— …и выспитесь хорошенько. Пока здесь все неясно: либо что-то случится, либо — нет. Если случится, то вам и самой не захочется здесь оставаться. А я, пожалуй, все смогу уладить. Должен уладить, потому как все по моей вине. А если ничего не случится, вы тихо-мирно приедете завтра после обеда. Кругом тишь да благодать. Вот уж Луис-то обрадуется.
— Джад, мне сегодня не уснуть…
— Должны уснуть, — задумчиво произнес он, хотя сам думал точно так же. Наверное, и апостол Петр клялся глаз не сомкнуть в ту ночь, когда Иисуса схватили. Заснул на посту. — Должны уснуть, Рейчел. Все лучше, чем за баранкой задремать да в кювет угодить, да разбиться до смерти на этой самой «прокатной» машине. Подумайте, каково тогда Луису будет? А Элли?
— Скажите же, что происходит?! Скажите — может, и последую вашему совету. Но мне нужно знать!
— Приедете в Ладлоу — сразу домой не заезжайте. Сначала ко мне. И я вам все расскажу! А пока сижу, Луиса поджидаю.
— Ну, скажите же!
— Нет, только не по телефону. Нельзя, Рейчел. Отправляйтесь-ка в Портленд, сосните чуток.
Рейчел помолчала, видно, обдумывая положение.
— Хорошо, Джад. Может, вы и правы. Скажите только одно. Это страшно?
— Как бы ни пришлось, справлюсь, — спокойно ответил Джад. — Не так страшен черт, как его малюют.
На дороге мелькнула огоньками машина, ехала она очень медленно. Джад привстал, всматриваясь, но тут же снова сел: у дома Кридов машина набрала скорость и исчезла из вида.
— Ну, что ж, — вздохнула Рейчел. — Я поняла. Видно, камень на сердце у меня так до конца пути и останется.
— Сбросьте его, милая моя. Пожалуйста, сбросьте. Сберегите силы на завтра, не беспокойтесь, все здесь будет в порядке.
— Так вы обещаете мне все рассказать?
— Обещаю. За бутылочкой пива расскажу все-все.
— Тогда до свидания. До скорого.
— Именно: до скорого. До завтра, Рейчел.
Она не успела и слова сказать, как Джад повесил трубку.
Помнится, в домашней аптечке хранились таблетки кофеина. Но найти их Джаду не удалось. С сожалением он убрал пиво в холодильник, заварил крепкий кофе. Вернулся к окну, уселся и снова стал наблюдать за домом Луиса.
Кофе — равно и беседа с Рейчел — не давали ему уснуть еще с час. Потом он опять начал клевать носом.
НА ПОСТУ НЕ СПЯТ, СТАРИНА! РАЗ УЖ ТЫ СЫГРАЛ НА РУКУ НЕЧИСТОЙ СИЛЕ, РАЗ УЖ ЗАВАРИЛ КАШУ, ТЕБЕ ЕЕ И РАСХЛЕБЫВАТЬ. НА ПОСТУ СПАТЬ НЕЛЬЗЯ!
Он закурил очередную сигарету, глубоко затянулся, закашлялся — тяжело, по-стариковски. Положил сигарету в желобок пепельницы, обеими руками потер глаза. По шоссе пронесся тяжелый многотонный грузовик, слепя фарами, разрезая ветреную, насупившуюся ночь.
Он задремал, но тут же вскинулся, похлопал себя по щекам и ладонью и тыльной стороной руки. В ушах зазвенело. В сердце пробудился страх, вором прокравшийся в святилище.
МЕНЯ КЛОНИТ КО СНУ… БУДТО КТО-ТО ГИПНОТИЗИРУЕТ… ИЛИ ЧТО-ТО… ХОЧЕТ, ЧТОБЫ Я СПАЛ. ПОТОМУ ЧТО СКОРО ЛУИС ВЕРНЕТСЯ, НУТРОМ ЧУЮ. А ЭТА СИЛА НЕ ХОЧЕТ, ЧТОБЫ Я ВМЕШИВАЛСЯ.
— Нет! Ни за что не поддамся! Слышишь! Я покончу со злом. Дело слишком далеко зашло.
Под крышей застонал-завыл ветер, деревья через дорогу замахали ветвями — ни дать ни взять гипнотические пассы. Джаду опять вспомнилась та ветреная ночь шестьдесят лет тому — посиделки вокруг печурки в тесном сарае. Там сейчас огромный мебельный магазин. А в ту ночь друзья проговорили до утра… Нет уже ни Джорджа, ни Рене Мишо. Один он остался. Рене раздавило в лепешку между двух товарных вагонов буйной мартовской ночью в 1939-м. Джордж Чейпин умер от инфаркта в прошлом году. Последний из друзей, тоже дожил до преклонных лет, а в старости все глупеют. Иногда глупость рядится в личину доброты, иногда — гордости, иногда тянет раскрывать прошлые тайны, передавать, так сказать, эстафету, переливать из пустого в порожнее…
ПРИХОДИТ ЕВРЕЙ-ТОРГАШ И ГОВОРИТ: «ТАКИ ЧТО-ТО Я ВАМ ИМЕЮ ПОКАЗАТЬ. ТАКОГО НЕ ВИДЕЛИ. КАРТИНКИ. СМОТРИШЬ: ВРОДЕ, ДЕВУШКИ В КУПАЛЬНИКАХ, ПОТРЕШЬ МОКРОЙ ТРЯПОЧКОЙ, А ОНИ УЖЕ ГОЛЕНЬКИЕ…
Голова у Джада опускалась все ниже… подбородок уже лег на грудь…
…А ВЫСОХНУТ И ЧТО БЫ ВЫ ДУМАЛИ? ОПЯТЬ ОДЕТЫЕ! НО ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЕ…»
Рене увлеченно рассказывает, подавшись вперед, улыбаясь друзьям. Джад держит бутылку, ласково обнимает ее… но пальцы хватают воздух.
Сигарета в пепельнице почти догорела, свесив длинный пепельный хоботок. Но вот он свалился вниз, мелькнула и погасла последняя искра, пепел так и остался клубочком — точно свиток с руническими письменами.
Джад крепко спал.
Он не слышал, как минут через сорок к дому напротив подъехала «хонда» Луиса, и хозяин поставил ее в гараж. Джад не шелохнулся, не пробудился… как и апостол Петр, когда римские легионеры пришли взять под стражу бродягу по имени Иисус.
53
Луис нашел новую катушку с пластырем в шкафчике на кухне, отыскал он и веревку — в гараже, рядом с кучей «зимних» покрышек. Пластырем он скрепил кирку и совок воедино, перевязал еще веревкой с петлей на конце и накинул на плечо.
Итак, инструменты на плече, Гейдж на руках.
Открыв дверцу машины, он с трудом вытащил брезентовый куль. Да, Гейдж много тяжелее Чера. Пока его до индейского могильника дотащишь, семь потов сольет. А там ведь еще землю рыть каменистую, неуступчивую.
Ничего, он справится. Непременно.
Луис Крид вышел из гаража, подумав, зажег фонарь, постоял. Вот здесь кончается асфальт, начинается лужайка, а за ней — тропа на Кошачье кладбище. Хотя ночь выдалась темная, Луис отчетливо видел ее, будто фосфором смазана.
Налетел ветер, взъерошил волосы. На мгновение Луиса охватил давний детский страх перед тьмой. Он снова почувствовал себя слабым, маленьким и беззащитным. Неужто и впрямь войдет в этот черный лес с телом сына на руках, и ветер все настойчивее будет гнать его, а тьма будет все сгущаться. Неужто он осмелится пойти в этот раз один?
НЕ ДУМАЙ ОБ ЭТОМ. ИДИ И ВСЕ.
И Луис пошел.
Через двадцать минут он добрался до Кошачьего кладбища. Руки и ноги дрожали от напряжения. Луис рухнул наземь, спустив тяжелый сверток на колени. Минут двадцать сидел недвижно, отдыхал, иногда задремывая. Но страха больше не чувствовал — его вытеснила усталость.
Наконец снова поднялся на ноги, не особо надеясь одолеть гору валежника. Но нужно попытаться, крутилась неотступная мысль. Ноша, казалось, весила не двадцать килограммов, а все сто.
Странное дело, все, что он испытывал и чувствовал в первый раз, повторилось и сейчас. Нет, не вспомнилось, а именно повторилось. Едва он ступил на нижний поваленный ствол, как его снова охватило безудержное и беспричинное ликование. Усталость не спала, но он ее уже не замечал.
