку лезвий. И с грустью увидел слой пыли на бритве — она была здесь с тех пор, как он брился по утрам при Бобби. По крайней мере, хоть не выбросила, подумал он. Это было бы еще хуже, чем пыль.
Бритье улучшило его настроение. Он остановился на этом. Сконцентрировался, пока его мысли бежали своим чередом.
Он закончил, поставил позади валиума все принадлежности для бритья и вытерся. Затем он взглянул задумчиво на кран с красной шишечкой на конце и решил спуститься в подвал взглянуть, как она усовершенствовала титан.
Он прошел на кухню, подумал, что действительно хорошо себя чувствует, особенно сейчас, когда боль в спине и шее от проведенной ночи в кресле-качалке у Бобби начала уходить. Мы, похоже, не из тех ребят, что запросто засыпают сидя — он слегка усмехнулся над собой. Ты, пожалуй, лучше сечешь в кипятильниках, дружок, так?
Но это были еще цветочки по сравнению со вчерашними насмешками над самим собой. Единственное, что он постоянно забывал в угаре похмелья и чудовищной депрессии после выпивки, было ощущение возрождения, которое приходило после. Вы могли проснуться однажды, понимая, что вы не запустили яда в систему ни вчера… ни неделю… ни даже целый месяц назад и чувствуете себя действительно хорошо.
То, чего он боялся — приступ гриппа или даже пневмонии, тоже ушло. Горло уже не болело, нос не заложен, нет лихорадки.
Одному Богу было известно, что он был отличной мишенью для инфекции, после того как он восемь дней беспробудно пил и провел ночь в жутких условиях и наконец прихромал обратно в Мэн босиком в шторм. Но все это прошло за ночь. Иногда и Бог был благосклонным.
Он помедлил посреди кухни. Его улыбка медленно сползла, и появилось мгновенное чувство легкого беспокойства — вернулись фрагменты сна
(радиопередача вечером… Что-то заставило его выздороветь к утру)
и затем исчезло снова, побледнело. Он забыл это, довольный тем, что чувствует себя хорошо и Бобби выглядит все лучше и лучше. Если Бобби не встанет в десять, то самое позднее пол-одиннадцатого он разбудит ее. Если Бобби почувствует себя лучше, и заговорит более разумно, то отлично. Они смогут обсудить, что это там случилось с ней (что-то действительно случилось, Гарденер думал, находясь в рассеянном любопытстве, получила ли она какие-нибудь ужасные известия из дома… бюллетень, что несомненно должна была послать сестра Энн). Они бы вышли прогуляться… Даже если бы она все еще немного походила на еле двигающуюся Бобби Андерсон, что приветствовала его прошлым вечером. Гарденер собирался позвать врача, хотела этого Бобби или нет.
Он открыл дверь подвала и нащупал рычаг старого медного выключателя на стене. Он сам прикреплял его. Выключатель был тот же. Света не было.
Вместо жиденькой струйки света от двух 6-ваттных лампочек, что с незапамятных времен составляли единственный источник света у Бобби в подвале, в помещение хлынул поток яркого белого света. Это выглядело, как огни, в отделе магазина. Гарденер пошел вниз, пытаясь нащупать расхлябанные перила, но Обнаружил толстые и прочные вместо старых. Они были прочно прикреплены к стене латунной арматурой. Некоторые ступеньки, которые определенно разболтались, тоже были заменены.
Гарденер достиг самого низа и огляделся вокруг. Его потрясли неожиданно сильные ощущения — это был почти шок. Слегка пахло плесенью.
Она похожа на женщину на грани истощения, кроме шуток. Ходит по зазубренному краю. Она не могла точно вспомнить, когда она спала последний раз. Неудивительно. Я слышал о домашних усовершенствованиях, но это смешно. Она не могла это все сделать, хотя… Все-таки могла? Конечно, нет.
Но Гарденер подозревал, что она все-таки это каким-то образом сделала.
Если бы Гарденер проснулся здесь, как на волнорезе, забыв о прошлом, он мог бы и не понять, что находится в подвале Бобби, несмотря на то, что был здесь когда-то ранее. Только разум ему подсказывал, что это так, потому что он пришел сюда из кухни Бобби.
Затхлый запах не исчез совершенно, но уменьшился. Грязный пол подвала был чистым и опрятным.
Это следовало сделать, если вы планируете проводить много времени в подвале. Андерсон заменила старую землю и увлажнила пол. Гарденер полагал, что именно поэтому здесь такой влажный воздух.
Освещение было подвешено над головой. Арматура свисала со старых брусьев, рядом с цепями и множеством другой латунной арматуры. Они светились в темноте. Кроме того, были приспособления и на рабочем столе, все по парам, все блестело ярко. Гарденер подумал: как в операционной. Он прошелся взглядом по столу. Новому рабочему столу Бобби.
