– Черт. Черт, черт, черт. – Таннер выпустил Бекки, посмотрел в сторону зала, где его ожидал провал. – И ведь надо же, чтобы это случилось именно сегодня. Я ведь правда не… а теперь… черт. Это будет полная жопа.

– Прости.

– Тебе не за что просить прощения. Ты была права. Это надо было сделать.

– Ладно, но… – Она вздохнула. – Со мной случилась удивительная вещь. Там, наверху, в алтаре. Таннер, это удивительно. По-моему, я видела Бога.

Таннер насторожился.

– Я хочу быть христианкой, – продолжала Бекки. – Я хочу, чтобы ты помог мне стать настоящей христианкой. Даже если это значит… я не знаю, что это значит. В смысле, для нас с тобой. Ты мне поможешь?

– Ты видела Бога!

– Мне так кажется. Я долго молилась. И почувствовала в себе Бога – почувствовала Иисуса. Он был там.

– Ух ты!

– Тебе когда-нибудь доводилось чувствовать подобное?

Он не ответил. Похоже, она его напугала.

– Хочешь, возвращайся к Лоре, – предложила Бекки. – Мне не следовало на тебя давить. Я поступила эгоистично и хотела сказать тебе об этом. Я хочу стать лучше. И если ты хочешь быть моим другом или просто общаться, ничего страшного. Прости, что давила на тебя.

Он уставился на нее.

– Ты этого хочешь?

– Не знаю. Хотела, но… я имею в виду, нам некуда спешить. Если ты сейчас вернешься к ней… может, тебе лучше вернуться к ней. Попросишь прощения, может, она согласится с тобой играть.

– Нам выступать через десять минут!

– Чуть-чуть задержитесь, никто не уйдет. Сходи к ней. Иди. Приведи Лору.

Таннер явно растерялся.

– Ты же так переживала из-за нее.

– Прости! Я ошибалась! Прости!

Бекки вскинула руки и заметила, что по-прежнему держит буханку хлеба. Положила ее на стол с церковной литературой. Таннер вновь обнял Бекки.

– Я хочу быть с тобой, – заявил он. – Мне надо было сразу это сказать. Я с ума по тебе схожу. Выступить будет непросто, но я не жалею о Лоре.

Бекки взглянула поверх плеча Таннера и увидела в коридоре Клема. Он выглядел как полоумный. Несколько часов назад Бекки больше всего хотелось, чтобы ее увидели в объятиях Таннера, и вот Лора уже не помеха, желание ее сбылось, но видит ее Клем.

Бекки высвободилась из рук Таннера.

– Иди, приведи ее.

– Ни за что.

– Кто-то должен ее привести. Вы сегодня должны сыграть в полном составе.

– Плевать. Главное, что ты в меня веришь.

– Да, но тебе все равно нужно ее привести. Просто скажи ей… да скажи что угодно, лишь бы вернулась.

– То есть ты в меня не веришь?

– Нет, верю, но… – Бекки представила разочарование Гига Бенедетти, его злость, когда “Ноты блюза” выйдут на сцену без певицы, ради которой он приехал. Бекки во всем виновата, ей и исправлять ситуацию. – Где она живет?

– Да она меня сейчас, наверное, и на порог не пустит.

– Я сама за ней схожу. Все равно я должна перед ней извиниться.

– Шутишь? На тебя она злится еще больше, чем на меня.

– Где она живет?

– В квартире над аптекой. С Кей и Луиз. Нет, Бекки, не надо.

Она застегнула пальто. Расставаться с сырно-луковым хлебом не хотелось, но и таскать его с собой неудобно. Бекки гадала, куда бы его пристроить, и тут к ним подошел Клем.

– Клем, – нервно произнес Таннер. – С возвращением.

– Мне надо поговорить с сестрой.

Бекки расстелила церковный бюллетень, завернула в него хлеб – правда, бюллетень скрывал буханку так же плохо, как ее саму вчера одеяло в Таннеровом фургоне. Таннер обнял ее сзади за шею, чмокнул в щеку.

– Не ходи никуда, – попросил он. – Мне нужно знать, что ты на меня смотришь.

И поспешил в зал. Удовольствие от поцелуя уничтожила неловкость оттого, что Клем все видел. Не оглядываясь на брата, Бекки выбежала из церкви. Вычищенные тротуары покрывал свежий снег, и Клем шел за ней следом.

– Не ходи за мной, – сказала она.

– Почему ты не хочешь со мной поговорить? Ты накурилась, что ли? Впервые вижу тебя такой.

– Оставь меня в покое!

Она поскользнулась – под снегом оказался лед, – Клем поймал ее за запястье.

– Что происходит?

– Ничего. Мне нужно поговорить с Лорой.

– Добрински? Почему?

Бекки вырвала руку и вновь устремилась вперед.

– Потому что Таннеру нужно, чтобы она выступила сегодня, а она не хочет.

– Погоди. Так вы с ним…

– Да! И что? Я с Таннером! И что?

– Когда вы успели?

– Не ходи за мной.

– Я всего лишь пытаюсь… Ты с Таннером?

– Сколько тебе повторять?

– Ты сказала это только раз.

– Я с Таннером, а он со мной. Ты что-то имеешь против?

– Нет. Просто удивлен. Дейви Гойя сказал… Ты теперь тоже куришь траву? Из-за Таннера?

Бекки шагала вдоль снежного кряжа, оставленного уборочной машиной на Пирсиг-авеню.

– Таннер тут ни при чем. Я сделала ошибку.

– Я всегда думал, что он курит траву.

– У меня своя голова на плечах, Клем. Не надо мне объяснять, что хорошо, что плохо. И вообще не лезь не в свое дело.

Впереди показалась аптека. На втором этаже горел свет.

– Хорошо, – хрипло ответил Клем. – Я не буду лезть не в свое дело. Хотя должен сказать…

– Что ты должен сказать.

– Не знаю. Я просто удивлен. То есть – Таннер Эванс? Он, конечно, хороший парень. Очень славный, но… не самый энергичный. Скорее мямля.

Бекки охватило новое, ошеломляющее чувство – ненависть к Клему. Как будто любовь к нему резко вывернули наизнанку, разорвав в спешке.

– Иди к черту, – сказала она.

– Да ладно тебе. Я же не диктую тебе, что делать. Но у тебя еще столько всего будет. Ты поступишь в университет, у тебя вся жизнь впереди. А Таннер… не удивлюсь, если он так и останется в Нью-Проспекте.

Бекки остановилась, повернулась к нему.

– Иди к черту! Меня от тебя тошнит! Меня тошнит оттого, что ты осуждаешь меня и моих друзей! Ты всю жизнь меня осуждаешь, меня от этого тошнит! Мне не шесть лет! У тебя же теперь есть твоя удивительная подружка, которая любит секс и которая изменила всю твою жизнь, – вот и хватит мною командовать, иди ей указывай! Или она не мямля!