ИДИТЕ ЗА МНОЙ. ИДИТЕ, И НЕ СМОТРИТЕ ПОД НОГИ, ЛУИС. НЕ ОСТАНАВЛИВАЙТЕСЬ И НЕ СМОТРИТЕ ПОД НОГИ. Я ЗНАЮ ПУТЬ, НО ПРОЙТИ ЕГО НУЖНО БЫСТРО И УВЕРЕННО.
Да, именно, быстро и уверенно, как и вытащить жало из шеи сына.
Я ЗНАЮ ПУТЬ.
Но путь-то один, подумал Луис. Либо откроется, либо — нет. Ведь пытался же он однажды в одиночку одолеть гору валежника, и ничего не вышло. Но сейчас шагал по стволам и сучьям быстро и уверенно, как и в прошлый раз, ведомый Джадом. Он лез выше и выше, не глядя под ноги. Но вот остановился — выше только ветер. Играет его волосами, кружит и виляет как по лабиринту.
Чуть подзадержавшись на вершине, Луис поспешил вниз — точно по лестнице сбежал. По спине хлопали кирка с совком. Через минуту он уже стоял на мягкой пружинистой хвое, устилавшей землю, и страшная громада валежника — позади, выше, чем кладбищенская ограда.
Луис шел по тропе, неся на руках сына и вслушивался в стенания ветра, совсем не страшные сейчас. Что ж, самое трудное позади.
54
Рейчел Крид прочитала на дорожном знаке «Портленд, Уэстбрук — 8-й поворот направо», включила заднюю сигнальную фару, тронула машину, в черном небе мелькнула гостиничная неоновая вывеска. Да, ей удалось отдохнуть, поспать. Сбросить необъяснимое и тягостное, не отпускавшее ни на минуту беспокойство. И хоть ненадолго заполнить скорбную пустоту тоски по ушедшему сыну. Как будто разом удалили все зубы. Сперва онемелое бесчувствие (хотя боль выжидала, затаившись, готовая, как кошка, к внезапному броску). Потом онемелость исчезла и, будьте уверены, боли достало сверх всяких ожиданий.
ОН СКАЗАЛ, ЧТО ПРИШЕЛ ПРЕДУПРЕДИТЬ… НО САМ ВМЕШАТЬСЯ НЕ СМОЖЕТ. СКАЗАЛ, ЧТО ОН РЯДОМ С ПАПОЙ, ПОТОМУ ЧТО ТОТ ПРИСУТСТВОВАЛ ПРИ ЕГО ПОСЛЕДНИХ МИНУТАХ, КОГДА ДУША ОТДЕЛЯЛАСЬ ОТ ТЕЛА, вспомнились слова дочери.
ДЖАД ОБО ВСЕМ ЗНАЕТ, НО МОЛЧИТ. ЧТО-ТО НЕЛАДНОЕ ЗАМЫШЛЯЕТСЯ, ВОТ ТОЛЬКО ЧТО? САМОУБИЙСТВО? НЕТ, НА ЛУИСА НЕПОХОЖЕ. НЕ ВЕРЮ. НО ЧТО-ТО ОН НЕ ДОГОВАРИВАЛ, А ТО И ЛГАЛ… ПО ГЛАЗАМ ВИДНО… ДА ПО ВСЕМУ ЛИЦУ, СЛОВНО ОН ХОТЕЛ, ЧТОБ Я ЗАМЕТИЛА ЭТУ ЛОЖЬ И… ПОЛОЖИЛА ЕЙ КОНЕЦ. ПОТОМУ ЧТО ОН БОЯЛСЯ ЧЕГО-ТО… КРЕПКО БОЯЛСЯ…
ЛУИС? БОЯЛСЯ? НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!
Рейчел вдруг резко вывернула руль влево, маленькая машина, взвизгнув шинами, повиновалась, но слишком резко. Не перевернуться бы, мелькнула мысль. Обошлось. Она снова держала путь на север к шоссе № 8, а позади покойно мигали огоньки гостиницы. Появился новый указатель, зловеще поблескивая отраженным светом, он гласил: ВЫЕЗД НА ШОССЕ 12, КУМБЕРЛЕНД, КУМБЕРЛЕНД-ЦЕНТР, ИЕРУСАЛИМСКАЯ ДЕЛЯНКА, ФАЛМУТ, ФАЛМУТ-БЛИЖНИЙ.
Какое странное название: Иерусалимская делянка, подумалось ей. И не очень-то приятное. Приезжайте на Иерусалимскую делянку. Здесь вас ждет покой.
Но ей-то покоя сегодня ночью не видать. Что бы ни советовал Джад, она поедет домой без остановок. Старик все знает, он обещал положить конец (чему?). Но ему уже восемьдесят с гаком, да и жену три месяца как схоронил. Не очень-то верит она в его силы. И зачем только поддалась на уговоры Луиса и уехала! Конечно, противостоять его напору не было сил после смерти Гейджа. Да и на Элли больно смотреть: не расстается с фотографией брата, а лицо все напряглось, скукожилось — бедняжке легче смерч пережить или бомбы с ясного неба. Временами — особенно в бессонные ночи — Рейчел старалась вызвать ненависть к Луису за то, что он оставил ее наедине с горем, даже потакает ее срывам, вместо того чтобы утешить (или хотя бы принять утешение от нее, что не менее важно). Но потуги ее были напрасны. Она очень любила мужа. Он стал так бледен… так насторожен…
Стрелка спидометра застыла у отметки шестьдесят миль. Миля в минуту. До Ладлоу два часа с четвертью. Может, ей удастся обогнать восход.
Она включила радио, нашла местную станцию, без перерыва дававшую рок-н-ролл, прибавила громкость и принялась подпевать. Лишь бы не уснуть за рулем. Но через полчаса станция ушла с диапазона, и пришлось переключаться на более крупную. Рейчел опустила боковое стекло, сразу дохнуло ночной прохладой.
Хоть бы поскорее утро, взмолилась Рейчел.
55
Словно прежний сон цепкой хваткой держал Луиса: он то и дело глядел на сверток, чтобы удостовериться, а не зеленый ли это пластиковый пакет. Ему вспомнилось, как наутро после ночного похода с Джадом он не мог толком восстановить в памяти, что и как они делали. Теперь же все тогдашние чувства ожили, каждым своим нервом он ощущал то же, что и в прошлый раз. Та же тяга приникнуть всей душой к лесу, несомненно, живому, всмотреться: ведь лес что-то говорит ему.
Да, тропа хорошо знакома. Местами она широка, как шоссе, местами — так узка, что приходилось пробираться боком дабы кусты не зацепили его поклажи. Тропа виляла среди величественных, как готические башни, деревьев. Он вдыхал запах смолистой хвои, она похрустывала и под ногами, он не столько слышал, сколько чувствовал это.
Но вот тропа взяла круто вниз, вскорости он угодил ногой в лужу — начинались топкие заросли тростника и еще каких-то безобразных растений с листьями, похожими на лопухи. Как и в прошлый раз, на тропе было светлее, чем вокруг. И воздух словно напоен электричеством.
ДАЛЬШЕ ИДИТЕ, КАК И ПО ВАЛЕЖНИКУ: БЫСТРО И УВЕРЕННО. ДЕРЖИТЕСЬ МЕНЯ И НЕ СМОТРИТЕ ПОД НОГИ.
ДА, РАЗУМЕЕТСЯ… КСТАТИ, А ГДЕ-НИБУДЬ ЕЩЕ В НАШИХ КРАЯХ ТАКИЕ КУСТЫ РАСТУТ? КАК ХОТЬ ОНИ НАЗЫВАЮТСЯ?
НЕВАЖНО, ЛУИС… ДАВАЙТЕ-КА ЛУЧШЕ ПРИБАВИМ ШАГУ.
И Луис пошел дальше, изредка и скоро, поглядывая под ноги, выбирая сухие кочки, взгляд его был устремлен вперед, а ноги почти сами собой выбирали нужный бугорок. ВЕРА ПРИНИМАЕТ СИЛУ ЗЕМНОГО ПРИТЯЖЕНИЯ КАК ДАННОСТЬ, вспомнилось ему, нет, не из курса теологии или философии. Фразу эту обронил как-то в конце урока его школьный преподаватель физкультуры, и Луис ее не забыл.
Так и он сам: принимает как данность чудодейственную силу индейского могильника воскрешать из мертвых и без оглядки спешит по Божкиной топи. Теперь окрест все заметно оживилось. В камышах резко и сердито перекликались птицы. Да уж, гостеприимства ждать не приходится. Изредка подавала голос лягушка — точно давилась нескончаемой резинкой. Не пройдя и двадцати шагов, Луис вдруг подвергся атаке: что-то темное налетело… может, летучая мышь?