У Андерсон всегда был обычный кухонный стол, покрытый грязной бумагой. Он освещался рабочей лампой и был завален инструментами, многие из которых были в очень скверном состоянии, и пластмассовыми коробками со скрепками, болтами и прочей дребеденью. Это была маленькая мастерская женщины, которая не была спецом по части мелкого домашнего ремонта.
Теперь старый кухонный стол был убран и заменен тремя длинными светлыми столами, на которых обычно раскладывают печенье во время церковных распродаж. Столы были поставлены вдоль левой стороны подвала от стены до стены, как бы составляя один длинный стол.
Здесь было различное оборудование, инструменты и отдельные мотки проволоки — толстой и тонкой, кофейные коробки, полные штифтов, скоб, крюков, задвижек, скрепок — дюжинами каждый предмет. Или сотнями.
Затем еще были батарейки.
Под столом лежали картонки с огромными коллекциями батареек долгоживущих, все в своих коробках: девятивольтовые, пальчиковые, плоские, самые разные. Сколько же сотен долларов стоит все это, подумал Гарденер. И еще сколько-то разбросано на полу.
Какого, собственно, черта…
Изумленный, он шел вдоль стола, словно человек, оценивающий товары и решающий — брать или не брать. Похоже, Бобби сделала несколько изменений сразу… и Гарденер не был уверен, что понимает, в чем состоят многие из них. Остановившись взглядом на середине стола, Гарденер увидел большую квадратную коробку с панелью, на ней 18 различных кнопок. Возле каждой кнопки надписи названия популярных песен: \"Капли дождя падают мне на голову\", \"Нью-Йорк, Нью-Йорк\", \"Песня Лары\" и т. д. Далее лежала инструкция, которую Гарденер аккуратно взял со стола и прочитал. Единственный и неповторимый звонок с серебристым звуком (сделано в Тайване).
Гарденер не представлял себе, зачем Бобби дверной звонок со встроенными программами различных песен. Неужели ей казалось, что Джо Полсону будет приятно слушать \"Песенку Лары\", когда он с покупками подходит к двери. Но это было еще не все. Гарденер, на худой конец мог бы понять назначение дверного звонка с серебряным звуком, но при чем здесь Бобби? И к тому же, эта вещь размером с маленький чемоданчик, казалось, находится в процессе разработки.
Полдюжины проводков — 4 тонких, 2 потолще, лежали между радио (его инструкция также лежала аккуратно на столе), и разобранным серебристым звонком.
Гарденер смотрел на это какое-то время и затем отвлекся.
Срыв. У нее какой-то странный нервный срыв. В стиле Пат Саммерал.
Здесь было еще что-то, в чем он распознал печь с дополнительным поддувом. Вы прикрепляете ее к дымоходу, и она использует тепло, которое обычно тратится впустую. Это было одно из тех приспособлений, которые Бобби, вероятно, увидела в каталоге или в \"Огаст Трастуорфи Хардуэй Мэгазин\". Раньше она никогда бы по-настоящему этим не заинтересовалась, потому что, купив печь, ей нужно было бы ее использовать.
Но сейчас она купила ее и нашла ей применение. Можете сказать, что это срыв и \"ничего больше\", но если по-настоящему творческий человек трогается умом, то это вряд ли объяснимо словами \"ничего больше\". Сдвиг по фазе вообще малоприятная вещь, но когда крыша едет у кого-то типа Бобби, то выглядит это удивительно. Нет, ты только посмотри на это дерьмо!
Ты этому веришь?
О, да. Я не думаю, что писатели и художники в чем-то лучше нас, или, скажем, более тонки, и таким образом более подвержены нервным срывам. Пожалуй, у художников очень художественные срывы. Что да — то да. Если кто-то не согласен, повторю: взгляните-ка на все это дерьмо!
Наверху был титан, белый цилиндрический бак справа от входной двери подвала. Все было так, но…
Гарденер прошелся, желая посмотреть, как Бобби удалось все так рационально изменить.
Она ударилась в домашние усовершенствования. Она, казалось, не видела разницы между установкой титана и изготовлением дверного звонка. Новые перила. Собранная с пола грязь в подвале. Бог его знает, что еще. И, к слову сказать, Гард, как она освоила всю эту хитрую технологию. Если это обучение по переписке из \"Попьюлар Мехэникс\", то она должна была бы прочесть всю эту ерунду от корки до корки.
Первое удивление в сумасбродной мастерской Бобби начало оборачиваться в тревогу. Неочевидные свидетельства одержимости Бобби, которые он увидел у нее на столе, — слишком аккуратно сложенное оборудование, листы инструкции, прикрепленные за четыре угла — всерьез Встревожили его. И неочевидная мания, проявляющаяся в невозможности различить усовершенствования полезные и бессмысленные (с очевидностью бессмысленные, как был уверен Гарденер).