Она толком не соображала, что несет. В нее словно бес вселился, и в свете фонарей она видела, что Клем потрясен. Она попыталась вернуть себе христианское терпение, но ненависть ее оказалась слишком сильной. Бекки развернулась и бегом припустила к аптеке.



Расс был доволен своим рождественским подарком. Он провел с Фрэнсис шесть с лишним часов, как будто целый день, и все, что казалось неудачей, обернулось успехом. Она рассказала ему о романе с кардиохирургом – и тут же сравнила его с Рассом, причем не в пользу первого, пригрозила поехать в Аризону – и тут же принялась уговаривать Расса поехать с нею, повздорила с Тео Креншо – и тут же вверила себя наставлениям Расса. Даже авария на Пятьдесят девятой сыграла ему на руку. Он сражался с покореженным бампером “фьюри” и застывшими гайками, демонстрируя силу и хладнокровие, а когда в метели замаячила группа подростков, Фрэнсис, жительница благополучного пригорода, испуганно схватила его за руку и получила важный урок о расовых предрассудках: молодые люди всего лишь предложили им помощь. Авария так задержала Расса, что выбора не оставалось: придется признаться Мэрион, что он ездил с Фрэнсис, избавив себя таким образом от опасения, что ей обо всем расскажет Перри. Фрэнсис уверяла, будто торопится домой, но когда он предложил заехать в “Макдоналдс”, ответила, что умирает от голода, а когда они наконец приехали в Первую реформатскую и он предложил заглянуть к нему в кабинет, она, пусть неохотно, но уступила его настойчивости, чем лишь подстегнула желание Расса.

В кабинете он одну за другой передавал ей пластинки, рассказывал то немногое, что знал о Роберте Джонсоне, о Томми Джонсоне (тот, к несчастью, был алкоголиком) и о том, каким чудом студиям “Виктор”, “Парамаунт” и “Вокейлиен” удалось сделать записи выступлений тех великих блюзменов. Эти пластинки – едва ли не самое дорогое, что у него есть, и Фрэнсис принимала их с должным благоговением. Она сидела на столе, чуть раздвинув ноги, с ее подошв капал талый снег. Будь у Расса сила духа, как у кардиохирурга, он подошел бы и встал меж ее колен.

– Сейчас поеду домой и все послушаю, – сказала Фрэнсис. – Я бы позвала тебя с собой, но я и так уже отняла у тебя слишком много времени.

– Вовсе нет, – возразил Расс. – Мне было исключительно приятно.

– Другие дамы будут ревновать. Но знаешь что? Не было бы счастья, да несчастье помогло. Удача любит смелых.

Расс счел необходимым откашляться.

– Не уверен, что послушаю все десять пластинок, но вообще я…

– Нет-нет, не хочу жадничать. Тебе пора домой.

– Я никуда не тороплюсь.

– А вдруг я решу покурить травы, которую отобрала у Ларри? Говорят, под косяк клево слушать музыку, но вряд ли ты сочтешь это веской причиной нарушить закон.

– Дразнишься, да?

– Не могу удержаться – очень уж ты приличный.

– Я уже говорил, что с тобой за компанию готов попробовать.

– Даже не знаю, что сказать. – Она рассмеялась. – Твоей церкви уже доводилось отлучать прихожан? Или я стану первой, если выяснится, что я подсунула тебе косяк и тем самым вовлекла в грех ренегатства. Встретишь меня потом в супермаркете с алой буквой на одежде.

– “Р”, от слова “растление”, – в тон ей подхватил Расс.

– “Р”, от слова “Расс”. Расс тоже на “р”.

Леонид Млечин

На его памяти Фрэнсис впервые назвала его по имени. Расса изумило, что она вообще знает его имя, и от близости, которую это сулило, у него захватило дух.

Главная тайна фюрера

– Если ты готова рискнуть, я тоже не против.

От автора

– Окей, принято к сведению. – Фрэнсис спрыгнула со стола. – Но не сегодня. Твоя жена наверняка уже беспокоится, где ты.

– Нет. Я попросил Перри ей сказать.

Адольф Гитлер повсюду — в кино и на телевидении. Никогда еще он не был так популярен. Прежде всего в самой Германии. Но не только. Самое время говорить о «гитлеромании». Так называемая гитлеровская волна (впрочем, не первая) прокатилась по миру. Книги о Гитлере, фотоальбомы, фильмы, пластинки, компьютерные игры заполонили рынок. Обращение к образу Гитлера — не дело рук бывших нацистов. Они уже почти все ушли в мир иной.

Наверняка Фрэнсис догадалась, чего он хочет. Она посмотрела ему в глаза и поморщилась, точно унюхала вонь и гадает, чует ли он.

За гитлеровскую тему взялись серьезные писатели и кинорежиссеры. Они решили отойти от карикатурного образа бесноватого фюрера и пытаются понять, каким образом этот человек сумел стать властителем Германии, а потом едва не завоевал полмира. Нельзя сказать, что авторы восторгаются Гитлером. Вовсе нет. Они методично разбирают его заслуги и преступления, успехи и ошибки. Они показывают его слабости, пристрастия, мелкие страстишки и грешки.

– По-моему, на сегодня хватит.

Гитлера хотели понять как человека. И добились своего — очеловечили Гитлера. А главный вопрос остается неотвеченным: кем или чем был Гитлер? Типичным представителем выкорчеванного поколения мировой войны? Демоном? Несостоявшимся архитектором, столь же чрезмерным в своих представлениях о пространстве, сколь и в своих разрушительных импульсах? Центром вращения земли — по крайней мере, в течение одного десятилетия? Обуреваемым страхами и наполненным страстями мелкобуржуазным демагогом-политиком? Бесцветным индивидуумом? Влекущим и поныне мифом? Нерешительным, неуверенным в себе властителем, озабоченным исключительно сохранением популярности и личного авторитета? Величайшим преступником всех времен?

– Как скажешь.

– То есть ты не согласен?

Нацистский министр Альберт Шпеер, который провел рядом с фюрером больше десяти лет, считал его просто загадкой. Равнодушными фюрер и по сей день оставляет немногих. Сам Адольф Гитлер больше всего боялся разрушить созданный вокруг него миф. Он не упускал случая напомнить о собственном величии.

– Я не хочу, чтобы этот вечер закончился так быстро.

Трудно было выразиться яснее, и Фрэнсис побледнела. Но потом рассмеялась и коснулась кончика его носа.

— По сравнению с дамами-интеллектуалками, — говорил Гитлер во время войны, — моя мать, конечно же, проигрывала. Она жила ради мужа и детей. И в обществе наших образованных женщин ей пришлось бы нелегко, но она подарила немецкому народу великого сына…

– Вы мне нравитесь, преподобный Хильдебрандт. Но мне пора домой.

Фюрер понимал, насколько массы нуждаются в мифе, мастерски им пользовался и в конце концов сам подпал под его влияние.