Снова белесый туман пополз по земле, укутал ступни, колени, точно саваном накрыл все тело. Да, здесь определенно светлее, и чувствуется какая-то пульсация — точно бьется огромное сердце. Никогда еще не ощущал Луис природу, как живую, могучую силу… как неделимую сущность. Да, топь жила своей жизнью, но отнюдь не музыка наполняла ее. Луис не смог бы объяснить суть и первопричину этой жизни. Он чувствовал лишь, что всякого можно ждать от этого заряженного силой места, где он, человек, ощущал свою ничтожность и смертность.
А вот и тот же звук, что поразил Луиса еще тогда, осенью: высокий, истерический хохот, переходящий в плач. Смолк. Снова разорвал тишину истошным воплем, от чего у Луиса кровь застыла в жилах. Белесый туман все наползал и наползал. Жуткий хохот стих, растворился в стенаниях ветра, хотя порывов Луис не ощущал. Если бы ветер пробрался в лес, он разорвал бы туман в клочья и, как знать, какая бы картина открылась Луису, может, самая непривлекательная.
ВЫ УСЛЫШИТЕ КРИКИ, СТОНЫ, НО ЭТО ЛИШЬ ГАГАРЫ.
— Гагары! — произнес вслух Луис, не узнав собственного голоса, глухого и нетвердого. Но — насмешливого. Слава Богу, чувство юмора не изменило ему.
Немного постояв, он двинулся дальше. Словно в наказание за краткий отдых он тут же оступился, нога провалилась, и он едва не оставил ботинок в цепкой грязи под слоем воды.
Снова раздался неистовый стон — на этот раз слева. И почти сразу — за спиной, за самой спиной. Обернись Луис, и кажется, увидит мертвенно-бледный лик, вурдалачий оскал, огненный взгляд… Но Луис не оглядывался, не замедлял шаг, смотрел только вперед.
Вдруг белесый туман потемнел, и Луис увидел прямо перед собой возникшую из ниоткуда страшную, ухмыляющуюся злорадную морду. Узкие щелочки глаз (совсем как на классических китайских рисунках) изливали желто-грязный огонь. Нижняя губа отторбучена, видны бурые пеньки зубов. Но поразительнее всего уши… впрочем, это вовсе и не уши, а извитые рога. Совсем не такие, как рисуют у дьявола, скорее они напоминают бараньи.
Страшная, маячившая перед самым Луисовым носом голова, казалось, говорила… или просто ухмылялась? Двигались губы, но нижняя так и не возвращалась в обычное положение. Вены на лбу набухли и почернели. Ноздри раздувались, голова дышала, жила, исторгая белый пар.
Когда голова оказалась перед самым лицом Луиса, изо рта у нее вывалился длинный и острый, табачного цвета язык, весь в подвижных чешуйках, вот одна приподнялась словно дверца люка, выпустив осклизлого белого червяка. Конец языка приходился вровень с кадыком, будь у головы шея. Страшная морда осклабилась. Она смеялась!
Прижав к груди Гейджа, будто пытаясь защитить, Луис хотел было прибавить шаг, но ноги не слушались, скользили по мокрым кочкам.
ВЫ МОЖЕТЕ УВИДЕТЬ БЛУЖДАЮЩИЕ ОГОНЬКИ, ТЕ, ЧТО МЕРЕЩАТСЯ МОРЯКАМ. ОНИ МОГУТ ПРИНИМАТЬ РАЗНЫЕ ОЧЕРТАНИЯ, НО НЕ ОБРАЩАЙТЕ ВНИМАНИЯ. ЕСЛИ УЖ СТАНУТ ДОКУЧАТЬ, ОТВЕРНИТЕСЬ.
Спокойный голос Джада и сейчас придал Луису уверенности. И он опять зашагал вперед, спотыкаясь поначалу, но потом все тверже и тверже. Отворачиваться от мерзкого видения он и не думал. Похоже, страшная морда (или только игра воображения и мглистого тумана?) все время держалась на одном и том же расстоянии от Луиса. А через несколько секунд или минут и вовсе растаяла в белой пелене.
ЭТО УЖ СОВСЕМ НЕ БЛУЖДАЮЩИЙ ОГОНЕК!
Это нечто совсем-совсем другое. Видно, место здешнее кишмя кишит злыми духами. Куда ни посмотри, непременно увидишь нечто, от чего волосы дыбом. Нет, лучше о таком не думать. Нельзя думать, нельзя…
Что-то огромное двигалось по лесу.
Луис застыл на месте, прислушался. Не спрятаться, не убежать. Рот у Луиса раззявился, словно враз отказали челюстные мышцы.
Такого звука — всепоглощающего, ЖИВОГО — он в жизни не слыхивал. Все ближе и ближе трещат сучья под исполинскими ногами, сотрясается зыбкая земля. Луис завыл, охваченный неизъяснимым ужасом.
ГОСПОДИ, БОЖЕ МОЙ, ЧТО ЖЕ ЭТО ТАКОЕ? ЧТО ТАМ ГРЯДЕТ В ТУМАНЕ?
Он еще сильнее прижал Гейджа к груди. А ведь вся живность окрест вдруг примолкла, невольно отметил Луис. А влажный, тяжелый воздух вдруг напитался тошнотворным зловонием, словно гниет, разлагается в тепле огромный окорок.
Огромный. Кто же это такой шагает по лесу?
Луис поднял искаженное страхом лицо, повел взглядом по небу, точно следя за летящей ракетой. Огромные, тяжелые шаги уже совсем рядом, вот заскрипело-затрещало и свалилось дерево — не отдельный сук а целое дерево! — поблизости.
И тут Луис увидел: белый туман, казалось, сгустился, сделался цвета сланца. И сгусток этот, метров двадцать в высоту, двигался на Луиса. Нет, не призрак, не бесплотная тень. Луис чувствовал взвихрения воздуха от быстрого исполинского шага, слышал тяжелую поступь и чавканье грязи. На мгновение ему даже почудились в вышине две огненные точки, два горящих глаза.
Исполин прошагал мимо. Вот нерешительно подала голос птичка в кустах, ответила другая, в их беседу тут же встряла третья, четвертая подхватила разговор, пятая, шестая… и вот уже гомонит весь лес. А шаги исполина все дальше, все тише. Он уходит на север, медленно, но твердо шагая (от этой твердости и неотвратимости и зашлось сердце у Луиса). Все дальше… все тише… Вот шаги стихли совсем.
Луис наконец двинулся дальше. Плечи и спину сковала усталость. С головы до пят он был в поту, точно в исподнем. Юные комары — предвестники лета — облепили его и принялись за поздний ужин.
ТАК ЭТО Ж ВЕНДИГО! ГОСПОДИ! Я ПОВСТРЕЧАЛСЯ С ВЕНДИГО, ЗЛЫМ ДУХОМ СЕВЕРА. К КОМУ ПРИКОСНЕТСЯ ОН, ТОТ СТАНОВИТСЯ ЛЮДОЕДОМ. И ВОТ Я ЧУТЬ ЛИ НЕ НОС К НОСУ СТОЛКНУЛСЯ С НИМ.
Он пытался урезонить себя, как и Джад, твердил, что все виденное и слышанное за Кошачьим кладбищем — всего лишь гагары, всего лишь блуждающие огни, всего лишь страхи, порождающие истории одна мрачнее другой. Пусть. Все что угодно, любая живая, прыгающая или ползающая тварь. Пусть будет Господь Бог, воскресное утро, улыбчивый священник в ослепительно белом стихаре… Пусть только никогда не являются Луису все ужасы и кошмары — обитатели обратной, темной стороны мироздания.
Топи кончились. Путь преградило поваленное дерево, зеленая крона казалась в редеющем тумане щеткой из перьев, оброненной домоуправительницей великана.
Дерево было переломлено, расщеплено у основания совсем недавно, на изломе еще сочился сок, теплый, живой. На ощупь перебравшись через него, Луис увидел огромную вмятину — на деле, яму, из которой не сразу и выберешься — кусты безжалостно втоптаны в землю. Неужели это след одной только ноги?! Нет, не верю, не может быть! Луис даже не осмелился обернуться, может, приметил бы и другие следы. Он упрямо шел и шел, обливаясь холодным потом. Во рту пересохло, сердце отчаянно колотилось.
Под ногами перестала хлюпать грязь. Вскорости зашуршала хвоя. Потом он почувствовал твердую, каменистую почву. Значит, путь его близится к концу.
Тропа пошла в гору. Луис пребольно оцарапал ногу о какой-то выступ. Нет, это не просто камень. Он неловко выпростал руку, затекшую от тяжелой ноши, пощупал.