Что привело его в содрогание, так это сама попытка подумать о той громадной, неконтролируемой энергии, которая была здесь затрачена. Для того, чтобы все это сделать, насколько он смог увидеть, Бобби должна была бы гореть ярче факела. Установлены лампы дневного света, некоторые готовились к установке. Сделано несколько ездок в Огасту, которые были необходимы, чтобы приобрести все это оборудование, металлические изделия и батарейки. Плюс свежая земля вместо старой протухшей. Не забудь это!
Что заставило ее все это проделать?
Гарденер не знал этого, но ему не нравилось представлять Бобби кидающейся здесь взад и вперед, работающей над двумя разными самоделками сразу или над пятью, или над десятью. Образ был очень ярок. Бобби с засученными рукавами рубашки и расстегнутыми верхними тремя пуговицами, капельки пота стекают между ее Маленькими грудями, волосы забраны в небрежный хвост на затылке. Глаза горят, лицо бело, кроме двух алых пятен на щеках. Бобби — похожая на безумную колдунью, осунувшаяся, сваривающая, закручивающая болты, палящая провода, возящаяся в грязи, стоящая на стремянке, изогнувшись, как балерина. Пот течет по лицу, на шее напряглась жилка, когда она навешивает новые лампы. И одновременно с этим — не забудьте — Бобби, устанавливающая титан.
Гарденер притронулся к эмалированной стенке бака и мгновенно отдернул руку. Бак выглядел прежним, но не был таким на самом деле. Он был горяч, как адские угли. Гарденер присел и открыл крышку титана.
Вот тогда-то он и в самом деле приплыл на самый край света.
6
Раньше вода в колонке нагревалась газом, подаваемым под низким давлением через маломощные медные трубы, проложенные за домом.
Газ поступал обычно раз в месяц, подкачиваясь по мере надобности, поэтому резервуары обычно были пусты. Титан был так же бесполезен, как и неэффективен. Две вещи, которые часто сопровождали друг друга. Сейчас Гарденер подумал об этом. Первое, что заметил Гарденер, это было то, что медные трубы не были прикреплены к котлу, они висели свободно и их концы были забиты.
\"Едрена мать! Как же она нагревает воду?\" — задумался он и затем заглянул за крышку, и в какое-то мгновение застыл совершенно. Его разум просветлел окончательно.
Разрозненные, расплывчатые ощущения вернулись. Гарденер взлетел снова, как детский серебристый воздушный шар. Он знал, что испуган. Но это знание было стертым, едва ли важным в сравнении с тем грустным чувством освобождения от себя. Нет, Гард, боже мой, нет — печальный голос плакал в глубине его существа.
Он вспомнил поездку на Фрайбургскую ярмарку, когда он был совсем маленьким, не старше десяти лет. Он пошел к зеркальному лабиринту с матерью, и они потеряли друг друга. Тогда он впервые испытал странное чувство отделения от себя, взлета прочь или вверх над своим физическим телом и физическим (если можно так сказать) сознанием. Он видел свою мать, даже пять матерей, дюжину, сто матерей. Некоторые были маленькими, другие — высокими, некоторые толстыми, другие сухопарыми. И в то же время — пять, дюжину, сто Гардов. Какое-то время он видел отражения, соединяющиеся вместе (свои и матери), достигающие друг друга. Он почти рассеянно ожидал слабого прикосновения, вместо этого — пустой воздух… или другое зеркало.
Ему показалось, что он начал паниковать, но это чувство не было паникой и, насколько он помнил, никто не паниковал выбираясь из лабиринта. Его мать нахмурилась на мгновение, но затем ее лицо разгладилось. И все. Но он чувствовал панику. Как сейчас. Ощущение будто твой собственный мозг проваливается куда-то. Как театральные декорации опускаются в невесомости.
Подожди, Гард, подожди, пока это все закончится.
Он присел на корточки, заглядывая в открытый люк в основании титана и подождал завершения, как он однажды ждал, пока его ноги не приведут к верному выходу из этого ужасного аттракциона на ярмарке.
Вместо удаленного нагревательного элемента было круглое пустое пространство в основании титана. Пустое место было скопищем запутанных проводов — красных, зеленых, голубых, желтых. В центре этой путаницы возвышалась картонка из-под яиц.
В каждой ячейке для яиц находились Щелочные D-элементы — батарейки плюс клеммы. Крошечное воронкообразное приспособление, накрывающее клеммы и все провода, казалось, или начинались, или заканчивались под этой крышкой.