Не успел Расс осознать совершившийся переворот (она коснулась кончика его носа!), как в дверь постучал Клем, но и это оказалась не неудача, а всего лишь досадная помеха, и на парковке, когда Расс и Клем откопали ее “бьюик”, последовал новый успех. Фрэнсис подманила его и сказала:

— Как можем мы вновь не вспомнить то чудо, которое свело нас, — обратился он к делегатам партийного съезда в Нюрнберге в сентябре 1936 года. — Когда-то вы услышали голос одного человека. Этот голос постучал в ваши сердца. Он разбудил вас, и вы последовали за этим голосом. Вы годами следовали за ним, даже не видя обладателя этого голоса. Чудо нашего времени, что вы нашли меня среди стольких миллионов. А то, что я нашел вас, — это счастье Германии!

Верил ли сам Гитлер в то, что вещал? Прожженный циник, он говорил так, будто не знал или уже забыл, что его взлет никак нельзя приписать какому-то чуду или сверхъестественным силам. Или это была риторика удачливого и наглого проповедника? Желая еще раз пережить возникновение собственного мифа, Гитлер добавил, выступая на партсъезде:

– Хорошо, что он пришел. А то я уже напряглась.

— Когда мы с вами встречаемся здесь, то всех нас наполняет чувство какого-то чуда. Не каждый из вас видит меня, и не каждого из вас вижу я. Но я чувствую вас, а вы чувствуете меня! Это вера в наш народ, которая сделала нас, маленьких людей, — великими, нас, бедных, — богатыми, нас, колеблющихся, малодушных, испуганных, сделала смелыми и мужественными. Это вера дала прозреть нам, заблудшим, и сплотила нас. И вот теперь мы вместе. Народ с фюрером, и фюрер с народом. И теперь мы — Германия!

– Извини, что пытался тебя задержать. Мне следовало поблагодарить тебя за то, что ты и так уделила мне много времени.

– Задание выполнено. Подарки доставлены.

Это был язык пророка, в котором заметны намеки на евангельские тексты. Как политический актер Гитлер знал: невозможно найти лучшую декорацию, чем партийный съезд, чтобы выпустить на сцену миф о фюрере всего немецкого народа. Распространение мифа о Гитлере в газетной и радиопропаганде зависело от готовности слушателей и читателей верить. А в праздничном сценарии партийного съезда делегаты внимали непосредственно самому фюреру.

– Я очень тебе благодарен, – с чувством произнес Расс.

Его магнетическому напору поддались и те, кто поначалу дистанцировался от режима или даже противостоял ему.

– Ой, да ладно. Я тоже тебе благодарна. Но если ты и правда хочешь меня отблагодарить…

Как это удалось Гитлеру и его министру пропаганды Йозефу Геббельсу? Не они изобрели миф о фюрере. Они по-своему продолжили традицию, которая уходит в мир романтически-консервативных представлений начала XIX века. Демократической модели власти, рожденной Французской революцией, Германия противопоставила героизированный культ народных вождей. В Германии двадцатых-тридцатых годов XX столетия, переполненной ожиданиями и неуверенностью, велика была потребность в пробуждении, потребность в вожде. Настроенная на патриотический, романтический и героический лад, Германия надеялась на обновление через фюрера милостью Божьей.

– Да.

Революционный шум после Первой мировой войны и контрреволюционный грохот изрядно напугали немцев. Общество было потрясено. Эмоции масс перерастали в страх перед современностью. Этому способствовали поражение в мировой войне, «позор» Версаля, «безобразная» ноябрьская революция, «убогая Веймарская республика», инфляция и экономическая депрессия и не в последнюю очередь «вырождение» современного направления в искусстве. Все это усиливало страх и вело к политической радикализации мелкой буржуазии и среднего класса.

– Поговори с Риком. Кажется, он еще у себя.

Именно страх, охвативший Германию, стал главной причиной прихода Гитлера к власти. Немцы в 1933 году жили не хуже французов или англичан. Немцы не справились со свободой, которую они получили после распада империи! Свобода требовала от них прежде всего самостоятельности во взглядах и решениях. Немцы растерялись, всю вину за неумение наладить жизнь они перекладывали на внешних и внутренних «врагов». Неспособные к самоорганизации, они жаждали возвращения к привычному порядку, когда все решается наверху и надо всего лишь подчиняться приказам и указаниям.

– Сейчас поговорить?

– Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня.

Если перед Первой мировой были популярны прежде всего романы о катастрофах будущего, то после поражения в войне и отречения кайзера от престола сюжеты для романов состояли в основном из фантазий на тему спасителя и обновления. Речь шла о «немецкой миссии», о роли «белой расы», призванной под предводительством немцев управлять миром.

Расс охотно отложил бы этот разговор не то что на завтра, а на неопределенное время.

В двадцатых годах предводители мелких националистических формирований вели напряженную конкурентную борьбу. Кто мог предположить, что именно нацисты во главе с ефрейтором Адольфом Гитлером выйдут победителями? Почему этот «провинциальный агитатор из пивной» смог пробиться?

– Я серьезно насчет Аризоны, – продолжала Фрэнсис. – Без тебя там будет совсем не то. Эгоистично, я понимаю, но дело не только в этом. Мне больно смотреть, как ты дуешься на него.

Поначалу он вполне был готов удовольствоваться ролью «барабанщика». Он сам долго не мог поверить в то, что ему выпала роль фюрера. Его политическая карьера началась с тяжелого поражения. Попытка государственного переворота в Баварии 9 ноября 1923 года потерпела жалкую неудачу. Ружейная пуля пролетела на волосок от Гитлера. Это была случайность, несчастливая для истории.

– Я постараюсь… сделаю что смогу.

Внутрипартийное положение Гитлера не было бесспорным, и в середине двадцатых он не был так уж популярен. Только на сентябрьских выборах 1930 года произошел прорыв. Статьи о Гитлере и его партии не сходили с газетных полос. Вот тогда возник псевдорелигиозный образ «вождя грядущей Германии».

– Вот и хорошо. Буду ждать. Позвонишь мне потом, расскажешь, как все прошло.

При этом притягательная сила Гитлера была не столь безграничной. Ему противостояли политический католицизм и та часть рабочих, которая входила в профсоюзы, активные коммунисты и социал-демократы. Значительная потеря избирателей — приблизительно два миллиона голосов — в ноябре 1932 года показала, что его взлет можно было остановить. Когда он несколько недель спустя все-таки стал имперским канцлером, то «великое чудо» этого «исторического поворота», как писал в своем дневнике Геббельс, дало пищу для нового мифа. Партийная пропаганда провозглашала Гитлера «канцлером национального возрождения».

– По телефону?

– Ну а как еще? Нет, конечно, можешь позвонить мне сразу в дверь, но тогда не жалуйся, если я суну тебе косяк и растлю тебя.