ЗДЕСЬ СТУПЕНЬКИ. ВЫБИТЫЕ В СКАЛЕ, СТУПАЙТЕ ЗА МНОЙ. ДОБЕРЕМСЯ ДО ВЕРШИНЫ, И МЫ НА МЕСТЕ.
Луис стал карабкаться вверх, снова его охватила беспричинная легкая радость. Механически отсчитывая ступеньки, он поднимался все выше, к стихии колючего, холодного ветра. Казалось, ветер разъярился пуще прежнего: он рвал одежду, оглушительно хлопал свободным краем брезента — точно бил в парус.
Луис задрал голову и увидел безумно-бесконечную россыпь звезд. Отдельных созвездий не приметить, и он опустил взгляд. Опять в душу вползла тревога. Перед ним — скала, неровная, где выщербленная, где уступчатая, и воображение дорисовало силуэты и барельефы: вон вроде корабль, а вон — барсучья морда, неподалеку — будто суровое лицо под капюшоном. А ступени зато ровнехоньки.
Луис взобрался на вершину, остановился, свесив голову на грудь, чтобы быстрее отдышаться. Легкие — как в тисках, а в боку что-то колет огромной занозой.
В стремительном, порывистом танце ветер закружил, закрутил его волосы, рыкнул страшным драконом в ухо.
Ночь выдалась светлее, чем в прошлый раз. То ли туч тогда нагнало, то ли он не смотрел по сторонам. Не все ли равно?
Но сейчас светло, и ему видно. Видно то, от чего побежали мурашки по спине.
Как все похоже на Кошачье кладбище и на гору валежника!
НЕ ПРИТВОРЯЙСЯ. ТЫ ВСЕ ПРЕКРАСНО ЗНАЛ. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ДОГАДЫВАЛСЯ ИЛИ МОГ ПРЕДВИДЕТЬ: НЕСПРОСТА МОГИЛКИ РАСПОЛОЖЕНЫ ПО КРУГУ, ВЕДЬ ОНИ ПОВТОРЯЮТ СИМВОЛ, СПИРАЛЬ…
Он стоял на вершине могильника, подставив лицо свету звезд и мраку ночи. Ведь здесь тоже можно угадать огромную спираль, словно пунктиром намеченную сложенными из камней пирамидками. Только собственно пирамидок уже нет. Каждая разверста и из-под нее тщится выбраться на волю некогда похороненная тварь. Пирамидки развалились, но очертания спирали проступили отчетливее.
ВИДЕЛ ЛИ КТО-НИБУДЬ ЭТО С ВЫСОТЫ? Луису вспомнились огромные наскальные рисунки какого-то индейского племени в Андах. ВИДЕЛ ЛИ КТО-НИБУДЬ ЭТО С ВЫСОТЫ? И ЕСЛИ ВИДЕЛ, ЧТО ЕМУ ПОДУМАЛОСЬ?
Он опустился на колени, положил тело сына и облегченно вздохнул, скорее даже простонал.
Мысль вновь обретала четкость и ясность. Перочинным ножом взрезал пластырь, скреплявший кирку и совок, лязгнув, они упали наземь. Луис рухнул следом, раскинув руки и ноги, бездумно уставился на звезды.
ЧТО ЖЕ ПОВСТРЕЧАЛОСЬ МНЕ В ЛЕСУ? АХ, ЛУИС, ЛУИС, НЕУЖТО ТЫ И ВПРЯМЬ ВЕРИШЬ, БУДТО ЧТО-ТО ВЫЙДЕТ ИЗ ЭТОЙ ДРАМЫ, КОТОРУЮ ТЫ РАЗЫГРЫВАЕШЬ? С ТАКИМИ-ТО ДЕЙСТВУЮЩИМИ ЛИЦАМИ?
Но отступать поздно, и Луис это понимал. Он все еще пытался разубедить себя: А ВДРУГ ВСЕ ОБРАЗУЕТСЯ? РИСК — ДЕЛО БЛАГОРОДНОЕ, А ЗДЕСЬ РИСК ПРОДИКТОВАН ЛЮБОВЬЮ. ДА И СЛУЧИСЬ ЧТО… ПЛОХОЕ… НИКТО, КРОМЕ МЕНЯ, НЕ УЗНАЕТ. Я СО ВСЕМ И ПОКОНЧУ. ВЕДЬ У МЕНЯ В ЧЕМОДАНЧИКЕ (НЕ В ТОМ, ЧТО НА КУХНЕ, А В ТОМ, ЧТО В ВАННОЙ КОМНАТЕ, Я ЕГО ЕЩЕ ПРОСИЛ ПРИНЕСТИ, КОГДА У НОРМЫ СЕРДЦЕ СДАЛО) ЕСТЬ ВСЕ НЕОБХОДИМОЕ… ШПРИЦЫ…
Мысли его затмились бессловесной, но истовой молитвой. Приподнявшись, но не вставая с колен, Луис взялся за кирку и начал ковырять землю. Всякий раз, ударяя по твердому грунту, он подавался вперед, едва не падая, как древний римлянин на собственный меч. Мало-помалу ямка росла и вглубь и вширь. Он руками выбирал камни и отбрасывал в сторону, не очищая от налипшей земли. Но кое-какие складывал рядом — для пирамидки.
56
Рейчел хлопала себя по щекам, пока они не начали гореть. И все равно ее клонило ко сну. Вскинувшись в очередной раз, она убедилась, что едет в районе Питсфилда — одна-одинешенька на шоссе. Ей померещилось, будто десятки блестящих, безжалостных глаз вперились в нее, мигая холодными искорками, грозя пожрать.
Нет, это всего лишь огоньки рефлекторов на разделительной полосе, куда спросонья Рейчел завела машину. Пришлось выруливать влево. Взвизгнули шины, что-то скрежетнуло — наверное, машина зацепила один из рефлекторов. Сердце запрыгало в груди, вырываясь из теснины ребер, перед глазами замелькали серебряные мушки. Они то увеличивались, то уменьшались — в такт пульсу. Однако несмотря на страх (ведь она чуть не выехала на встречную полосу!), на громкоголосую песню по радио, она снова окуналась в дремоту.
Странные мысли лезли в голову. «Наверное, ум за разум зашел», — пробормотала Рейчел под аккомпанемент рок-н-ролла. Она хотела было рассмеяться, но не получилось. Потому что пришедшая в голову мысль сейчас, в разгар ночи, вдруг обрела жутковатую достоверность. Рейчел казалось, что она — Дюймовочка, попавшая в середину рогатки там, где резинка. Резинка натягивается, не пускает дальше, гасит усилия слабой девочки… и кто же победит… какая сила возобладает… чему равно противодействие… надо вспомнить физику… НЕ ЛЕЗЬ… тело в состоянии покоя… ПОКОЙНОЕ ТЕЛО, НАПРИМЕР, ЕЕ СЫНА… а если дать ему импульс…
На этот раз шины отчаянно мяукнули, машину потащило на обочину, ударило о заградительные столбики. Руль вдруг перестал слушаться. Рейчел изо всех сил затормозила и расплакалась. Ведь она заснула! Не просто забылась на мгновение, а заснула, ей даже снился сон… а машина мчалась со скоростью девяносто километров в час. Не будь ограждения… или случись ей въехать в большой столб…
Она поставила машину в стороне, закрыла лицо руками и заплакала еще горше. Ее снедали страх и недоумение.
ЧТО, ЧТО МЕШАЕТ МНЕ, НЕ ПУСКАЕТ К МУЖУ?
Собравшись с силами, поехала дальше. Вроде с рулем все в порядке, хотя завтра, когда будет сдавать машину прокатной фирме, неприятного разговора не избежать.
Ничего, НЕ БЕДА. СЕЙЧАС ГЛАВНОЕ — НЕ СПЕШИТЬ. ПЕРВЫМ ДЕЛОМ ВЫПЬЮ КОФЕ.
Увидев поворот на Питсфилд, Рейчел свернула и уже километра через два увидела яркие огни заправочной станции, услышала порыкивание моторов. Пополнила бак с горючим («ЭХ, КТО-ТО крепко к вам приложился!» — чуть ли не с восхищением заметил служащий), зашла в кафе, где пахло растопленным салом и… благословенным, крепким кофе.
Рейчел выпила три чашки подряд, как лекарство. В крепкий черный кофе она добавила очень много сахара. У стойки бара и за отгороженными столиками сидели шоферюги, они напропалую заигрывали с официантками, а те лишь устало посматривали на них — так смотрят сестры-сиделки на тяжелобольных, и на лицах у них играли мертвенные блики неоновых огней.
