– Какое?

– Такое, что всем кажется, будто мы раньше встречались. Постоянно.

Пока она говорила, он не сводил глаз с ее лица.

– Хорошее лицо, – сказал он. – С ним всем легко.

Флора надеялась, что не слишком явно краснеет.

– Ну что, Флора с тротуара. – Он протянул руку. – Я Джулиан Флетчер, это моя квартира, и, думаю, вам стоит зайти. Внутри куда лучше, чем в коридоре.

Она не смогла удержаться и улыбнулась – глупой широкой улыбкой, радостной и бессмысленной, во все лицо. Его рука так ловко легла в ее руку.

– Ну и что решили, подруга? Вы с нами?

Флора была с ним. Она не помнила, чтобы раньше была настолько с кем-то. Она кивнула, и он выпустил ее руку. В коридоре стало темно.

– Ох уж эти лампы, – сказал он, глядя вверх. Немного подпрыгнул и постучал по длинной флуоресцентной трубке. Коридор снова осветился. – Так-то лучше. Идем?

Несколько часов спустя, когда наконец пришла Марго, вечеринка в своем развитии достигла той стадии, которой достигают лучшие из вечеринок, когда все собравшиеся в равной степени пьяны, настроены флиртовать и раздувают друг в друге взаимные желания. Коробки с пиццей распотрошили, и немногие оставшиеся куски заветрились. Вечеринку накрыло второй волной еды; кто-то заказал китайской, и сквозь гостиную пробирался курьер, а половина гостей образовала импровизированный хор и что-то пела. Что-то из «Кордебалета»? Марго никогда не знала песен, которые знали все. Театральные, устало подумала она. Быстро огляделась, пытаясь разыскать среди поющих Флору и понимая, что вряд ли найдет. Одним из лучших качеств Флоры было нежелание все время включаться. Если бы не Флора, Марго бы вообще не пришла на вечеринку. Она устала, ее все раздражало, ей хотелось домой, но, если Флора все-таки пришла, а Марго бы не явилась, ей бы этим все уши прожужжали. Ужин, с которого пришла Марго, вышел совершенно провальным. Она приняла приглашение только из-за того, что там должен был быть один режиссер, с которым ей очень хотелось поработать, но он не пришел, и Марго весь вечер провела, отбиваясь от приставаний какого-то продюсера – тот утверждал, что у нее «ровно такая внешность, как надо» для какого-то спектакля с нелепым названием, который он пытался запустить. Марго злилась еще и потому, что Антон, который работал над кастингом «Шекспира в Парке», был на ужине и говорил о Флоре гадости. «Напомни, кто она?» – спросил Антон, когда Марго сказала, что они взяли на роль ее подругу и им с ней очень повезло.

– Флора Манчини. Отличный голос, рыжеватая, кудрявая… – она поднесла руку к подбородку, – примерно такого роста.

– А, точно, Флора. Пухляшка.

Марго нахмурилась.

– Флора совершенно нормального человеческого размера.

– Да расслабься. Мы все в восторге от того, что появился кто-то с мясцом на костях, после всех этих жилистых блондинок. Без обид. У нее смешная мордочка. Нужно было что-то комичное в группу фей.

– Комичное? Флора как будто с картины Боттичелли сошла.

– Хммм, – отозвался Антон, пронзая кубик сыра зубочисткой и изучая его, прежде чем нахмуриться и положить обратно на тарелку. – Разве что мастерской Боттичелли.

Марго обошла гостиную, помахала паре знакомых. Увидела, как актер, игравший Оберона, – он пришел! – распоряжался на кухне, а рядом с ним, с ума сойти, стояла актриса, выигравшая «Оскар», и одобрительно смеялась над всеми байками, которыми он покорял собравшихся, – Оберон был ирландцем, слушать его было одно удовольствие, и он знал, как очаровать публику.

Марго гадала, где же выпивка. Справа от нее несколько человек танцевали на потертом деревянном полу. Сначала она увидела Джулиана. Он стоял к ней спиной, но она узнала его изящный шаг – он хорошо танцевал. Марго попыталась разглядеть, к кому он склонился, кого слушает и с кем смеется. Песня закончилась, и они с партнершей исполнили драматическую поддержку. Потом разогнулись, женщина повернулась, и Марго не поверила своим глазам. Флора.

– Это еще кто?

Марго обернулась на голос – Сидни Блум. Сегодня у Марго было не то настроение для Сидни.

– Джулиан? – сказала Марго, зная, что Сидни имела в виду другое.

– Нет, я знаю, кто такой Джулиан. У нас… – Сидни помотала пальцем туда-сюда, показывая на себя и Джулиана, – кое-что было.

У тебя и, наверное, еще у десятка в этой комнате, хотела сказать Марго, но не стала. От Сидни одни неприятности. Вечно пристает к Джулиану и Бену, выпрашивая работу. Жуткая собственница, непонятно с чего. Вечно мутит воду.

– Кто эта баба, которая на нем повисла?

Марго оглянулась, увидела, как Джулиан взял Флору за руку и поцеловал ее. Невольно рассмеялась.

– Это моя соседка, Флора.

– Хм, – Сидни устремилась к Флоре и Джулиану.

Джулиан не обрадовался, увидев ее; он как будто ушел в себя. Скрестил руки на груди, чуть попятился, вполуха слушая, что говорила Сидни, а сам краем глаза поглядывал на Флору, которая увидела Марго и пошла к ней, улыбаясь во весь рот.

– Ты пришла. – Флора, покачиваясь, обняла Марго. Она была пьяна.

– Да, – ответила Марго.

Флора так давно была грустной и виноватой. Такой, как сейчас, она Марго нравилась. Такая озаренная.

– Похоже, тебе весело. Похоже, ты нашла нового друга.

Флора слишком крепко за нее ухватилась. По линии роста волос у нее блестела испарина.

– Ты была права, – прошептала она Марго на ухо. – Один из них мне и правда понравился.



Наутро после вечеринки Флора проспала. Она легла куда позже своего обычного, до неловкости раннего часа. Золушка – так Марго ее называла за привычку убегать из бара или с вечеринки, даже не попрощавшись. Но не прошлой ночью. Прошлой ночью она осталась до конца и спала беспокойно, как бывает, если слишком много выпил и ничего хорошего не ждешь. Она проспала до десяти! Даже вспомнить не могла, когда в последний раз так разоспалась; она была ранней пташкой, вставала вместе с солнцем.