Две трети немецкого населения до поры до времени воспринимали его лишь как очередного главу правительства и ни в коем случае не считали «народным канцлером», как писала нацистская газета «Фёлькишер беобахтер», и уж тем более «вождем всех немцев». Но партийные пропагандисты использовали каждую возможность для повышения популярности Гитлера. Глаза и уши масс были заняты постоянно. Вершиной стало тщательно подготовленное Гитлером и Геббельсом и стилизованное под «День Потсдама» открытие рейхстага нового созыва. Время и место действия были выбраны с умыслом. Это был день, когда первый германский канцлер Бисмарк в 1871 году открыл первый рейхстаг Второго рейха.

– Фрэнсис, я серьезно. Одна лучше не пробуй.

Гарнизонная церковь и могила Фридриха Великого образовали необходимую историческую кулису, на фоне которой президент Гинденбург мог благословить «новую Германию», а Гитлер — преклонить колено перед старым рейхом. По своей символике и сентиментальности это был непревзойденный спектакль, «народный праздник национального единства», но уже без социал-демократов и коммунистов. Людям старшего поколения он напомнил праздники и гулянья, которыми был избалован кайзеровский рейх.

– Хорошо, я буду курить траву только в присутствии пастора. Я хотела сказать “пастора и врача”, ну да обойдемся без врача. Боюсь, он не одобрит… тебя.

20 апреля 1933 года пышно отмечался день рождения Гитлера, которому исполнилось сорок четыре года. Его сделали почетным гражданином, в его честь сажали деревья, устраивали факельные шествия. Знамена и букеты цветов были в изобилии. Геббельс из кожи вон лез, стараясь дополнить образ государственного мужа чертами скромного человека. Гитлера изображали «народным канцлером», «верным», «добрым», «любящим детей», «простым человеком из народа». Кому-то создаваемый культ казался смешным или отталкивающим. Но у большинства немцев складывалось впечатление, что Гитлер — другой, не похожий на ненавистных партийных политиков и карьеристов несчастливых веймарских лет.

Расс не нашелся с ответом. Получается, рано он успокоился насчет кардиохирурга?

– Ладно, – продолжала Фрэнсис, – надеюсь, ты помиришься с Риком. А до тех пор даже не звони мне. – Она включила переднюю передачу. – Ха, вы только ее послушайте. Ставит ультиматумы пастору. Кем она себя возомнила?

Миф все больше вытеснял критику повседневной действительности и политики нацистов. Недостатки и неудачи списывались на правительство и на партийных секретарей, «золотых фазанов» (так именовали партработников за их коричневую форму) и «чиновников с партбилетами». А улучшения в социальной жизни приписывались исключительно Гитлеру, равно как и внешнеполитические и военные успехи — или то, что за них принимали. Манипулируемое сознание нашло свое выражение в таких оборотах, как «если бы фюрер знал об этом…».

И была такова.

Положительный образ Гитлера все больше отделялся от негативного образа партии. Репрессии и уничтожение начальников штурмовых отрядов в «ночь длинных ножей» пошли ему на пользу. Фюрер имел много лиц и играл ту или иную роль в зависимости от ситуации. Ему приписали устранение безработицы и «экономическое чудо». После унижения Первой мировой и трудных послевоенных лет большинство немцев жаждали национального успеха и восстановления роли Германии, соответствующей ее историческому величию и мощи. Однако идти на жертвы и воевать народ не хотел. Внешняя политика Гитлера, политика «свершившихся фактов», начиная с отказа от Версальского договора и кончая присоединением Австрии, казалось, отвечала этим ожиданиям. Все давалось легко, без потерь и лишений. Беспокойство сменялось восторгом.

Как-то Расс посвятил воскресную проповедь пророчеству, которым Иисус ошеломил Петра на Тайной вечере: не успеет пропеть петух, как ученик трижды отречется от Него. Из исполнившегося пророчества и из слез, которые пролил Петр, отрекшись от Господа, Расс сделал вывод, что это пророчество было мудрым прощальным подарком. По сути, Иисус сказал Петру: я знаю, ты всего лишь человек и боишься мирского порицания и наказания. Пророчество уверило его, что Иисус будет с Петром, даже когда тот Его так жестоко предаст, будет с ним всегда и всегда поймет его, всегда будет его любить, несмотря на его человеческую слабость. В толковании Расса Петр плакал не только от раскаяния, но и от благодарности за это обещание.

Полувековой юбилей в 1939 году фюрер отмечал уже в роли «величайшего полководца всех времен и народов». Парад «самых современных из всех вооруженных сил», как говорил Гитлер, преследовал две цели — настроить собственное население на войну после многолетних речей о мире и напугать заграницу, внимательно следившую за происходящим. Когда немецкие войска летом 1940 года вошли в Париж, миф о Гитлере достиг новой и последней вершины.

Эйфория сохранялась недолго. С поражениями на фронтах и бомбардировками немецких городов начался упадок мифа о Гитлере. Стало ясно, что основанием этого мифа была вера в «предопределенные свыше» успехи Гитлера. Но когда пошли сообщения о проигранных битвах и разрушениях и для ликования больше не оставалось поводов, трудно было сохранить убежденность в величии фюрера. Гитлер выступал все реже. Он по-прежнему выражал уверенность в победе и обещал одолеть всех врагов. Часть населения до самого конца хваталась за эту соломинку и надеялась на чудо. Но в конечном счете эта надежда была выражением отчаяния. Миф о фюрере истощился еще до того, как Гитлер в своем бункере покончил жизнь самоубийством.

Расс вспомнил, как трижды ответил Клему, что вовсе не вожделеет миссис Котрелл, и вспомнил об отречении Петра, хотя и кощунственно сравнивать одно с другим. Фрэнсис – радость его Рождества (она потрогала его за нос!), ему бы трубить о своем счастье на каждом углу, но обвинения Клема застигли Расса врасплох. Обвинения эти, и особенно лепет про Вьетнам, отдавали юношеским максимализмом. Клем слишком молод, чтобы понять: заповеди важны, но веление сердца – вот высший закон. В этом и заключается привнесенная Христом разница меж Ветхим и Новым заветом, Его проповедь любви, и Расс жалел, что ему не хватило духу сказать сыну правду, привести в пример свое сердечное влечение к Фрэнсис. Клема следовало излечить от максимализма. Отрекшись от своих чувств, Расс сделал хуже не только себе, но, пожалуй, и Клему.

«Как выразитель идей нации» Гитлер мог иметь такой успех лишь потому, что он был выдающимся демагогом, умело игравшим на устремлениях и предрассудках народа. Одно время Гитлера в мире считали фантазером и безумцем. Его планы завоевания власти и мирового господства вызывали смех. Но наступил момент, когда все, что он хотел, стало реальностью. Несколько лет он держал в руках судьбы всей Европы. Но назвать Гитлера выдающимся политиком невозможно. И не только потому, что он был чудовищным преступником, который принес десяткам миллионов людей, и более всего нашему народу, безумные страдания. Его никак нельзя назвать выдающимся еще и потому, что как личность он был на редкость бледным и невыразительным. Гитлер был чем-то иррациональным, неким наваждением.