Рейчел расплатилась, вернулась к машине. Она не заводилась. За поворотом ключа зажигания следовал лишь щелчок.
Рейчел в бессильной ярости принялась молотить кулаками по рулю. Несомненно, какая-то сила хочет задержать ее. С чего бы это не завестись почти новой машине, не проехавшей и пяти тысяч миль. Но она не заводилась, и все тут. И, видно, сидеть Рейчел в этом Питсфилде, хотя до дома рукой подать.
Она прислушалась к отъезжавшим грузовикам. И вдруг безжалостная мысль ударила молнией: а ведь среди них был и грузовик, лишивший жизни ее сына. Только заправившись, наверное, не покряхтывал, а довольно похрюкивал. Рейчел уронила голову и заплакала.
57
Луис запнулся обо что-то и растянулся на земле. Ему вдруг почудилось, что он не сможет подняться — не хватит сил — так и будет лежать, слушая разноголосицу квакшей на Божкиной топи далеко позади и не более стройный хор стонущих, натруженных мышц в собственном теле. Будет лежать, пока не уснет. Или умрет. Последнее более вероятно.
Как в полусне помнил он, что сунул брезентовый сверток в вырытую яму, закидал землей — прямо голыми руками. Кажется, даже пирамидку выстроил, все честь по чести…
А что было дальше, он почти не помнил. Наверное, спустился по ступеням на землю, иначе как бы он здесь оказался? А, собственно, где это — здесь? Он огляделся: вокруг старые сосны, значит, недалеко и гора валежника. Выходит, он прошагал всю Божкину топь и не заметил? Все может быть.
ХВАТИТ. ДАЛЬШЕ НЕ ПОЙДУ. УСНУ ЗДЕСЬ.
Но тотчас же поднялся — его подгоняла малоутешительная мысль. Останься он здесь, и лесное исполинское чудище непременно найдет его, как знать, вдруг оно сейчас ищет-рыщет по лесу?
Он провел рукой по лицу и с оторопелым удивлением увидел на ладони кровь. И когда это нос начал кровоточить?
— Да плевать мне сто раз! — пробормотал он и принялся без особого рвения нашаривать кирку с совком.
Минут через десять ходьбы показалась гора валежника. Кое-как, спотыкаясь, он одолел ее и был уже почти на земле, как вдруг, не удержавшись, взглянул вниз. Сразу же под ногой хрустнула ветка (предупреждал ведь Джад: «Под ноги не смотрите»), качнулась другая, и Луис ногами вперед полетел наземь. Упал он тяжело, сбив дыхание.
ЧЕРТ ПОДЕРИ! НА ВТОРОМ КЛАДБИЩЕ ОКАЗЫВАЮСЬ. НЕ МНОГОВАТО ЛИ ЗА ОДНУ НОЧЬ?
Он снова принялся шарить в поисках своих орудий. Ага, вот они. Осмотрелся, благо светила луна. Рядом покоится ДЫМОК, тот КОТОРЫЙ БЫЛ ПАСЛУШНЫЙ, устало вспомнил Луис. И ЕЩЕ ТРИКСИ. Ее задавило на шоссе. Ветер не унимался, неподалеку лязгала жестянка о жестянку. Наверное, память об умершем любимце увековечена на бывшей консервной банке, разрезанной и выпрямленной в длинную полосу — нелегко пришлось отцу какого-нибудь безутешного малыша — и прибитую к колышку. И к Луису вдруг вернулись былые страхи. Но он слишком устал, и ни былой дурноты, ни бешеного сердца не почувствовал. Все: дело сделано. А равномерное лязганье во тьме словно оповестило об этом. Он миновал могилу МАРТЫ, НАШЕЙ ЛЮБИМОЙ КРОЛЬЧИХИ, умерла 1 марта 1965-го, следом за ней — холмик, под которым покоился ГЕН. ПАТТОН, перешагнул корявую доску, указующую последнее пристанище ПОЛИНЕЗИИ. Лязганье, похоже, сделалось громче. Луис остановился, пригляделся. В землю воткнут жестяной прямоугольник, на котором при свете луны Луис разобрал: РИНГО, НАШ ХОМЯЧОК. 1964-1965. Полоска жести на углу держалась, что называется, на честном слове и при каждом порыве ветра билась об арку «ворот». Луис нагнулся, чтобы поправить жестянку и застыл… волосы зашевелились на темени.
Что-то или кто-то возился по ту сторону завала.
Звуки были тихие: шорох хвои, скрип ветки, шелест кустов.
— Гейдж, это ты? — хрипло позвал Луис.
От одного вопроса волосам впору встать дыбом: ночью взрослый мужчина кличет своего мертвого сына. Луиса забила крупная дрожь — не унять. Словно предсмертные конвульсии.
— Гейдж, это ты?
Звук его голоса растворился во тьме.
НЕТ, ЕЩЕ РАНО. НЕ СПРАШИВАЙ, ОТКУДА Я ЗНАЮ. ЗНАЮ — И ВСЕ ТУТ. ЭТО НЕ ГЕЙДЖ. ЭТО… ЧТО-ТО ИНОЕ.
Ему вспомнились слова Элли: ОН СКАЗАЛ: «ЛАЗАРЬ, ИДИ ВОН!» ЕСЛИ Б ОН ИМЯ НЕ НАЗВАЛ, МОЖЕТ, ВСЕ КЛАДБИЩЕ БЫ ОЖИЛО.
Снова раздался шорох по ту сторону завала. По ту сторону барьера. Слышно даже за порывами ветра. Будто подкрадывается что-то страшное, щекочет первородные чувства. Перед глазами рисовалась ужасная и отвратительная картина: вот-вот выползет какой-нибудь огромный крот или шлепнется наземь гигантская летучая мышь.
Луис попятился — прочь, прочь с Кошачьего кладбища, — боясь даже повернуться спиной к выбеленной луной куче валежника. И лишь отойдя достаточно далеко, пустился бегом по тропе. С полкилометра она виляла по лесу, затем вывела на поле, за которым — дом. И откуда только взялись силы?!
Бросив свое снаряжение в гараж, он постоял у дома, глядя на тропу, потом перевел взгляд на небо. Четверть пятого, скоро начнет светать. Утро надвигалось с Атлантики, но здесь, в Ладлоу, пока царствовала ночь. И не сдавался ветер.
На ощупь вдоль гаражной стены, он добрался до черного хода, отпер дверь. Миновав кухню, не зажигая света, зашел в ванную — смежную с гостиной. И лишь там включил лампу. И первым делом увидел Чера: тот сидел на сливном бачке за унитазом и смотрел на хозяина мутно-желтыми глазами.
— Ты дома, Чер? — удивился Луис. — Мне казалось, тебя выпустили погулять.
Чер лишь зыркнул на него: что, забыл, что ли? Сам же меня пинком во двор выгнал.
Верно, вспомнил Луис. И окно в кладовке потом закрыл, чтоб коту домой не попасть. Впрочем, хватит себя обманывать. Чер всякий раз, когда хотел, попадал домой. И в этом одна из перемен.
Да не все ли равно? Особенно сейчас, после всего содеянного. Когда от усталости он готов на четвереньках ползти. Хуже того: он чувствовал себя скорее как оживший труп-зомби из приключенческого романа или персонаж из стихов Томаса Стирнса Эллиота «Пустые люди».
МНЕ Б ПАРУ КЛЕШНЕЙ, ТОГДА В ДВА СЧЕТА ОДОЛЕЛ И БОЖКИНУ ТОПЬ И ВЕСЬ ПУТЬ К ИНДЕЙСКОМУ МОГИЛЬНИКУ.
— У меня, Чер, голова соломой набита, — хрипло пробормотал он, расстегивая рубашку. — Ей-богу. Поверь, брат.
Он крепко ссадил и ушиб левый бок. А, закатав штанину, увидел, что бережно забинтованное разбитое колено распухло, вздулось этаким воздушным шариком, почернело. Перестань он сейчас двигать ногой, колено потом не разогнешь, и боль будет адская. Похоже, колено будет ему теперь напоминать о себе всю жизнь, во всякий ненастный день.
Луис протянул руку — хотел погладить кота и немного успокоиться, но Чер спрыгнул с бачка и, пошатываясь, словно пьяный, отошел, удостоив Луиса лишь взглядом.
В аптечке нашлась мазь, Луис присел прямо на унитаз, намазал больное колено и поясницу, что сделать оказалось весьма затруднительно.