У нее болела голова. Нужна была вода и аспирин. Она прислушалась у двери спальни, которая вела в одну половину гостиной. Вторая половина Г-образной комнаты приличного размера служила спальней Марго. Когда Флора сюда переехала, она предлагала Марго занять спальню, а сама хотела поселиться в алькове, но Марго нравилось, как она обустроилась как раз перед одним из окон третьего этажа, выходивших на Западную 76-ю улицу. У нее были три черные лаковые восточные ширмы, которые раскладывались, обеспечивая уединение, и она обставила свой уголок тем, что привезла от родителей. Медная кушетка, круглый антикварный столик с деревянной инкрустацией, Марго его использовала как туалетный, он вечно был заставлен лосьонами и косметикой. Над столом висело большое старинное зеркало в серебряной раме. На полу – траченный молью выцветший восточный коврик в розовых и зеленых тонах. Вся эта старая мебель и предметы из гардероба Марго, а также стопки сценариев с закладками-наклейками почему-то придавали обычному помещению гламурный вид – так и красота Марго, казалось, не требует никаких усилий. Когда Марго спала – хотя она спала как убитая, Флора, наверное, могла бы провести через комнату духовой оркестр, а Марго бы не проснулась, – Флора все равно проявляла тактичность и сидела у себя, в крошечной спальне. Насколько элегантным был уголок Марго, настолько у Флоры было чисто и нетронуто. Белые стены, тщательно заправленная кровать с белыми простынями и белым покрывалом. Несколько предметов на маленьком письменном столе. Единственным цветовым пятном в комнате был стеллаж с книгами от пола до потолка, его построил предыдущий жилец.

Флора открыла дверь в пустую комнату. Марго прошлой ночью не пришла домой. Прежде чем Флора успела задуматься, что ей делать с воскресным утром в одиночестве, в замок вошел ключ и дверь распахнулась. На пороге возникла Марго, слегка зеленоватая в области жабр.

– Ни о чем не спрашивай, – сказала она, устремляясь к кровати.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Машина времени? Таблетка, от которой забываешь последние двенадцать часов?

Марго швырнула сумочку в угол, схватила щетку и, морщась, стала расчесывать спутанные волосы.

– Что случилось? – спросила Флора.

По утрам Марго обычно бывала подтянута и всем довольна. Флоре было непривычно видеть ее злой и рассеянной.

– Ты спрашиваешь, – сказала Марго, стягивая через голову платье, расстегивая лифчик и бросая все на пол в кучу.

То, насколько свободно Марго чувствует себя в своем теле, поражало Флору, которая выросла среди женщин, никогда не видевших ничьей голой груди, кроме собственной. Она изо все сил старалась не пялиться на грудь Марго – маленькую, аккуратную, идеально округлой формы (разумеется), но с несуразно большими коричневыми ареолами. Флора почему-то думала, что все тело Марго должно быть жемчужно-розовым.

– Когда я туда вчера пришла… – Голос Марго звучал глухо, она рылась в куче грязной одежды, выискивая что-нибудь подходящее; вытащила футболку с длинным рукавом, понюхала подмышки и надела ее. – Разве я тебе не говорила: «Что бы ни случилось, не позволяй мне уехать с Куинном»?

– Там был Куинн?

Куинн, предмет стольких разговоров о том, как плох он был для Марго: самовлюбленный, высокомерный, эгоистичный, но красивый, опасно красивый, и талантливый, невероятно талантливый.

– Жаль, я не знала, что он там. В чем он был?

– В овечьей шкуре. – Марго эффектно плюхнулась на кровать и застонала. – Это было больно, – сказала она, прижимая руку ко лбу. – Я бы вас познакомила, но ты была занята другим, Флора.

– Принести тебе воды или аспирина? – спросила Флора, направляясь в кухню.

Минуту назад она хотела, чтобы Марго была дома, чтобы можно было с ней поговорить, но сейчас поняла, что не хочет обсуждать прошлый вечер. Пока не хочет.

– И того и другого, – сказала Марго. – Четыре таблетки, пожалуйста.

Флора принесла ей большой стакан воды со льдом и аспирин.

– Сядь, – сказала Марго. – Я чувствую, что не смогу уснуть. У меня есть вопросы, Флорентина.

– Не могу, – ответила Флора, удивив их обеих. – У меня церковь.

– Флорентинаааааааааааааааа, – в расстройстве протянула Марго. – Сегодня же воскресенье. Давай оттянемся, закажем жареного сыра или чего-нибудь такого.

Флоре очень хотелось жареного сыра или чего-нибудь такого. Она не хотела надевать пальто, ботинки и идти в церковь, но и откровенничать с Марго тоже не хотела. Когда она собралась, Марго уже спала, тихонько похрапывая. Флора смотрела на нее с минуту. Она любила подругу, но решила поступить, как велел инстинкт, и не рассказывать про прошлый вечер и Джулиана.

В то утро Флору выгнало из дома то, что обычно поднимало с постели по воскресеньям, основополагающая истина ее жизни: недели, начинавшиеся с воскресной мессы, были качественно лучше тех, что с нее не начинались. Если церковь и подбадривала Флору, когда та хандрила или чем-то тяготилась, то дело было не в том, что говорилось во время мессы. Флора едва слушала, отучившись столько лет в католической школе, она все это уже слышала; нет, ей нравились запахи и звуки церкви, любой церкви. Уютный запах горящих свечей и ладана, ощущение надежной деревянной скамьи, поскрипывание и стук подставки под коленями, взмывающие ввысь звуки органа. И ей нравилось представление – группа незнакомцев, собиравшаяся раз в неделю, чтобы сыграть свои роли. Выходя из квартиры, она в сотый раз подумала: как вышло, что именно это стало ее самой большой тайной, самой опасной – то, что она каждое воскресенье пела в церковном хоре в Верхнем Вестсайде.

За последние годы Флора разбила несколько сердец. Она отрезала себя от единственной жизни, которую знала, от привычного и утешительного. Она избегала своего старого района, потому что с каждой станцией метро в сторону Бэй-Ридж чувствовала, как перестает быть Флорой и становится все больше Флорентиной Розой. Но она по-прежнему могла быть частью этого общего языка. Пение, ритм, зов и отзыв, просим Тебя, Господь, – все это могло связать ее с тем, что она оставила, с тем, что не хотела лишь слегка ослабить.

Она захватила в лавочке на углу кофе и банан и направилась в центр. Церковь была недалеко, погода стояла по-весеннему теплая. Флора пришла в церковь рано, села на ступеньки, кивая другим прихожанам, с которыми привыкла здороваться, – по большей части успешные католики были так непохожи с виду на прихожан ее церкви в Бэй-Ридж, где сейчас, наверное, сидит в одиночестве ее мать.