Оставшись один в кабинете, он сел за стол, попытался собраться с мыслями, сказал себе, что Клем наверняка еще передумает или его не призовут вовсе, да и американская пехота уже не воюет, так что вряд ли Клема ранят, – чтобы уже отдаться мыслям о Фрэнсис. Совместная поездка не превзошла самые смелые его ожидания, ведь в конце ее руки не скользнули к нему под дубленку, и Фрэнсис не посмотрела ему в глаза, но к тому все шло. Она подарила ему с десяток надежд, и то напряжение, о котором она обмолвилась на парковке, несомненно, было сексуальным.

Его образ, соединивший невероятную жестокость с дьявольской харизмой, кажется необычайным, потому что он совершил невиданные по масштабам преступления. Если же представить его в роли обывателя, в обличье главы семейства или мелкого служащего, то это лицемерие садиста, лишенное всякой масштабности, вызовет только отвращение.

Если бы история не предоставила в распоряжение фюрера целый народ, который растерялся и сделал его своим рупором, никому не нужный Адольф Гитлер влачил бы одинокое существование прирожденного мизантропа и неудачника. Но как же все-таки ему удалось возглавить Германию и завоевать полмира?

Расс по-прежнему ощущал это напряжение в стремительном стуке сердца. Ему не случалось осквернить церковь самоублажением в кабинете, но Фрэнсис так его пленила, что сейчас он не справился с соблазном. Выключил свет, расстегнул молнию и присягнул на верность Фрэнсис. Под его подошвами, в зале, пульсировали басы – так смутно и искаженно, что музыка превращалась в гул. Под дверь кабинета сочился жидкий дым бесчисленных концертных сигарет. Церковь уже осквернили: свобода носилась в воздухе. Но мысль о Рике Эмброузе остановила его руку.

Часть первая

Сердце билось уже не так согласно, Расс встал и открыл дверь. В душе он надеялся, что Эмброуз ушел домой и до окончания праздников избавил его от необходимости предпринимать какие-либо действия. Но дверь Эмброуза по-прежнему была приоткрыта. Рассу противен был даже свет, лившийся из-за двери. Три года назад, когда он в последний раз переступил порог этого кабинета, Эмброуз всадил Рассу нож в спину – обвинил в том, что Расс клеится к Салли Перкинс.

«Люди не имеют права знать, кто я»

Расс закрылся в своем кабинете, сел и принялся молиться.

Инцест

Царю небесный, я пришел к Тебе в поисках духа прощения. Ты и сам знаешь, что я уже нарушал Твои заповеди, следуя велению сердца, и я молю Тебя простить меня за то, что я желаю изведать больше радости в сотворенном Тобою мире, больше наслаждаться жизнью, которую Ты мне даровал. Сейчас мне нужно отыскать прощение в себе. Когда я сегодня ощутил порыв примириться с моим врагом, в сердце моем раздался голос Твоего Сына, и я позволил себе надеяться, что Ты явил мне волю Свою во Фрэнсис. Но порыв этот миновал. И теперь я боюсь, что за голос Твоего Сына принял влечение к Фрэнсис, эгоистичное желание поехать с нею в Аризону. Теперь я боюсь, что “примирение\"\" без любви в сердце лишь отягчит мои прегрешения перед Тобою. Я один с моей слабостью и сомнениями и смиренно молю Тебя вновь вселить в меня дух Рождества. Пожалуйста, помоги мне искренне захотеть простить Рика.

Адольф Гитлер требовал, чтобы каждый немец представил документальные свидетельства чистоты своего происхождения. Но сам практически ничего не сообщал о собственных предках. Он вообще избегал разговоров о своей семье.

— Люди не имеют права знать, кто я такой, — раздраженно повторял Гитлер. — Они не должны знать, откуда я и из какой семьи происхожу. Даже в своей книге я не позволил себе ни слова об этом.

Он прекрасно знал, что не стоит ждать прямого ответа. Молитва – устремление души к Богу, сердечный порыв. И Бог ответит в его собственных мыслях (если вообще ответит). Нужно лишь терпеливо ждать и быть готовым услышать ответ.

Старых знакомых Гитлера предупреждали, чтобы и они помалкивали и не спешили выступать с воспоминаниями о прежней жизни фюрера. В его родословной оказались темные пятна, которые безумно раздражали фюрера.

Явившиеся слова ожгли его, точно кнутом: “Ты хотя бы догадываешься, как мне стыдно, что я твой сын?\"\" Из всех оскорблений, какие излил на него Клем, отмахнуться от этого оказалось тяжелей всего, поскольку оно намекало не только на слабость Расса к Фрэнсис. Неуважение к Рассу, годами копившееся в Клеме, сейчас прорвалось наружу. Прежде Расс списывал это неуважение на подростковый возраст, теперь же вдруг осознал, что унижение, которому подверг его Эмброуз, ранило не только его. Унижение это ранило и его сына. Просто он за своей болью этого не замечал. На унизительном собрании общины Клем заступился за него перед Салли Перкинс и Лорой Добрински: Расс знал и любил того Клема. Но с тех пор узнавал его все меньше и меньше. Клем наговорил ему лишнего в День благодарения, выступив защитником Бекки: сказал Рассу, чтобы дал ей самой решить, как поступить с наследством. И вот теперь собрался во Вьетнам. Что сталось с тем мальчиком, с которым они ходили на антивоенные демонстрации? Пусть даже в Клеме говорит юношеский максимализм, пусть даже его замечания о несправедливости студенческих отсрочек не лишены резона, что проку идти служить, когда война вот-вот завершится и он не спасет жизнь другого парня, а только угробит свою? Из принципа? Чушь. Он делает это, чтобы причинить боль отцу.

Его незамужняя бабушка Анна Мария Шикльгрубер забеременела в сорок один год. 7 июня 1837 года она родила мальчика, которого окрестили Алоизом. Поскольку она отказалась назвать фамилию отца, мальчику дали фамилию матери — Шикльгрубер. Растить ребенка Марии помогал ее отец, которому было уже за семьдесят. В те времена таких детей называли незаконнорожденными.

Как же сильно он задел гордость сына. Сам по себе Расс волен сколько угодно быть жалок, волен прятаться у себя в кабинете, таить злобу и пробираться по чердаку, чтобы не наткнуться на Эмброуза. Расс способен вынести свой позор, свести счеты с Богом. Но чтобы сын стыдился его? И он понял, что если думает лишь о Фрэнсис, то никогда искренно не простит Эмброуза, потому что мотивы его нечисты. Они безнадежно переплетены с желанием (выражаясь возмутительным словцом Клема) трахнуть Фрэнсис. Но что если простить Эмброуза в качестве подарка Клему? Чтобы стать отцом, более достойным уважения?

Неожиданным образом Алоиз Шикльгрубер обрел отца, когда ему самому было уже за сорок. Его усыновили, скорее всего, для того, чтобы чиновник, состоявший на службе государства, избавился от клейма незаконнорожденного и мог получить наследство. Загадочность этой истории состоит в том, что отцом Алоиза признали уже умершего человека. Разумеется, это обстоятельство, окончательно все запутавшее, породило множество слухов. Десятилетиями историки и политики пытались докопаться до истины — кто же был дедом фюрера с отцовской стороны?