Войдя в гостиную, включил свет, постоял у лестницы на второй этаж, бестолково озираясь. Вроде все знакомо, и все какое-то другое. Вот здесь он стоял в рождественскую ночь, протягивая жене подарок — сапфировое колье. Да, коробочку он заранее положил в карман халата. Вот стул, сидя на котором он толковал дочери о смерти после сердечного приступа Нормы Крандал. Верит ли теперь он собственному объяснению? Вон в том углу стояло рождественское дерево, а на том окне красовалась изготовленная Элли из бумаги индейка, больше похожая на корову какого-нибудь художника-футуриста. А задолго до Рождества в гостиной было пусто — лишь громоздились ящики и коробки с пожитками новоселов, приехавших из другого уголка страны. Как мало они нажили вместе, думалось тогда Луису; капля в холодном и чужом мире, где знать не знают его семьи и даже имени.
Какое-то все другое сейчас… Сколько б отдал, чтобы никогда и не слыхивать об этих краях, об университете, о Ладлоу, о Джаде и Норме Крандал! Чтоб повернуть время вспять.
Он поднялся наверх, заглянул во вторую ванную, приставив табуретку, достал из аптечки наверху маленький черный чемоданчик. Отнес в спальню, открыл, порылся. Да, шприцы на месте, если понадобятся. Среди бинтов, хирургических ножниц и кетгута он нашел несколько смертоносных ампул.
Они тоже могут пригодиться.
Закрыл чемоданчик, поставил подле кровати. Выключил свет, растянулся на постели, закинув руки за голову. Какое блаженство — лежать вот так, на спине, в собственной постели. Мыслями он снова перенесся в диснеевскую Страну Чудес. Вот он в белом костюме за рулем белого фургончика, снаружи на нем нарисованы уши Микки-Мауса. Нельзя же, чтоб почтеннейшая публика догадалась об истинном назначении фургончика. И испугалась.
Рядом с ним в фургончике — Гейдж, загорелый, здоровый, голубовато поблескивают белки глаз. Вот слева любимец мальчишек и девчонок Балбес пожимает руку малышу, а тот прямо замер от восторга. А вон Винни Пух позирует с двумя смеющимися бабусями в брючных костюмах. А третья бабуся щелкает фотоаппаратом. Вон малышка в нарядном платьице кричит: «Тигра, милая! Любименькая Тигра!»
Он с сынишкой на дежурстве, объезжают парк, зорко глядя по сторонам. Мигалка «Скорой помощи» на крыше тщательно замаскирована. Случись с кем беда — они тут как тут, но людям глаза не мозолят. А беда может притаиться даже в этом сказочном уголке невинных забав, всякое бывает. Вон на главной аллее мужчина покупает фотопленку, улыбается, а не дай Бог вдруг откажет сердце. Или почует беременная, что вот-вот схватки начнутся, прямо на подходе к «Небесной колеснице». Девочка-подросток, красавица, прямо с журнальной обложки вдруг забьется в припадке эпилепсии, засучит ногами. Может и солнечный или тепловой удар хватить, а то и удар апоплексический. А под конец знойного лета, когда нередки грозы, и от молнии недолго пострадать.
А еще в том парке видел Луис Волшебника Страны Оз, Веуикого и Ужасного. То около туннеля железной дороги в Волшебное Королевство, то его плоская и глупая рожица взирает с воздушного шара в небе. Ведь здесь Веуикий и Ужасный, как догадались Гейдж с Луисом — лишь очередной сказочный герой, как и Балбес и Микки-Маус, и Тигра, и достопочтенный утенок Дональд, правда, с ним никто не спешил фотографироваться, или даже здороваться. Луис с Гейджем его очень хорошо знали. Ведь несколько времени назад, еще в Ладлоу, столкнулись они с Веуиким и Ужасным. Он норовил подсунуть то стеклянный шарик — чтоб Гейдж насмерть подавился, то мешок от пылесоса — чтобы насмерть задохнулся, то электрические розетки — раз-два, малыш, и ты уже в Вечности, всегда к твоим услугам. Веуикий и Ужасный был повсюду и всегда. Он нес смерть и в пачке сигарет, и в пакетике орехов, и в кусочке мяса. Как стрелочник, он следил за всеми путями в Небытие и Вечность. Грязные иглы шприцев, ядовитые насекомые, голые электрические провода, лесные пожары. Коварные роликовые доски ускользали из-под ног ребятишек, сбрасывая наездников прямо под колеса машин. Случись тому залезть в ванну или под душ, Веуикий и Ужасный тут как тут! Он рядом с вами и в аэропорту, в стакане воды, в куске хлеба. КТО ТАМ? — испуганно кричите вы в темноте, и он отвечает: «Это я, не волнуйся! Ну, как делишки? Говоришь, рак желудка? Бедняжка! Заражение крови? Ай-ай-ай! Белокровие? Атеросклероз? Тромбоз? Энцефалит? Остеомиелит? Ну, ничего! Раз-два, горе — не беда!
Бандит с ножом на пороге дома. Тревожный телефонный звонок среди ночи. В Северной Каролине в одном укромном уголке в кофеварке варили кровь… Вот таблетки, что если съесть пригоршню? Когда человек задыхается, у него синеют ногти, в последней отчаянной схватке за жизнь мозг поглощает весь кислород, изымая его даже из клеток под ногтями. Привет ребята, меня зовут Веуикий и Ужасный, можно просто — Оз. Да, мы с вами и так уже старые друзья. Я на минутку заглянул: дай, думаю, инфарктик маленький состряпаю или тромбиком около сердца пошурую. Пока. Мне пора к одной дамочке, она рожать вроде собралась, так я ей пузо-то покорежу. А там бегом-бегом дальше: в Омахе на пожаре дымком надо кое-кого придушить.
А ГДЕ-ТО КРИЧИТ СЛАБЫЙ ГОЛОСОК: «ТИГРА, МИЛЕНЬКАЯ! ТИГРА, ЛЮБИМЕНЬКАЯ! Я ТЕБЯ ВСЕГДА БУДУ ЛЮБИТЬ. Я НИКОГДА НЕ СОСТАРЮСЬ, НЕ ПОДПУЩУ ВЕУИКОГО И УЖАСНОГО. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ…»
МЫ С СЫНОМ ВСЕ ВРЕМЯ НАЧЕКУ, СМОТРИМ В ОБА. ВЕДЬ ГЛАВНОЕ В ЖИЗНИ — НЕ ВОЙНА, НЕ ЛЮБОВЬ, А ИЗНУРИТЕЛЬНАЯ, НО БЛАГОРОДНАЯ БОРЬБА С ВЕУИКИМ И УЖАСНЫМ. ПОТОМУ-ТО МЫ С СЫНОМ И КРУЖИМ В ЭТОМ ФУРГОНЧИКЕ ПО АЛЛЕЯМ ПАРКА ВО ФЛОРИДЕ. «МИГАЛКА» СПРЯТАНА ДО ПОРЫ… НИКТО И НЕ ДОЛЖЕН О НЕЙ ЗНАТЬ. ВЕДЬ СЕРДЦЕ ТВЕРЖЕ КАМНЯ, И КАЖДЫЙ ВЗРАЩИВАЕТ В НЕМ, ЧТО МОЖЕТ… И ВОЗДЕЛЫВАЕТ.
Мысли и видения эти убаюкали Луиса Крида, мало-помалу отключили его разум… следом исчезли и сами мысли. Луис проваливался в глубокий, беспросветный сон.
Не успело порозоветь небо на востоке, как на лестнице в доме Кридов послышались шаги. Медленные и нетвердые, но решительные. В сером полумраке коридора появилась тень. А с ней — нестерпимый запах, вонь. Даже в глубоком забытьи Луис почуял эту вонь, что-то пробормотал и отвернулся к стене. Дышал он глубоко и ровно.
Тень замерла у двери в спальню. Потом шагнула в комнату. Луис лежал, зарывшись лицом в подушку. Белые, без кровинки руки потянулись к докторскому чемоданчику, щелкнул замок, чемодан открылся.
Зашуршало, клацнуло, тихо стукнуло — в чемоданчике рылись.
Руки равнодушно ощупали и отложили ампулы, шприцы. Но вот нашли что-то, вытащили. В рассветных лучах блеснула острая сталь.
Почти неслышно тень удалилась.