Флоре хотелось подумать о Джулиане (Джулиан! Сама мысль о его имени приводила ее в тихий глубокий восторг, ее, девочку, выросшую среди Патриков, Джонов, Марков и Кристоферов), и обо всех обменах остроумными репликами, и о том, как она его рассмешила, и как он отваживал всех, кто подходил поговорить (девушек!), и возвращался к их беседе один на один. Она думала о том, как чувствовала на себе его взгляд, бродя по комнате со своей зачарованной клубникой; она была носителем ягод, пятнателем губ. В конце вечера, когда она, пьяная, воспламененная и полная желания, пошла в комнату, где были свалены на кровати все пальто, в спальню Джулиана, Джулиан пошел следом. Она искала свою куртку и гадала, что делать, как попрощаться. Хотелось снова его увидеть, но как дать это понять и не поставить себя в неловкое положение? Может, сказать напрямую? Дать ему свой телефон? Предложить поужинать? Она не знала, как это работает.

– Я прекрасно провела вечер, – в конце концов сказала она, натягивая свою джинсовую куртку.

– Я рад, – ответил Джулиан.

Они стояли, улыбаясь друг другу, и ей на мгновение показалось, что он ее сейчас поцелует. Она замерла, глядя ему в глаза, пытаясь протранслировать разрешение, но тут раздался голос от двери:

– Простите! Я не вовремя?

Женщина, Флора не знала, как ее зовут, она весь вечер увивалась вокруг Джулиана. Флоре показалось, что Джулиан раздосадован, но, возможно, ей просто этого хотелось.

– Конечно, нет, – сказал Джулиан, делая шаг назад и разрушая чары.

Второй раз за вечер он пожал руку Флоры.

– Рад был познакомиться, мисс Манчини. Очень рад.

Сидя на ступеньках церкви, прихлебывая выдохшийся кофе, Флора задумалась, что это могло значить – «рад»? Надежду или пренебрежение? Свяжется ли он с ней? Флора так хотела, чтобы он ее поцеловал, что чувствовала это желание глубоко внутри. Она слышала, как в церкви разыгрывается орган, начальные такты «Не страшись» – она сегодня солировала в этом гимне. Флора на минутку закрыла глаза и вспомнила, как танцевала прошлым вечером с Джулианом, каким он был ловким, как уверенно двигался. Ничего общего с Патриком, который был слишком высоким и слишком стеснительным и постоянно наступал ей на ноги. Они с Джулианом были идеальной парой. Он напевал ей на ухо, кружил ее, ронял в поддержке и поднимал… Флора впервые поняла, что значит «ускориться», потому что ее сердце вытворяло что-то такое, чего она раньше никогда не чувствовала. Она хотела поцеловать Джулиана, но еще она хотела, чтобы он ее раздел, провел рукой по ее телу, вошел в нее пальцем – она покраснела, когда мистер и миссис Винченцо, поднимавшиеся по ступеням, помахали ей. Флора была уверена, что все видят желание на ее лице, грех похоти. Впервые в жизни она могла представить, как это – вести себя с кем-то чувственно, более того, решительно. Она видела, как спокойно расстегивает лифчик, как Марго, и стоит перед Джулианом, позволяя ему одобрительно себя рассматривать, глядя, как у него встает. Да что на нее нашло?

Она встала, спустилась с крыльца и выбросила стаканчик из-под кофе и банановую кожуру в ближайшую урну. Кто-нибудь другой споет «Не страшись». Вот хоть Эдит Коннелли, которая всегда рвалась петь, но со слухом у нее беда. Эдит будет в восторге от возможности занять место Флоры.

Флора была в пяти кварталах от квартиры Джулиана и почему-то знала, что если пойдет по его улице, то непременно его встретит. Она это знала, как знала, что сейчас утро воскресенья. И точно, едва повернув за угол в его квартал, она увидела Джулиана; он сидел на крыльце, глядя в другую сторону. Флора остановилась и чуть не струсила. Как объяснить, что она делает в его квартале? А впрочем, разве надо объяснять? Это же Нью-Йорк, это ее район, она может ходить, где пожелает. Улица ему не принадлежит. Флора гуляет. Что здесь такого. Она расправила плечи, и ее нервозность ушла, когда Джулиан повернулся, заметил ее, и она увидела в его глазах откровенную радость.

– Флора Манчини, – сказал он, поднимаясь.

На нем была та же одежда, что вчера вечером. Он выглядел усталым, но счастливым.

– Это ты.

– Она самая, – сказала она, слегка пожимая плечами и изо всех сил сдерживаясь, чтобы не обнять его и не расцеловать его славное лицо. – Я пришла.

Глава шестая

Флоре нужно было продержаться еще несколько часов, но она чувствовала себя так, будто вот-вот развалится. Церемония выпуска оказалась неожиданно красивой. Флора предполагала, что будет трогательно – как мог не быть трогательным переход, такой зрелый и явный, как выпускной? Но она не предполагала, что ее захватит зрелищность мероприятия. Сидя в новом актовом зале, том, что был построен после большой кампании по расширению кампуса, милосердно завершившейся до того, как Руби приняли в школу (Руби не застала стройку; ее родители не застали агрессивный сбор средств), Флора не знала, как воспринимать то, что жизнь Руби настолько отличается от ее жизни. Это смятение не было новым, но в тот вечер проявилось как-то особенно остро. Флора вспоминала, как они посещали школу, когда планировали переезд. Она никак не могла отойти от того, какие тут девочки. Созвездие умных и прелестных созданий, пребывающих в уверенности, что мир так и будет цвести перед ними, как экзотическая водяная лилия, просто потому, что они умны и прелестны. Их оптимизм и повадка балерин выбивали из колеи – ученицы перепархивали с места на место, не прекращая себя преподносить.

– Где они держат всех неловких девочек? – спросила Флора, лишь отчасти в шутку. – Тех, у кого непослушные волосы и плохая кожа? В сарае за балетной студией?

Но Руби не оробела; она была очарована, что одновременно и восхищало, и пугало Флору. Она хотела, чтобы Руби везде хорошо себя чувствовала. Разве не это они с Джулианом себе говорили? Разве не поэтому так долго прожили на Манхэттене? Они так гордились ее умом, любознательностью и прекрасными изысканными манерами. Они без конца рассказывали друг другу о Руби, хотя оба присутствовали при том, о чем рассказывали: семилетняя Руби, сосредоточенно замершая на краю сиденья на вечернем представлении «Парней и куколок». «Я здесь единственный ребенок», – сказала она, осматриваясь вокруг широко распахнутыми глазами. Когда Джулиан спросил ее в метро на обратном пути, как ей спектакль, она ответила: «Хороший, но те девушки были не куклы. Почему парни называли их куколками?»