При дальнейшем рассмотрении с чувством, что в общих чертах походило на панику, Гарденер увидел, что показавшиеся ему запутанными провода вовсе не запутаны. Нет. В расположении проводов, входящих и выходящих в воронкообразные крошечки, был строгий порядок — не меньше двух и не больше шести проводков входило и выходило в одни или другие крышечки. Некоторые провода изгибались назад, в воронки, накрывая другие батарейки, но большинство огибало края, поддерживая стороны нагревательного отсека титана. Гарденер догадался, что она выдрала их из корейских электронных игрушек — слишком много дешевых серебряных спаек… Какой-то кошмар. Но, тем не менее, это жуткое скопление как-то работало. Например, титан достаточно быстро нагревал воду до кипения.
В центре отделения, четко по краю картонки в своде проводов, пылал шарик света размером не больше 25-центовой монеты, но на вид яркий, как солнце.
Гарденер машинально прикрыл рукой глаза, чтобы отгородиться от этого адского пламени, которое сияло сквозь белую прочную решетку, отчего его тень отползла далеко по грязному полу к двери.
Жжет, как солнце.
Но вместо желтого это был ослепительно голубовато-белый свет, похожий на цвет сапфира. Пламя пульсировало и слегка трепетало, вдруг замирало, а затем снова дрожало и трепетало: движение пламени было циклично.
Но где же жар? Гарденер почувствовал возвращение к самому себе. Но где же жар?
Он протянул руку и притронулся к гладкой эмалевой поверхности бака — но лишь на секунду. Он отдернул ее, думая о парах воды, льющейся из крана в ванной. В титане была горячая вода, хорошо, но…
Она должна была выкипать и испаряться, брызгать паром на весь подвал. Но этого не происходило, и это было странно… И это было еще полбеды в сравнении с тем, что он не ощущал тепла из люка — совсем. Он должен был обжечь пальцы о кнопку, нажатием которой открывался люк, а когда он был открыт, это крошечное солнце должно было бы обжечь кожу на лице. Итак…
Медленно колеблясь, Гарденер потянулся к титану левой рукой, продолжая правой прикрывать глаза от света. Его губы дрожали, он ожидал ожога.
Он сунул сложенные пальцы в люк и наткнулся на что-то мягкое. Он подумал, что это было немного похоже на то, если бы пальцы натолкнулись на натянутый нейлоновый чулок. Только это сравнение годилось — сначала поддалось, а затем остановило. Пальцы не смогли пройти сквозь это, как они не смогли бы пройти сквозь нейлон.
Но барьера не было. По крайней мере, насколько он видел. Он перестал надавливать, и невидимая мембрана нежно отодвинула его пальцы обратно к люку. Он посмотрел на пальцы. Они дрожали.
Силовое поле. Вид силового поля, которое производило тепло. Господи, я попал в научно-фантастический рассказ из \"Стартлинг Сториз\". Примерно 1947 года, я полагаю. Хотелось бы мне знать, сделал ли я… Если да, то кто написал меня — Вирджил Файлэй, Хане Бок?
Рука задрожала сильнее. Он нащупал маленькую дверцу и захлопнул ее.
…Пройдя сквозь дрожащий поток белого света, он медленно опустил правую руку, но по-прежнему видел отблеск крохотного солнца в зрачках, как бывает, когда в глазах остается остаточное изображение вспышки после того, как она мелькнет перед лицом. Все, что видел Гарденер, это большая зеленая рука в воздухе с яркой эктоплазматической голубизной между пальцами.
Остаточное изображение исчезло. Дрожания не было. Гарденеру никогда в жизни так не хотелось выпить, как сейчас.
7
Он перехватил стаканчик в кухоньке. Бобби не пила много, но всегда держала то, что называлось основным в шкафчике за банками и мисками, — бутылку джина, шотландского виски, бутылку Бурбона, бутылку водки. Гарденер откупорил бурбон (сорт по сниженной цене — просители не выбирают) и налил чуть-чуть в пластиковый стакан и выпил.
Подумал бы лучше, Гард. Ты испытываешь судьбу. Прямо сейчас он бы с удовольствием нагрузился, но ураган отправился куда-то в другое место… по крайней мере, на время. Он налил еще виски в стакан, на мгновение задумался и большую часть вылил в раковину, после чего поставил бутылку на место и добавил воды и ледяных кубиков, превращая жидкость в цивилизованный напиток.
Он подумал, что мальчик на пляже его бы одобрил. Он считал, что сонное спокойствие, которое окружило его, когда он вышел из зеркального лабиринта и которое он опять почувствовал сейчас, предохраняло его от того, чтобы просто лечь на пол и визжать до потери сознания. Тишина — это было то, что надо. А испугало его то, как быстро сознание убедило его, что все эти вещи — это не правда, галлюцинации. Невероятно, но его сознание предположило, что под крышкой титана он увидел всего лишь очень яркую лампочку, например, двухсотваттную.