Часть третья
ВЕУИКИЙ И УЖАСНЫЙ
«Иисус же, опять скорбя внутренне, приходит ко гробу. То была пещера, и камень лежал на ней. Иисус говорит: отнимите камень. Сестра умершего, Марфа, говорит Ему: Господи! уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе… (Помолившись) Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон! И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лицо его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его, пусть идет». (Евангелие от Иоанна, гл. XI: 38, 39, 43, 44) «— И как я сразу не догадалась? — чуть не плача воскликнула она. — Даже не подумала! И ты тоже! — Да о чем? — удивился он. — О двух оставшихся желаниях, — торопливо проговорила она. — Ведь мы только одно попросили исполнить. — И тебе мало? — возмутился он. — Мало! — победоносно заключила она. — Мы попросим еще об одном. Беги бегом, поторапливайся, попроси, чтобы наш сынок снова был живым». (У. Джекобс. «Обезьянья лапка»)
58
Джад Крандал проснулся, будто его толкнули. Он едва не упал со стула. Долго ли спал, он не знал. Может, минут пятнадцать, а может, и часа три. Взглянул на часы: начало пятого. Ему казалось, что все вещи в комнате чуть сдвинулись с привычных мест. Спина затекла от долгого неподвижного сидения.
ДУРАЧИНА СТАРЫЙ! ИШЬ, УГОРАЗДИЛО ЗАСНУТЬ! НЕ КО ВРЕМЕНИ!
Однако он понимал, что не все так просто. Он не заснул, дожидаясь Луиса, а был УСЫПЛЕН.
И от этого осознания ему сделалось страшно. Но еще страшнее кольнул вопрос: а что его, собственно, разбудило? Похоже, какой-то шорох…
Он затаил дыхание, прислушиваясь: шуршит — точно бумажка о бумажку — лишь его собственное сердце.
Нет, не только! Вот тихонько скрипнула входная дверь. Но разбудило его нечто другое. Джад знал свой дом вдоль и поперек: как скрипят половицы, вздыхают ступеньки на лестнице, в какой трубе и как завывает ветер, особенно когда в ударе, как нынешней ночью. И этот скрип Джад распознал сразу же. Распахнулась тяжелая входная дверь на веранду. Ага, теперь понятно, что за звук разбудил его. То запела пружина калитки рядом с верандой.
— Луис, это вы? — на всякий случай окликнул Джад. Конечно же, не Луис. Незваный и нежданный гость пришел покарать старика за тщеславие и гордыню. В коридоре послышались медленные шаги. Они приближались к гостиной.
Джад хотел было еще раз окликнуть, но из горла вырвался лишь сип. Повеяло смрадом, мерзким и гнилым, иной раз так пахнет загаженное дно после отлива.
В полумраке Джад разглядел лишь силуэты привычных вещей: платяной шкаф Нормы, комод на высоких ножках, «горку» с посудой.
Старик попытался встать, но ноги сделались как ватные. «Мне не успеть!» — билась отчаянная мысль. А выдержать встречу с нежитью вот так, без подготовки, ему уже не по годам. Давняя встреча с Тимми Батерманом ужасна, а ведь тогда он, Джад, был куда моложе.
Дверь распахнулась, в комнате появились тени, одна — побольше, остальные — поменьше.
Ну и вонища.
В предрассветной мгле зашаркали нетвердые шаги.
— А, это ты, Гейдж? — Старик наконец совладал со своими ногами. Краешком глаза приметил длинную колбаску пепла в пепельнице. — Так, значит…
В комнате раздалось отвратительное мяуканье, кровь оледенела в жилах, в лед превратились и его старые кости. Выходит, не Луисов сын вернулся с кладбища, а безобразное чудище.
Однако Джад ошибся.
Мяукал Чер, сидя на пороге. Глаза у него светились, как две тусклые желтые лампы. Вот он перевел взгляд на своего спутника.
Джад попятился. Нельзя поддаваться этим зловонным оборотням. Его пробрала дрожь — незваные гости принесли с собой могильный холод.
Джад запнулся обо что-то, едва не упал — это кот урчал и ластился.
СПОКОЙНО! ЕЩЕ НЕ ВСЕ ПОТЕРЯНО! ВСЕ МОЖНО ПОПРАВИТЬ… НЕЖИТЬ МОЖНО СНОВА ОТПРАВИТЬ НА ТОТ СВЕТ… ХВАТИЛО БЫ СИЛ… ДА ВРЕМЕНИ — ВСЕ ОБДУМАТЬ.
Джад бросился к кухне, он вспомнил: там в ящике, рядом с раковиной, лежит тесак. Нетвердой слабой своей ногой он распахнул дверь на кухню. Он никак не мог рассмотреть того, кто пришел вместе с Чером. Но слышал дыхание, видел белеющую машущую руку, в ней что-то зажато, но что — не рассмотреть. Дверь за Джадом захлопнулась, он подбежал к столу, открыл ящик, нащупал деревянную, истонченную от времени рукоять тесака. Повернулся к двери, даже шагнул навстречу невидимому пока противнику. Он вновь обрел самообладание.
ПОМНИ, ПЕРЕД ТОБОЙ НЕ РЕБЕНОК! ПУСТЬ КРИЧИТ, НАДРЫВАЕТСЯ, КОГДА ПОЙМЕТ, ЧТО ТЫ ЕГО ПОРЕШИТЬ ЗАДУМАЛ. ПУСТЬ ПЛАЧЕТ. НЕ ПОДДАВАЙСЯ НА УЛОВКИ! ТЕБЯ ВОКРУГ ПАЛЬЦА ОБВОДИЛИ. И НЕ РАЗ, НЕ ДВА. ТЫ ПОПРАВИШЬ ВСЕ. СЕЙЧАС ИЛИ НИКОГДА.
Дверь на кухню открылась, впустив сначала кота. Джад коротко посмотрел на него и вновь вперил взгляд в дверь. Кухня выходила окнами на восток, жидкий, белесый рассвет уже заглядывал в дом. И все же еще темно, слишком темно.
Следом за котом вошел Гейдж Крид, в том же костюмчике, в котором его и похоронили. На плечах и лацканах пиджака нарос мох. Мягкие светлые волосы покрыты коркой земли. Глаза малыша глядели в разные стороны: один сосредоточенно косил влево, другой смотрел на Джада. Гейдж улыбался.
— Привет, Джад, — детским но отчетливым голоском пропищал он. — Я пришел, чтобы отправить в ад твою пакостную мерзкую душонку. Ты меня однажды крепко наказал. Неужели думал, что я не вернусь, не отомщу?
Джад поднял тесак.
— Иди сюда, иди. Сейчас разберемся, кто кому мстить должен.
— Норма умерла. Так что некому тебя оплакивать, — говорил меж тем Гейдж. — Какая ж она у тебя дешевка! Хуже любой потаскушки. Всем подряд давала, безотказно. Всем твоим друзьям. Особенно любила, когда ее в задницу… Сейчас она в аду, и жрет не пожрет старую блудню огонь вместе с ее артритом. Я сам ее там видел, Джад. Своими глазами.
Гейдж, или, точнее, тот бес, что вселился в его тело, нетвердо ступил раз-другой, оставляя на старом линолеуме грязные следы. Одну руку он держал перед собой, как для пожатия, другую прятал за спиной.
— Слушай, Джад, слушай, — прошептал Гейдж, раззявился, ощерив мелкие молочные зубы, и Джад услышал голос Нормы.
— КАК Я ПОТЕШАЛАСЬ НАД ТОБОЙ! КАК МЫ ВСЕ ПОТЕШАЛИСЬ!
— Хватит! — тесак в руке Джада дрогнул.
— А КАК Я РАЗВЛЕКАЛАСЬ В ПОСТЕЛИ И С ХЕРКОМ, И С ДЖОРДЖЕМ, ДА СО ВСЕМИ НАШИМИ ДРУЗЬЯМИ. Я ЗНАЛА, ЧТО ТЫ К ШЛЮХАМ БЕГАЕШЬ… НО ТЫ И НЕ ПОДОЗРЕВАЛ, ЧТО САМ ЖЕНИЛСЯ НА ШЛЮХЕ! ХА-ХА-ХА! МЫ СО СМЕХУ УМИРАЛИ, ДЖАД, НАД ТОБОЮ ПОТЕШАЯСЬ…
— Хватит! — заорал Джад и рванулся к маленькой, нетвердо стоящей на ногах фигурке в погребальном костюме. Но тут кот, таившийся подле колоды, на которой рубили мясо, прижав уши, бросился под ноги старику. Тот упал, тесак вырвался из руки и, проскользив по линолеуму, скрылся под холодильником.
Снова обвели вокруг пальца, пронеслось в голове у Джада. Одно утешение: в последний раз. Кот уселся старику на ноги, глаза у него горели. Из оскаленной пасти вырывалось злобное шипение. Гейдж сел Джаду верхом на грудь, злорадно ухмыляясь. Круглые глаза, обведенные темной каймой, лунами белели в полумраке. Гейдж вытащил из-за спины руку, и Джад увидел скальпель из Луисова черного чемоданчика.