Они поражались тому, что Руби можно было привести в любой ресторан и она с готовностью пробовала самую разную еду; глотала оливки, каперсы, вонючий сыр и любовно обсасывала дольку лимона.

«Как вкусно!» – говорила она. Или: «Спасибо, больше не надо».

Они восхищались тем, как она любит читать, как погружается в то, что читает. Когда ей было десять, Флора нашла под грудой кастрюль в кухне сказки Андерсена. Она открыла книгу и увидела, что Руби ручкой вычеркнула из оглавления «Русалочку».

– Это что? – спросила она, когда Руби вернулась из школы.

Флора отыскала эту красивую букинистическую книгу в твердой обложке в «Стрэнде»; она рассердилась, что Руби ее изрисовала.

– У меня от этой сказки слишком грустно на душе, мам, – сказал Руби. – Русалочка все отдала и ничего не получила взамен. Поэтому я зачеркнула название, но потом из-за зачеркнутого стала думать о сказке. Я спрятала книжку в комод, но каждый раз, как видела комод, думала про Русалочку. И тогда я ее убрала туда, куда никогда не смотрю.

– Помогло? – спросила Флора, пытаясь сообразить, как пристроить счастливый конец к истории о девушке, которая пожертвовала свободой и голосом – в буквальном смысле слова – ради мужчины, который ее не полюбил; история и в самом деле была ужасной.

– Нет, – ответила Руби. – Я все равно чувствую, что она в этом ящике.

Наблюдение за тем, как Руби переменилась в Лос-Анджелесе, было своего рода родительским триумфом. Теперь она окончила школу и должна была уехать из дома, не насовсем, но они явно двигались к «насовсем». Сидя на заднем дворе у Марго и прихлебывая вино, Флора чувствовала, как печаль из-за отъезда Руби подобралась к ней и ухватила за горло. Она не смогла сдержаться и начала всхлипывать. Сердце Флоры было бы разбито, даже если бы она не нашла кольцо, но теперь – выпускной со всеми этими разговорами о новом начале, о дороге, открывающейся впереди, о предстоящих выборах, о лучезарном будущем, о мире, который тебе принадлежит, только руку протяни… Она не могла не думать, каким теперь окажется ее собственное будущее. Что ее ждет?

– Черт, – услышала Флора голос своей подруги Саманты, как раз когда заметила, как в кухню Марго зашел Самантин бывший муж. Она вскочила. Дело было плохо. Она не приглашала Эдварда на праздник по случаю выпускного, Саманта ее попросила. У них шел бурный развод, и Саманта заверила Флору, что ее сын, Логан, готов встретиться с отцом позже, после вечеринки Руби.

– Прости, – сказала Флора Саманте, понизив голос, поскольку Логан стоял всего в нескольких шагах. – Я его не приглашала. Не знаю, почему он здесь.

– Потому что козел он законченный, вот почему.

Флора увидела, как запаниковал Логан, когда его мать направилась в кухню. О бурном разговоре, который последовал за этим, знала всего пара человек. Флора слышала обрывки: мой сын, не твоя очередь, до смерти устала – ее от этого мутило.

Подошел Джулиан, положил руку Флоре на спину.

– Хочешь, я попробую все уладить?

– Что ты им скажешь?

– Не знаю, что-нибудь придумаю.

– Я тоже пойду.

Вечеринку устраивала Марго, но хозяевами были они с Джулианом. Когда они подошли к кухне, Джулиан склонился к Флоре и спросил:

– Как там его зовут? Мужа?

– Серьезно? – Флора вскинула на Джулиана глаза. – Мы у них раз семь бывали?

Джулиан опешил от ее тона.

– Прости. Не помню.

– Потому что не пытался запомнить. Эдвард.

– Эй, в чем дело? – спросил Джулиан, и тут они оба услышали сквозь напряженное бормотание в кухне голос Марго:

– Эдвард! Какой сюрприз! Рада тебя видеть.

Конечно, Марго была знакома с Эдом. Он был членом правления канала, отвечавшим за «Кедр» и все остальные проекты Бесс. Марго как-то сказала Флоре, что Эд – самовлюбленный тупица с суждениями похотливого подростка. «Не то чтобы он этим сильно выделялся на общем фоне».

Флора смотрела, как Марго ловко уводит Эда к бару, на котором настояла, хотя никому из детей спиртное было пока нельзя. Она изобрела какой-то безалкогольный напиток, который подавали на сухом льду, так что казалось, что выпускники, заполнившие двор, подают дымовые сигнальчики бедствия из сложенных ладоней.

Логан, распереживавшийся из-за родителей, сидел, уронив голову в ладони. Руби и Иван стояли перед ним на коленях. Вид у Руби был серьезный. Она положила руку на предплечье Логана. Флорина милая, заботливая, отзывчивая деточка. Она, без сомнения, говорила что-то утешающее.

Саманта в кухне сидела на табуретке, совершенно опустошенная, в полном одиночестве.

– Ты как? – спросила Флора, протягивая ей полный до краев бокал вина.

Сэм жадно сделала глоток.

– Вот спасибо, – сказала она, опуская бокал. – Да все в порядке, наверное. Не знаю.

Она выглянула в окно.

– Логан будет вне себя от злости. Не на Эда, конечно, – на меня.

– Сочувствую.

– Господи, Флора. Не знаю, сколько раз я это слышала от других, но, когда смотришь на человека, за которого вышла замуж, которого любила, и не чувствуешь ничего, кроме чистейшей ненависти, – это немыслимо.

Разрывающее на куски головокружение, с которым Флора весь день боролась, нахлынуло на нее с новой силой. Она изо всех сил постаралась сохранить спокойное лицо.

– Даже представить себе не могу.

– Конечно, не можешь. Вы с Джулианом… вы двое разгадали секрет, да?

– Разгадали? – спросила Флора; она понимала, что улыбка у нее кривая. – Я в этом не уверена.

– Что меня убивает, – сказала Саманта, – так это то, что в первый раз я его приняла обратно. Поверила ему.

– Это и раньше случалось?

– Сразу после рождения Логана. Так предсказуемо. Мне было непросто с младенцем. А у него была понимающая подруга по колледжу, все как обычно… Эта женщина мне как-то вечером позвонила домой и сказала, что любит Эдварда и что я должна его отпустить. – Она рассмеялась, невесело и напряженно. – Отпустить его. Как будто я его каждый вечер приковывала к посудомойке. Мы с ним разговаривали. Пошли на терапию. Родили Логану младшего братика. И, знаешь, я думала: у нас были трудные времена, но мы справились. Хочешь знать, что все испортило?