Полуприкрыв глаза, точно лелея эту хрупкую мысль, Расс вышел из кабинета и направился к ненавистной двери. Собрался с силами (или это Господь послал ему силы?) и постучал.

Предположения строились различные, называлось множество имен — от барона Ротшильда до австрийского графа Оттенштайна. Политические противники фюрера придумали Алоизу Гитлеру таинственного еврейского отца. Бывший генерал-губернатор оккупированных польских областей обергруппенфюрер СС и СА Ганс Франк, повешенный после войны по приговору Нюрнбергского трибунала, прямо утверждал, что отец профессионального антисемита Адольфа Гитлера на самом деле еврей.

Тут же раздался ответ – отрывистое “да”.

Находясь в тюрьме, Ганс Франк составил подробную записку, в которой говорилось:

Расс толкнул дверь. Сидящий за столом Эмброуз оглянулся через плечо и, судя по выражению лица, увидел не Расса, а окровавленный призрак.

«Отец Гитлера был внебрачным сыном поварихи по фамилии Шикльгрубер. В соответствии с законом внебрачный ребенок носил фамилию матери. Когда его мать, то есть бабушка Адольфа Гитлера, вышла замуж за некоего господина Гитлера, незаконнорожденный ребенок, то есть отец Адольфа Гитлера, был усыновлен ее мужем.

– Нам надо поговорить, – сказал Расс.

Но самое удивительное в этой истории следующее: когда повариха Шикльгрубер, бабка Адольфа Гитлера, родила ребенка, она работала в еврейской семье Франкенбергер в городе Граце. И этот Франкенбергер платил ей на своего сына алименты. Следовательно, отец Гитлера был наполовину евреем, а сам фюрер на четверть».

– Э-э, конечно, – ответил Эмброуз. – Входи.

Записка Франка заставила историков вновь исследовать генеалогическое древо Адольфа Гитлера. Но в городе Граце не удалось отыскать ни одного Франкенбергера, который мог быть дедушкой Гитлера. В Граце в ту пору вообще не было ни одного еврея. Да и бабка фюрера по отцовской линии, Анна Мария Шикльгрубер, тоже никогда не жила в Граце.

Расс закрыл дверь и сел на диван, на котором юная публика внимала советам. Диван был настолько продавлен, что колени Расса оказались выше головы. Он подвинулся на краешек, чтобы сесть повыше, но диван упорно принижал его перед Эмброузом. Расс опомниться не успел, как его охватила ненависть, несмотря на исполненные любви намерения. Охватила досада на то, что его вынуждают умалиться перед человеком вдвое его моложе. Не зря он три года избегал Эмброуза. Расс забыл об этом, лишь потеряв голову из-за Фрэнсис. Она понятия не имела, что просит невозможного.

Записка повешенного Франка свидетельствует об обычной паранойе в среде национально мыслящих патриотов, где принято подозревать друг друга в еврейском происхождении. Сын обергруппенфюрера Ганса Франка писал, что его отец «постоянно врал».

– Пожалуй, – сухо произнес Расс, – для начала я должен извиниться.

Многие из рассказанных о Гитлере историй оказались слухами. Писали, будто он запретил упоминать имя своей бабки. Но это не так. После присоединения Австрии к нацистской Германии в 1938 году Марии Шикльгрубер воздвигли на кладбище новый памятник, к которому водили школьников. Другое дело, что Гитлер поддерживал отношения лишь с немногими родственниками. Остальных избегал, чтобы они не донимали его просьбами и жалобами.

Эмброуз сверлил его взглядом.

Его отец Алоиз Шикльгрубер женился в тридцать семь лет. Его первая жена, Анна Гласль-Хёхер, была на четырнадцать лет старше, ей уже исполнилось пятьдесят. Возможно, он женился ради денег. Детей у них не было. Зато вторая и третья жены родили Шикльгруберу в общей сложности восемь детей.

– Брось.

Алоиз завел любовницу — Клару Пёльцль, которая в шестнадцать лет поступила к нему в услужение. Клары ему было мало, и у него появилась еще одна любовница — Франциска Матцельбергер. Она забеременела, когда первая жена Алоиза была жива.

– Нет, я должен это сказать. Мне давным-давно следовало извиниться. Я вел себя как ребенок и прошу за это прощения. Я не жду, что ты меня простишь, но все равно прошу прощения.

После смерти Анны, скончавшейся от туберкулеза, он решил жениться на Франциске, которая была на двадцать четыре года его моложе. Франциска первым делом потребовала, чтобы муж расстался с Кларой Пёльцль. Франциска родила мальчика, названного в честь отца, и затем девочку, Ангелу. Но и вторая жена серьезно заболела, и пришлось звать ту же Клару, чтобы она прислуживала по дому.

Собственные слова показались ему фальшивыми. Он не только не ждал, что Эмброуз его простит, но и не нуждался в прощении. Расс старался затушить в себе ненависть, но за три года она усилилась не на шутку и от мыслей о Клеме лишь разгоралась.

Отец Гитлера был ходок. Педантичный и аккуратный на работе, дома Алоиз был тираном, который мог ударить и жену, и сына. Юный Гитлер рос в те времена, когда телесные наказания считались обычным делом. Отец был хозяином в семье. Он утверждал свою власть в том числе и тем, что бил детей. Так повторялось из поколения в поколение. Врачи того времени утверждали, что, если дети плачут, их нужно как следует отшлепать. И Гитлер вырос в убеждении, что власть приходится утверждать силой.

– Чем могу быть полезен? – спросил Эмброуз.

Франциска умерла в двадцать три года, и Алоиз наконец женился на Кларе Пёльцль. Можно ли говорить о любви между родителями Гитлера? В те времена женщина в обмен на замужество (что было для нее совершенно необходимо, потому что придавало необходимый статус) предлагала мужу абсолютную верность и покорность. Жена рассматривалась прежде всего как мать, способная нарожать детей, и как хозяйка, обеспечивающая жизнь мужчины.

Расс откинулся на спинку дивана, уставился в потолок. Ему хотелось уйти, но если сейчас сбежать, впору признать, что не видать ему ни Фрэнсис, ни уважения Клема. Он открыл рот, сам не зная, что скажет.

Клара была предана мужу, воспитывала его детей от прежнего брака. Для нее, происходившей из глухой деревушки, брак с таможенным чиновником был большой удачей. 20 апреля 1889 года в половине седьмого утра в пригороде австрийского городка Браунау у Алоиза Гитлера и его третьей жены Клары появился на свет четвертый ребенок, мальчик, которого окрестили Адольфом.

– Что ты обо всем этом думаешь?

– О чем?