— Боже правый! — только и вымолвил старик, успев заслониться правой рукой от удара. Но то ли он не рассчитал, то ли и впрямь что-то стряслось со зрением, только казалось ему, что скальпель мелькает и слева, и справа, не укрыться, не отвести удар. Что-то теплое струйкой побежало по щеке, и Джад все понял.
— Я же сказал, что отомщу! — пищало гадкое существо, дыша смрадом на Джада. — Отомщу! Будет по-моему!
Джад изловчился и поймал Гейджа за руку. Но кожа, точно старый пергамент, обратилась во прах. А скальпель оставил на ладони глубокую рану.
— Будет… по-моему!
И старик почувствовал еще один удар. А следом — еще и еще.
59
— Попробуй, глядишь, сейчас заведется, — сказал водитель грузовика, покопавшись в заглохшем моторе машины, которую Рейчел взяла напрокат.
Она повернула ключ, и мотор ожил, рыкнул.
Водитель, захлопнув крышку, склонился над окошком у руля, вытер руки большим синим платком. Симпатичный загорелый парень. Водительская шапка с названием фирмы лихо заломлена на затылок.
— Большое вам спасибо! — Рейчел едва не плакала. — Не знаю, что бы я без вас делала.
— Да тут и ребенок бы сумел наладить. Удивительно, ни разу не видел, чтоб с новыми машинами такое случалось.
— А что? В чем там дело?
— Да провод аккумулятора оборвался. Будто кто нарочно постарался.
— Некому вроде бы, — пожала плечами Рейчел. И снова подумала, как крепко держит ее, не пускает резина той рогатки — крепче на белом свете не сыскать.
— Может, растрясло на дороге… кто его знает. Ну, теперь не беспокойтесь. Ни один проводок не порвется, не соскочит. Я все надежно закрепил.
— Позвольте, я заплачу вам, — робко предложила Рейчел.
— Только не мне! Мы, шоферы, — рыцари дороги. Так и запомните.
Рейчел улыбнулась.
— Что ж… Еще раз — спасибо.
— Всегда рад помочь. — Парень широко улыбнулся, и улыбка эта словно вобрала всю свежесть, всю нежность зари.
Рейчел улыбнулась в ответ и принялась осторожно выводить машину на дорогу, веточкой отходившую от шоссе. Внимательно осмотрелась: нет ли поблизости машин? А через пять минут уже неслась по шоссе на север. Кофе помог больше, чем она думала. Сон как рукой сняло, взор прояснился. Но что-то опять бередило душу, прежнее чувство: все происходит с нею отнюдь не по ее воле. И теперь вот этот непонятно как оборвавшийся провод…
Кому-то нужно ее задержать пока…
Пока что? Она нервно рассмеялась.
ПОКА ПРОИСХОДИТ НЕПОПРАВИМОЕ.
Глупость какая-то. Смех, да и только. Однако Рейчел прибавила скорости.
5 часов утра. Джад все еще старается отвратить удары скальпеля, похищенного из черного чемоданчика его друга, доктора Луиса Крида; Элли, встрепенувшись, просыпается в Чикаго после очередного страшного сна, который, к счастью, ей никак не вспомнить; Рейчел сворачивает с шоссе на дорогу, минует кладбище, не подозревая, что в гробу ее сына покоится лишь искореженная лопата. Пересекает мост в четверть шестого, выезжает на дорогу к Ладлоу.
Первым делом нужно заехать к Джаду. Хоть обещание свое выполнит. Странно, «хонды» около их дома не видно. Может, Луис ее в гараж поставил. И весь дом какой-то сонный, чужой, будто обезлюдевший. И не подсказало ей чутье, что муж сейчас там.
Поставив машину рядом с Джадовой, Рейчел вылезла, огляделась. Выпала обильная роса, искрится в первых лучах солнца. Чирикнула и тут же примолкла ранняя птаха.
Полузабытое с детства радостное чувство — ты проснулась, вокруг никого, новый день не сулит ни забот ни хлопот, и одиночество совсем не гнетет, увы, не посетило Рейчел. Все вокруг какое-то первозданное и непреходящее. Но только не сегодня. Гнетет, сжимает сердце необъяснимая тоска. И не объяснить ее ни бешеными гонками вчера и сегодня, ни недавней утратой.
Она взошла на крыльцо, открыла дверь. Хотела было позвонить в старомодный колокольчик (он очаровал ее, когда она с Луисом пришла к Джаду в первый раз): стоит повернуть круглую ручку вправо, и раздается громкий, мелодичный звон — будто попадаешь в старые добрые времена.
Она уже протянула руку, но тут взгляд ее скользнул по полу, и она нахмурилась. На коврике у двери грязные следы. Ведут от входной калитки. Ступала очень маленькая нога. Детская нога. Странно: Рейчел ехала всю ночь, и дождя нигде не было. Ветрено, но сухо.
Рейчел опять засмотрелась на следы — чересчур, пожалуй, — и лишь усилием воли заставила себя поднести руку к звонку. Но тут же уронила ее.
ПРОСТО ВООБРАЖЕНИЕ РАЗЫГРАЛОСЬ. ПРЕДСТАВИЛА, КАК ПОРУШИТ ТИШИНУ ЗВОНОК. СТАРИК, НАВЕРНОЕ, ЕЩЕ СПИТ, А ТУТ КАК ЗАЗВЕНИТ! ВСКОЧИТ С ПЕРЕПУГУ…
Нет, не старика она боялась разбудить. Страх и беспокойство одолели ее еще в пути, когда то и дело клонило ко сну. Но сейчас страх обострился, и причиной тому — маленькие следы на крыльце. НОГА НЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ У…
Усталый цензор-мозг не успел пресечь крамольную мысль.
…ЧЕМ У ГЕЙДЖА!
ХВАТИТ! ЧУШЬ КАКАЯ-ТО!
И она крутанула ручку звонка. Зазвонило громче, чем ей помнилось, и совсем не так мелодично: как-то коротко и резко, со всхлипом. Рейчел отпрянула от двери, нервно рассмеялась. Хотя ей было совсем не смешно. Сейчас в прихожей зашаркает Джад. Но что-то не слышно его шагов. Тишина. Тишина в доме. Может, собраться с духом да еще раз покрутить красивую, кованую ручку. Но тут за дверью послышались звуки, которые Рейчел никоим образом не ожидала услышать здесь.
МЯУ!.. МЯУ!.. МЯУ!..
— Никак, Чер? — изумилась и перепугалась Рейчел. Прильнула к стеклянной двери, но увидеть ничего не удалось. С обратной стороны дверь занавешена белой шторой. Аккуратница и рукодельница Норма.
— Чер, это ты?
— Мяу!
Рейчел легонько толкнула дверь. Не заперта. Да, в прихожей, обвив хвостом лапы, сидел Чер. На шкурке Рейчел заметила темные пятна. Грязь, наверное. Но тут же обратила внимание на усы: на них висели красные капли.
Кот поднял лапу, принялся ее вылизывать, не спуская глаз с Рейчел.
— Джад! — снова позвала она, уже с тревогой. Вошла в дом. Тихо. Никто ей не отвечает.
Рейчел попыталась сосредоточиться, но почему-то опять наползали тусклые, нечеткие воспоминания о Зельде. Как болезнь скрутила ей руки и плечи; как билась в ярости больная голова об стену — в тех местах порвались обои и осыпалась штукатурка… И с чего бы ей сейчас вспоминать Зельду, если, быть может, в беде Джад? Вдруг упал, а сил подняться нет.
ДА, ДА, НУЖНО ДУМАТЬ ОБ ЭТОМ, А НЕ О СНАХ, ЧТО МУЧИЛИ В ДЕТСТВЕ: ОТКРЫВАЕТСЯ ШКАФ И ОТТУДА ВЫПРЫГИВАЕТ ЗЕЛЬДА. ПОЧЕРНЕВШЕЕ ЛИЦО, МЕРТВЫЙ ОСКАЛ… ИЛИ: ОНА, РЕЙЧЕЛ, СИДИТ В ВАННЕ И ВДРУГ ЗАМЕЧАЕТ, ЧТО СНИЗУ ИЗ-ПОД ВОДЫ НА НЕЕ СМОТРИТ ЗЕЛЬДА… А ТО КАЗАЛОСЬ, ЧТО ЗЕЛЬДА ПРЯЧЕТСЯ В ПОДВАЛЕ ЗА ОТОПИТЕЛЬНОЙ КОЛОНКОЙ.