Флора не хотела, но не знала, как прервать эти нежеланные излияния и не выглядеть чудовищем.

– Новая подруга? А вот и нет, старая! Та женщина из колледжа. Они остались друзьями, и теперь они больше чем друзья, как сказали бы дети.

– Мне так жаль, Сэмми.

Сэм пожала плечами. Налила себе еще бокал.

– Надо опасаться этих старых подружек – всяких Камилл Паркер-Боулз.

Саманта и Флора рассмеялись. Флора невольно представила себе Эда под руку с высоченной англичанкой в немыслимой шляпе.

– Они опасны. Они уже знают, как зайти.

– Буду иметь это в виду.

Внутри у Флоры все затягивалось в узел.

– Да ладно, – Саманта отмахнулась. – Помнишь прошлогодний школьный аукцион? С той жуткой группой, певшей каверы «Бич Бойз»? Весь наш столик заметил, как вы с Джулианом танцевали. Как старшеклассники. Помню, Софи Левин сказала: «Эти двое созданы друг для друга». Уверена, даже в наши самые счастливые дни никто, глядя на нас с Эдом, не сказал бы, что мы «созданы друг для друга». Я никогда не думала, что мы идеальны. Я не верю в «предначертано судьбой». Но всегда надеялась, что мы будем друг за друга горой. – Саманта взяла бокал и залпом выпила. – А теперь он мне даже не нравится. Наверное, вызову я такси и поеду домой.

Она поцеловала Флору в щеку.

– Тебе повезло.



В самый разгар вечеринки, благополучно усадив Саманту в Uber, Флора укрылась в спальне Марго. Поднялась она в поисках пластыря, чтобы заклеить натертые пальцы, и наконец отыскала нужное в кладовке для белья (кладовка была размером с небольшую спальню). Помимо впечатляющей аптечки первой помощи, на полках здесь возвышались стопки тщательно сложенных белых простыней; каждая стопка была перевязана атласной лентой своего цвета. На ламинированной карточке, прикрепленной к полке, была шпаргалка по цветам: синий означал калифорнийскую двуспальную, зеленый – простую, розовый – полутораспальную. «Это ты сделала?» – спросила Флора у Марго, когда в первый раз пришла сюда после ремонта. По лицу Марго – жалость то была или смущение? возможно, и то и другое – было понятно, что она, разумеется, не завязывала атласные ленточки на простынях, она заплатила тому, кто это сделал.

Флора взяла коробочку пластырей, которые ей были нужны, тех, что специально для пальцев, задумалась о том, когда это пластыри стали вдруг такими узкоспециальными, и пошла в спальню Марго, потому что там было тихо, темно и далеко от вечеринки. Они с Джулианом соглашались на том, что дома Марго, становясь все больше, делались вместе с тем все сдержаннее. «Пятьдесят оттенков кофе с молоком» – так она описала Джулиану нынешнюю отделку, когда впервые ее увидела. Дом походил на все обновленные дома, в которых бывала Флора, как будто всем дизайнерам в городе раздали памятки, предписывавшие выбирать одни и те же медные лампы середины прошлого века, французские стулья для бистро и сизалевые коврики, и эти тщательно разложенные подушки, создающие в каждой комнате всплеск бирюзового, зеленого или розового. Дом вышел красивый и изысканный, но какой-то безличный, невыразительный. Флоре, правда, нравилась спальня; она подумала, что с удовольствием провела бы остаток вечера на серебристом бархатном диване Марго. Флора устала. Она не думала, что кто-нибудь заметит, если она прикроет глаза и отдохнет минут двадцать, но через две минуты стало ясно, что остаться наедине со своими мыслями – это последнее, что ей нужно.

Флора встала и заглянула (сунула нос, обвинила бы ее Руби) в гардеробную Марго, которая была размером почти с их с Джулианом спальню. Скорее всего, эта комната и служила спальней в 1920-е, когда был построен дом, когда никто и мечтать не мог о таких обширных гардеробах, что под них нужна будет целая комната. И вот Флора уже оценивает имеющееся, и снова почти лишается дара речи, хотя знает гардероб Марго почти так же хорошо, как свой собственный. Но совсем другое дело, когда видишь все это в одном месте: полки кашемировых свитеров, ряды развешенных шелковых блузок, ящики, полные, как было известно Флоре, кружевных и шелковистых вещиц. Платья, блузки, джинсы, сумочки, туфли, боже, туфли. Она заметила свободное место там, где, наверное, стояла пара, которую одолжила Руби, рядом с десятком почти одинаковых бежевых лодочек на каблуках. Флора осмотрела комнату и поняла, что может определить, что здесь принадлежит Марго – что она сама для себя выбрала, – а что больше подходит доктору Кэтрин Ньюэлл. Уже не в первый раз Флора задумалась о том, как должно быть странно Марго играть одного и того же персонажа в телесериале так долго, что он стал почти что ее альтер эго.

Она подошла к окну, выходившему на задний двор, где был в самом разгаре праздничный ужин. Люди Марго (ужасное слово, но как правильно сказать? персонал? обслуга? помощники?) проделали отличную работу, и Флора с облегчением вздохнула, когда увидела, что Марго не слишком размахнулась. Изначальная ее идея доставить самолетом (самолетом – да один только тепловой след!) какую-то команду с Кейп-Кода, чтобы устроить классический новоанглийский обед с моллюсками, была совершенно бредовой. Она показала Флоре фотографии – столы для пикника, покрытые оберточной бумагой, вся еда свалена в середине: омары, соленая картошка, ракушки, кукуруза. Похоже на фрагмент ренессансной картины: «Перед падением Римской империи». Хотя, если быть честной с собой, Флора чуть не поддалась. Марго иногда трудно было поставить рамки. Одно дело, когда Флора попусту упрямилась, шла на принцип, другое – когда дело касалось вещей, действительно важных, ради Руби. Они очень старались удержать Руби на земле (при избыточном богатстве семей многих ее одноклассниц), а Марго ее и так достаточно портила.

Смотреть со второго этажа вниз было сейчас идеальным способом созерцания мира. Флора чувствовала, что весь день за собой следила, парила где-то очень высоко. Она так ясно помнила школьный вечер, когда проводили сбор средств. Как они с Джулианом бродили среди аукционных столов и покатывались со смеху над лотами: неделя в частном доме в Сан-Мигель-де-Альенде «всего» за три тысячи долларов (перелет не включен!); обед на шестерых в какой-то частной винодельческой пещере за пять тысяч (шесть перемен блюд!); ланч с Марго Летта на съемочной площадке «Кедра» (бесценно!). И как Джулиан взял ее за руку, когда начали играть God Only Knows, и они стали танцевать… Флора не знала, что Саманта с приятельницами на них смотрят, но сознавала, что за ними наблюдают, и ей это нравилось. Она была так уверена в себе и своем браке. Они с Джулианом в тот вечер пришли домой немного пьяные и не стали ложиться, разговаривали о том, какой будет жизнь, когда Руби уедет в колледж, о том, что станут делать, куда съездят. Потом Джулиан медленно расстегнул на ней рубашку и усадил к себе на колени, и они занялись сексом в гостиной, прямо на диване, при свете.