Трое детей до него (мальчики Густав и Отто и девочка Ида) умерли в младенчестве. Она родила еще одного мальчика — Эдмунда, а в 1886-м последнего из шести детей — девочку по имени Паула. Девочка была умственно отсталой, и Адольф старался держаться от нее подальше. Правда, у него было еще двое сводных братьев от прежнего брака отца. Они тоже друг друга не любили.

– О тебе, обо мне, обо всей этой ситуации. Что ты об этом думаешь?

В 1930 году один из сводных братьев, не очень симпатизировавший Адольфу, прислал злорадное письмо, угрожая рассказать, что дедушка фюрера был евреем. Письмо встревожило Гитлера. Он был обеспокоен тем, что его будут подозревать в неарийском происхождении. Военный врач ротмистр фон Шух, который знал его с 1917 года, вспоминал:

Эмброуз вздохнул.

— Он всю жизнь переживал, мучаясь сомнениями — есть в нем еврейская кровь или нет? Он делился с нами своими переживаниями.

– Я думаю, что это досадное недоразумение. Не стану отрицать, я считаю тебя виноватым, но понимаю, что пострадала твоя гордость. К моему сожалению, отчасти из-за меня. Я тогда перед тобой извинился. Если хочешь, могу опять извиниться.

Дважды по поручению Гитлера рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер проводил тайное исследование его генеалогического древа и оба раза почтительно докладывал фюреру, что у него нет оснований сомневаться в чистоте своего происхождения.

– Брось.

Разговоры о еврейском дедушке, судя по всему, чистейшая выдумка. Но что же все-таки скрывал Гитлер, если ему не было нужды прятать мнимых еврейских родственников? И что это за странная история с поздним усыновлением его отца?

– Тогда скажи, чем я могу быть тебе полезен.

В возрасте сорока семи лет бабушка фюрера Анна Шикльгрубер вышла замуж за безработного Йоганна Георга Гидлера. Точнее было бы написать «Хидлер», но тогда и фамилию Гитлер следовало бы писать «Хитлер». Однако по традиции немецкие имена, начинающиеся с латинской буквы «Н», пишут по-русски с буквы «Г».

За то время, что Расс не бывал в кабинете Эмброуза, там прибавилось знаков любви и обожания. Над столом висят стихотворения и записки девичьим почерком на страницах, вырванных из блокнота. Сотни снимков прикноплены внахлест, снизу выглядывают юные лица. Одну стену целиком, от пола до потолка, скрывают трафаретные афиши. Перышки, камни, резные палочки, клочки акварелей занимают две длинные полки. Чаша Эмброуза переполнилась.

Супруги перебрались в соседнюю деревню, а мальчика оставили на воспитание брату мужа — Йоганну Непомуку Гютлеру (Хютлеру). Эти фамилии — Гидлер, Гютлер, Гитлер — явно происходят из одного корня.

– Сам не знаю, как это случилось, – произнес Расс. – Почему я так возненавидел тебя. Дело даже не в гордости: эта ненависть поглотила всю мою жизнь, и я не понимаю почему. Находиться в этом кабинете – сущая пытка. Единственное, что я могу сказать в свою защиту – что я не в силах этого преодолеть. Стоит мне задуматься о тебе хотя бы на пять секунд, и меня одолевает тошнота. Я даже смотреть на тебя не могу, меня тошнит от одного твоего вида.

Новоприобретенный дядя принял живейшее участие в судьбе Алоиза. Когда Анна Мария Шикльгрубер и ее муж уже сошли в могилу, Йоганн Непомук Гютлер вдруг заявил, что отцом Алоиза Шикльгрубера был его покойный брат и это надо официально зарегистрировать. Влиятельный в деревне человек, он убедил пастора изменить запись в книге актов гражданского состояния. И пастор совершил подлог — согласился задним числом написать, что покойный «Йоганн Георг Гидлер признал себя отцом ребенка Алоиза».

Ни дать ни взять, маленькая девочка прибежала плакаться папе с мамой. Нехороший дядя Эмброуз меня обидел.

Таким образом, в сорок лет Алоиз Шикльгрубер, старший таможенный чиновник Австро-Венгерской империи, обрел отца и превратился в Алоиза Гитлера. Фамилия Гитлер чешского происхождения, что в той части Австрии не было редкостью. Когда Адольф Гитлер появился на свет, самостоятельная Чехословакия еще не существовала. Богемия была частью Австро-Венгерской империи.

– Если тебя это хоть сколько-нибудь утешит, – откликнулся Эмброуз, – ты мне тоже не нравишься. Раньше я очень тебя уважал, а потом перестал.

Итак, Алоиз Шикльгрубер был признан сыном мужа своей матери Йоганна Георга Гидлера, подручного мельника, только после его смерти. Почему же при жизни тот не захотел этого сделать?

Басовые вибрации вышли на крещендо и смолкли. Расс слышал восторженный рев публики, а значит, тот очень силен: ведь зал далеко. Ему бы утешиться тем, что ненависть обоюдна, но это лишь напомнило о неуважении Клема.

Историки находят убедительной только одну причину. Судя по всему, отцом Алоиза в реальности был заботившийся о нем Йоганн Непомук. Анна Мария Шикльгрубер была его любовницей и забеременела от него. Но он был женат, у него родились три дочери, и он не хотел ломать семейную жизнь. Чтобы ребенок находился поблизости, он уговорил своего холостого брата вступить в брак с Анной. А после его смерти избавил сорокалетнего сына от клейма незаконнорожденного.

– Как бы то ни было, – сказал Расс, – мы не имеем права так вести себя в церкви. Это просто неприлично. Не знаю, как быть, но мы обязаны найти выход и общаться более… цивилизованно.

Если это так, тогда становится ясным, что именно хотел скрыть Адольф Гитлер. Его мать, Клара Пёльцль, была внучкой Йоганна Непомука Гютлера, который, вполне вероятно, был и отцом Алоиза Шикльгрубера! Иначе говоря, Клара оказалась племянницей своего мужа. Впрочем, состояла ли она в кровном родстве со своим мужем, точно ответить теперь уже невозможно. Формально она была двоюродной племянницей Алоиза, и для вступления в брак им, как верующим католикам, пришлось получить специальное разрешение Ватикана. До конца жизни Клара почтительно именовала мужа «дядя Алоиз».

– Правильно сделал, что постучал ко мне. Смелый поступок.

Если отец фюрера женился на внучке своего отца, то есть на собственной племяннице, Адольф появился на свет в результате инцеста, брака между близкими родственниками. Это, возможно, объясняет очевидные отклонения и ущербность его психики. Недаром медицина, боясь патологий, предостерегает против браков между близкими родственниками.

– Господи боже мой. – Расс сжал кулаки. – Меня тошнит от таких разговоров. И эта легкая дрожь в твоем голосе, когда ты говоришь кому-то: “смелый поступок”. Можно подумать, ты у нас главный смельчак. И твое мнение самое важное.