– Надо бы задернуть занавески, – сказал Джулиан.

– Не надо, – сказала она. – Никуда не уходи.

На следующее утро, насытившаяся и довольная, она думала именно то, во что побуждала ее поверить Саманта: ей повезло.

Флора не знала, на каком ощущении остановиться – на страхе, или на надежде. Она не знала, изменится ли все, или ничего не изменится, запомнит она этот день как счастливое спасение, дурацкое недоразумение или как первый день конца своего брака. После выпускного Руби нашла ее на парковке.

– Мамочка?

Если Руби звала ее «мамочкой», значит, у нее было или очень хорошее настроение, или очень плохое.

– Мамочка, а что тебя так рассердило?

А, это была «мамочка» для развязывания языка, на случай, когда ей нужна была информация. Флора прокрутила в памяти последние часы: она была осторожна, не оставалась наедине с Джулианом, не думала о разговоре, который им предстоит.

– Когда?

– На дорожке у школы, когда папа с кем-то разговаривал. У тебя было такое сердитое лицо!

– Разве? – Флора рассмеялась, покачала головой. – Понятия не имею.

Руби не сводила с нее глаз.

– Ладно, – наконец сказала она. – Я просто хотела удостовериться.

Туве Янссон

Теперь, глядя вниз, Флора без причины гордилась друзьями Руби; никто из них ее не раздражал. Ей нравился даже бойфренд Руби, Иван (Грозный, добавлял Джулиан, когда Руби не слышала, и Флора каждый раз не могла не засмеяться, потому что основной претензией к Ивану было то, что он едва разговаривал, так, бормотал что-то; похоже, он немножко побаивался Флоры и Джулиана). Она заметила, что Руби сменила нелепые туфли на шлепанцы. Они с друзьями стояли у огня. У нескольких были гитары, они пели что-то, Флора не узнала песню, но их голоса так красиво сливались. Старомодно, трогательно и так по-юношески.

В большом городе Финиксе[1]

Она поверить не могла, что позволила Руби уехать с Иваном в Испанию на целый месяц. Они с Джулианом по-разному отреагировали, когда Руби пришла домой и выпалила, что ее пригласили в Мадрид! Барселону! на Майорку! Лето впереди и так было короткое, в конце августа они должны были отвезти Руби в колледж. Флора так ждала, что они втроем впервые за много лет поедут в Стоунем, навестят Маленький Дом. Но Руби и Джулиан одолели. Джулиан считал, что нельзя лишать Руби такой возможности – им нравился Иван, нравились его родители, ответственные, разумные люди. Мать Ивана позвонила Флоре, сказать, что Руби будет жить в гостинице в одном номере с их дочерью Рейчел, если Флоре так будет спокойнее, но Флора не стала настаивать на решении, которое заставило бы Руби каждую ночь шнырять по испанской гостинице. Руби была не из тех детей, кто делится с матерью всеми подробностями своей жизни (хвала Господу), но никто не думал, что они с Иваном не занимаются сексом, и Флору не это заставляло возражать против поездки.

После долгой поездки автобусом через весь штат Аризона Юнна и Мари прибыли поздним вечером в большой город Финикс и поселились в первом попавшемся отеле недалеко от автобусной остановки. Отель назывался «Маджестик» [2] — неуклюжее, тяжеловесное здание постройки двадцатых годов, с претензией на высокий стиль: холл с длинными стойками красного дерева под сенью пыльных пальмовых листьев, широкая лестница, ведущая ввысь, во мрак верхних этажей, ряд оцепенелых, обитых бархатом диванов… Все было чересчур большим, кроме портье, совсем маленького под венчиком седых волос. Он дал ключи от номера и бланки, которые надо было заполнить, и сказал:

– Она переросла Стоунем много лет назад, – справедливо заметил Джулиан – поэтому, в частности, они туда столько лет и не ездили. – Она вернется к спектаклю, к самому интересному. По времени все выходит просто идеально.

— Лифт в вашем распоряжении еще двадцать минут.

И Флора сказала «Да».

Лифтер спал сидя, он был еще старше, чем портье. Он нажал кнопку третьего этажа и снова уселся на свой обитый бархатом стул. Лифт казался большой гремучей клеткой, украшенной бронзовым орнаментом; он поднимался очень медленно.

На другой стороне двора на уличном диванчике сидели рядом Марго и Джулиан. Марго подвернула под себя ноги и слушала Джулиана, который склонился вперед и размахивал руками. Они явно говорили о работе. О его или о ее работе. Может быть, Джулиан рассказывал ей, что будет этим летом в Стоунеме, о том, что они ставят «Вишневый сад» и он играет Лопахина. Флора не помнила, когда Марго стала его главным собеседником во всех разговорах о работе. После того, как родилась Руби? Когда Флора перестала участвовать в делах «Хорошей компании» и, в конце концов, во всем, что их группа считала театром, имеющим право на существование? Уход из «Хорошей компании» принес ей в основном облегчение, но в то же время она разозлилась – нет, оскорбилась! – на то, как легко все приняли ее уход. Флора ждала, что Джулиан придет домой в отчаянии, что ему будет не хватать ее помощи – заметок, которые она делала во время репетиций, расписаний, которые она тщательно составляла и рассылала, сложной системы, которую она разработала для учета поступающих материалов, чтобы удостовериться, что каждый текст будет прочитан хотя бы раз (пока они не поняли, что большая часть поступающих материалов ужасна и читать их не надо даже по разу). Но нет, стоило ей уйти, хлынули дураки.

Юнна и Мари вошли в свой номер: неподвижная пустота заброшенного пространства, слишком много мебели… они легли спать, не распаковав вещи. Но спать они не могли; поездка на автобусе снова и снова проплывала перед глазами со всеми изменяющимися ландшафтами: пустыни и горы, окутанные снегом, безымянные города, белые соленые озера и быстротечность пребывания в том или ином месте, куда никогда больше не вернешься и где ничто не ведает об этом. А путешествие все продолжается и оставляет за собой, час за часом, долгий-предолгий день в серебристо-голубом автобусе «Грейхаунд»[3].

Несколько молодых участников «Компании» – разумеется, женщины – выстроились как кордебалет и исполнили ряд безупречных па. Одна стала по сути ассистентом Джулиана, вторая – самопровозглашенным секретарем, третья занялась мелкими повседневными хлопотами.

— Ты спишь? — спросила Юнна.

– Это ты все организовал? – спросила Флора, зная, что вряд ли.

— Нет!

– Нет, оно как-то само, – ответил Джулиан, полушутя, полувосхищаясь.

— Здесь можно проявить пленку. Я целый месяц снимала вслепую и не имею ни малейшего представления о том, что получилось.

– Но не само же оно! – огрызнулась Флора; он мог так вывести из себя!

— А ты уверена, что это правильно — снимать фильм через окно автобуса? Думаю, мы ехали слишком быстро.

Интересно, подумала Флора, оно всегда как-то само у харизматичных мужчин, – или, может быть, у мужчин вообще – мир как будто прогибается под их желания и нужды? Джулиан добродушно рассмеялся, не осознавая своего везения.

— Да, да! — согласилась Юнна. — И скоро опять поедем. Но это было так красиво.

– Ну, так получилось.

Они отдали проявить пленки, это должно было занять пару дней.

Флора увидела, как Марго встала и положила Джулиану руку на плечо. Он приобнял ее на минутку. Не слишком долго, ничего неподобающего. И все-таки. Флора вдруг услышала голос Сэм: «Опасайся старых подружек». Но Марго не была старой подружкой. Джулиан ее никогда не интересовал. Правда же? Флора коротко взмолилась, обращаясь к Джозефине, как иногда до сих пор делала: «Что бы там ни было с кольцом, пусть это не имеет отношения к Марго».

— Почему город так пуст? — спросила Мари.

— Пуст? — переспросил человек за стойкой. — Я об этом не думал. Но это, пожалуй, оттого, что большинство людей живет за городом и оттуда едет на работу, а потом обратно домой.

Флора села на кровать Марго и дрожащими руками заклеила два пальца на ногах, которые натерла неподходящими босоножками. Когда же она избавится от тщеславного желания казаться выше ростом? Может быть, в пятьдесят? Разве не славно будет, если пятидесятилетие освободит ее от всех привычек, выработанных, чтобы искупить физические недостатки, которые она сама у себя нашла? Чересчур высокие каблуки; преобладание стройнящего черного; утягивающее белье. Как так получилось, что как только женщинам сказали, что больше нет нужды, да и не модно, носить нейлоновые чулки, на их месте возникла целая индустрия новых пут? Ошеломляющее разнообразие сдавливающих тело труб, охватывающих все от груди до колен.

Когда Юнна и Мари вернулись в свою комнату, они сразу же заметили перемену, небольшое, но явное вмешательство — это была их первая встреча с невидимой горничной Верити. Присутствие Верити в их номере было весьма ощутимо, оно чувствовалось повсюду: она переделала их жизнь путешественниц на свой собственный лад. Эта Верити — явно перфекционистка — стремилась к совершенству и при этом была ярко выраженной индивидуалисткой. Симметрично, но с известной шутливостью разложила она принадлежности туалета и прочие вещи Юнны и Мари, распаковала их сувениры и не без иронии распределила их вереницей на бюро. Она расставила туфли носками друг к другу, а пижамы и ночные рубашки были разложены так, что казалось, будто рукава держали друг друга за руки. На подушках лежали книги, которые она нашла и которые ей понравились — или, возможно, наоборот, — с камешками, вывезенными Юнной и Мари из Death Valley[4], вместо закладок. Эти неказистые камни, должно быть, очень ее позабавили. Комната обрела лицо.

– А в туалет в этом как ходить? – спросила Флора, когда ей показали новейшую грацию, обещавшую убрать с ее талии целый дюйм.

Юнна сказала:

– Легко, – сказала продавщица, переворачивая грацию и раздвигая пальцами разрез в ластовице многослойного кошмара. – Присесть и писать. Разве не здорово придумано?

— Кто-то тут повеселился!

Флора потрясенно смотрела на разрез. У нее ушла минута, чтобы понять, что он ей напоминает. Несколько лет назад, в Италии, они осматривали с Марго и Дэвидом старинную венецианскую тюрьму и увидели жутковатую выставку железных поясов верности. У тех пыточных средневековых инструментов тоже была щель внизу, только вдоль нее шли железные зубья.

Следующим вечером зеркало было украшено их индейскими сувенирами. Верити выстирала и перегладила все, что полагала необходимым выстирать и выгладить. И разложила симметричными стопками, а посреди стола красовался большой букет искусственных цветов, которые, насколько Юнна и Мари помнили, украшали стойку в холле.

Вот и эта грация, казалось, имела то же происхождение. И все-таки она ее купила. И как-то перед ужином в честь вручения наград Джулиан зашел в ванную и увидел, как Флора, перегнувшись пополам, пытается раскатать эту штуку вверх от талии.

— Интересно, — сказала Мари, — интересно, она проделывает это во всех комнатах и для чего? Чтобы повеселить постояльцев или саму себя? Как она успевает? Или она всего лишь дразнит других уборщиц?

– Ты с ума сошла? – спросил он. – Сними эту гадость.

— Увидим! — ответила Юнна.

Надо будет собрать все эти пыточные орудия и сжечь. Джулиан поаплодирует.

– Вот ты где! – сказала Марго, войдя в комнату и щелкнув выключателем. – Я тебя везде ищу. Почему ты сидишь тут в темноте? Хорошо себя чувствуешь?

Они встретили Верити в коридоре, это была крупная, краснощекая женщина, с копной черных волос на голове. Громко засмеявшись, она сказала:

– Прекрасно. – Флора показала на ноги, выдавила из себя смешок. – Босоножки-убийцы.

— Я Верити! Вы удивились?

Марго подошла к окну и посмотрела вниз.

— Очень! — учтиво ответила Юнна. — Нам интересно, что послужило поводом к такой потехе.

– Отсюда все выглядит как кино, правда? Эти детишки, они вообще настоящие? Я не думала, что молодежь по-прежнему сидит у костра и поет под гитару. Думала, они все теперь пялятся в телефоны.

— Мне показалось, с виду вы — веселые! — ответила Верити.

– И это тоже.

И таким образом, как дело само собой разумеющееся, началась их дружба с Верити. Каждый день она интересовалась, не готовы ли пленки для фильмов Юнны? Нет, пока еще нет. Целая неделя пройдет, прежде чем Юнна и Мари смогут отправиться дальше, в Тусон[5].

Марго села на кровать рядом с Флорой.

– День у меня был – сплошное расстройство. Я тебе писала.

Верити была удивлена. Почему именно в Тусон? Этот город такой же, как и все прочие, может, разве что ближе по карте? Зачем вам все время ехать и ехать дальше… Не все ли равно — здесь или там, или ехать куда-то еще, неужто так велика разница? Вы живете и благоденствуете, и вы друг с другом вместе. А теперь у вас, кроме того, есть я. Вообще-то вам надо познакомиться со здешними постояльцами, они могут оказаться очень интересными, коли по-доброму к ним отнестись.

– Знаю. Прости. Я забегалась. – Флора постаралась не ощетиниться из-за того, что Марго считала, будто она всегда должна быть доступна.

— Постояльцами?

– Ужасное было интервью.

— Ясное дело, пенсионерами! А разве вы не пенсионеры? А иначе зачем вы приехали в «Маджестик»?

– Что такое?

— Чепуха, — немного резко ответила Юнна и направилась к лестнице.

– Эта девочка. Журналистка. Ей лет четырнадцать, и она раскопала все про мою жизнь в Нью-Йорке.

Верити сказала:

– Звучит не так и ужасно.

— Разве вы не воспользуетесь лифтом? Альберту по душе, когда пользуются лифтом. Я тоже спущусь вниз.

– Да, но она помимо прочего нашла кого-то, кто знает про Дженсенов.

Флора повернулась к Марго. Зря она думает, что Марго вечно жалуется без повода. Дженсены.

Альберт поднялся и нажал кнопку нижнего этажа.

– Мне так жаль. Это и вправду ужас.

— Привет, Альберт! — поздоровалась Верити. — Как твои ноги?

Марго застонала и легла на кровать, откинув волосы назад; ее тазовые косточки торчали из джинсов. Как и Флоре, Марго вот-вот стукнет пятьдесят, но ее живот по-прежнему был плоским, как доска.

— Левая лучше, — ответил Альберт.

— А как с днем рождения?

– Я так устала. Я так все это ненавижу: это позирование, притворство, эти интервью. Такая лажа. Надо было зайти к Бесс в кабинет и сказать: «Бесс, я заслуживаю этих денег, и я остаюсь в сериале только ради них. Точка».

— Еще не знаю. Но я только и думаю об этом все время.

– И почему ты так не сделала?

– Потому что, – Марго заговорила хрипло и низко, изображая Донну, – не так оно устроено, детка!

У стойки обслуживания Верити объяснила:

Она встала и вернулась к окну.

— Альберту скоро исполнится восемьдесят, и он до смерти боится этого дня рождения: пригласить ли ему всех постояльцев или же только тех, кто ему по душе? Но тогда ведь остальные будут обижены. А вообще-то нынче вечером вы собираетесь приятно провести время? Хотя в отеле «Маджестик» спать ложатся рано…

– Не так, потому что ей нужны ее десять процентов.

— Только не мы, — ответила Юнна. — Однако же в этом городе слишком тихо и пусто по вечерам, и тебе это известно.

Какое-то время Верити рассматривала ее почти строго:

– Да получишь ты эту прибавку. Какую-нибудь точно получишь.

— Не болтай, будто ты — туристка. Я отведу вас в бар Анни. Приду за вами, когда управлюсь с работой.

– Наверное, – сказала Марго.

Это был очень маленький бар, длинный и узкий, с бильярдом в заднем углу. Анни сама готовила напитки, джукбокс[6] не умолкал, а люди, появляясь, мимоходом здоровались друг с другом, словно всего лишь час тому назад уже встречались, а может, так оно и было. Среди клиентуры — никаких дам.

Она повернулась к Флоре, которая прикрыла глаза и прижала пальцами веки.

– Ты как себя чувствуешь?

Верити сказала:

– Просто голова болит. Знаешь, день был длинный…

– Но ты только посмотри на нее, на нашу девочку. Иди сюда, посмотри.

— Сейчас вам подадут банановый коктейль — «Особый напиток Анни», она угощает. Скажите, что он вам по душе, а после можете взять что-нибудь стоящее. Анни — мой друг. У нее двое детей, и она сама управляется с ними.

Флора поднялась, подошла к Марго, та обняла ее за талию.

— On the house![7] — сказала Анни. — А вы откуда? Из Финляндии? Ох, подумать только, что вам пришлось выехать за границу…

– Серьезно, посмотри на нее. У нее все хорошо. Мы будем по ней скучать, но и у нас все будет хорошо.

Она обратила свою улыбку к новым клиентам, но через некоторое время вернулась и пожелала принести Мари и Юнне новую порцию бананового коктейля, им, мол, надо выпить за Финляндию!

Марго не без усилия открыла окно, и скрип старого дерева заставил некоторых подростков посмотреть вверх, замолчать и помахать. Флора была уверена, ей не показалось, что их голоса зазвучали звонче, чуть громче, в том числе и голос Руби, когда они заметили, что их слушает Марго.

— Анни, — сказала Верити, — тут, сдается мне, без водки не обходится, или я ошибаюсь?

– Они поют Landslide[24]? – спросила Марго.

Кто-то поставил хит дня, «The horse with no name»[8], и Анни налила водку в три мелких стаканчика, сама она наскоро чокнулась воображаемым стаканчиком и исчезла к другим гостям. Юнна включила свой магнитофон, и какой-то завсегдатай бара справа от них загорланил:

— Ха! Анни! Они стибрили нашу музыку!

Мелодия долетела до окна, и Флора разобрала слова («Смогу ли проплыть по морским волнам? Смогу ли управиться с жизнью своей? Оооо…»). Она рассмеялась.

— Им она нравится! — закричала в ответ Анни. — Как у тебя дела с работой?

– Да, наслаждаются словами, как могут только восемнадцатилетние.

— Ничего не вышло! А как поживает ребятня?

— Прекрасно! У Вилли была ангина, и Джон, кажется, скоро ее подхватит! Найти няньку — безнадежно!..

– Они не понимают, насколько это грустно.

У стойки стало тесно.

– Или, – сказала Флора, – думают, что знают, что такое грусть.

— Уступите место дамам! — воскликнула Анни. — Они из Финляндии!

– У Руби красивый голос. Совсем как твой!

Верити повернулась к завсегдатаю бара и стала весело рассказывать, что ее новые друзья, наряду с другими диковинными штуками, проделали долгий путь за гору, только чтобы взглянуть на сад кактусов, можешь ты это понять?! Кактусы — даже не цветы, а им отдают визит!

– Ни в коем случае ей этого не говори. Я спросила, хочет ли она спеть со мной этим летом в Стоунеме, и она скривилась, как будто я в нее слизняком бросила.