Сестра его матери Йоханна Пёльцль, судя по всему, болела шизофренией. Его двоюродный брат Эдвард, сын Терезии Пёльцль (в замужестве Шмидт), был горбуном. Одного из его братьев, скончавшихся в младенчестве, называют имбецилом. Его сестра Паула явно была не в себе, хотя диагноза душевной болезни ей не ставили. Адольф скрывал родство с ней. Во времена Третьего рейха она жила под именем Паула Вольф. Гитлер признал только свою сестру Ангелу Раубаль и ее детей, потому что они были здоровыми.

Эмброуз рассмеялся.

Известно, что Гитлер сам боялся стать отцом. Думал, что ребенок, который появится на свет в результате кровосмешения, окажется неполноценным? Возможно, именно поэтому он так испугался своего романа с племянницей Гели Раубаль, о чем речь пойдет дальше.

Второгодник

– Хорошо, что ты это сказал. Смелый поступок.

– Я любил тебя, Рик. Я думал, мы друзья.

Адольф Гитлер утверждал, что вырос в бедности, а его деспотичный отец все пропивал. На самом деле семью можно считать вполне благополучной. Алоиз Гитлер, как пишут немецкие историки, был человеком не без способностей. Он сделал приличную чиновничью карьеру. А вот юный Адольф, неспособный к систематическому труду, не желал себя утруждать. В школе оставался на второй год. Курс, который другие мальчики проходили за три года, занял у него пять лет. История, география, математика и немецкий язык — эти предметы он не мог осилить.

Ну вот, опять он говорит как обиженная маленькая девочка.

В марте 1942 года, находясь в своей ставке «Волчье логово», Гитлер, вспоминая школьные годы, оправдывал свои неуспехи:

– Я ни о чем не жалею, – ответил Эмброуз.

«Я в основном учил лишь десять процентов того, что учили другие. Я очень быстро расправлялся с уроками. И все же я довольно легко разобрался с историей. Часто я буквально проникался сочувствием к своим соученикам.

– А я жалею. Теперь-то я понимаю, что это была не дружба, а сплошной обман. Я никогда не пытался стать пастырем молодежи, я в этом не силен. Потом в моей церкви появился ты, и ты прав, это задело мою гордость. То, что у тебя это так здорово получается. Зря я тебе завидовал, у меня ведь здорово получается много чего другого, что не получается у тебя. Но для меня все это вдруг словно утратило смысл.

— Пошли играть?

– Да будет тебе известно, я с тех пор поднаторел в ремесле плотника и водопроводчика.

— Нет, я еще не сделал всех уроков!

Он зубрит…»

– Все равно тебе никогда не сравниться со мною. Я много чего умею и должен бы этим гордиться. Но стоит мне подумать о тебе, как все это теряет смысл.

В ноябре 1898 года Алоиз Гитлер, которому уже исполнился шестьдесят один, перевез семью в деревню Леондинг, рядом с Линцем. В июне 1905 года Клара Гитлер продала дом в Леондинге и купила квартиру в центре Линца. Помогла ей деньгами ее сестра Йоханна Пёльцль, которая получила хорошее наследство. Адольфу было уже девять лет, но в дальнейшем он считал Линц своим родным городом. Здесь Адольф и ходил в школу.

Расс посмотрел на Эмброуза, поймал его взгляд и стремительно отвернулся.

Его одноклассники делились на поклонников Германии и сторонников Австрии. Большую часть своей истории Германия была расколота. Баварцы и выходцы из бывшей Пруссии и по сей день находят между собой больше различий, чем общего.

– Я сочувствую тебе, Расс. Но вряд ли тебе это нужно.

Мюнхен — второй по значимости после Гамбурга город в западной части Германии, но здесь мало многоэтажных домов, и мюнхенцы не страдают от клаустрофобии. Много зелени, и люди любят ходить пешком. Рядом горы, озера. И, судя по опросам общественного мнения, трое из четырех немцев хотели бы жить в Мюнхене.

– Ты прав, черт побери, мне это не нужно. Мне проще считать тебя говнюком. Кстати, по-моему, ты и есть говнюк. Ты оголтелый эгоист. И в “Перекрестках” ты ловишь кайф от своей власти. Ты балдеешь от того, что все смазливые девицы выстраиваются в очередь к тебе в кабинет. Ты еще больший лжец, чем я, но это неважно, потому что дети тебя любят. Ты правда им помогаешь, они еще слишком глупы и не видят тебя насквозь. Я ненавижу не только тебя, я ненавижу этих детей за то, что они тебя любят.

Баварцы не признают рейнцев и считают, что все, кто живет севернее Дуная, — это пруссаки. Баварцы стреляют медленнее пруссаков. Они просто не спешат нажать на спусковой крючок, зато вернее попадают в цель. В баварских деревнях и женщины, и мужчины ходят в национальной одежде. Мужчины носят кожаные штаны. Обычно это одежда ручной выделки, но зато она долго служит.

– А если я скажу, что меня тревожит ровно то же самое? Что я постоянно бьюсь над этими же вопросами?

Единая Германия появилась в XIX веке. В 1815 году, после Наполеоновских войн, возникла Германская конфедерация, в нее вошли Австрия, Пруссия, четыре королевства (Бавария, Саксония, Вюртемберг, Ганновер) и тридцать два небольших государства, некоторые из них состояли из одного города.

– Получится интересно. Интересно представить, что ты, как и я, пытаешься быть хорошим, служить Богу, но все время сомневаешься в себе. Рассуждая логически, мне следует зацепиться за это и постараться тебя простить. Но стоит мне только представить не абстрактного человека, которого я должен простить, а твое лицо, и меня тошнит от ненависти. Как по мне, ты пытаешься усидеть на двух стульях. И властью своей упиваешься, и доволен собой за то, что тебя это беспокоит. Ведешь себя как говнюк и поздравляешь себя с тем, что имеешь “смелость” в этом признаться. А может, все люди так. Может, все люди каким-то образом ухитряются гордиться присущей им греховностью, но от этого моя ненависть к тебе не становится меньше. Наоборот. Я так тебя ненавижу, что начинаю ненавидеть все человечество, в том числе и себя. Сама мысль о том, что мы с тобой чем-то похожи, внушает мне отвращение.

Первая Германская империя была создана революцией 1848 года, но просуществовала меньше года. В 1849 году возникла новая конфедерация. Вдохновителем объединения германских государств был Отто Леопольд фон Бисмарк-Шёнхаузен, выпускник юридического факультета Геттингенского университета. В 1859 году молодой Бисмарк уехал посланником в Россию, а в 1862-м стал главой правительства и министром иностранных дел Пруссии.

– Ух ты. – Эмброуз покачал головой, точно слова Расса его изумили. – Я догадывался, что дело плохо, но чтобы настолько..

Он объединял немцев железной рукой. В июне 1886 года Пруссия распустила конфедерацию и ввела войска в Саксонию, Ганновер и Гессен. Бавария, Вюртемберг, Баден и Гессен-Дармштадт вынуждены были вступить с Пруссией в военный и таможенный союз. Но южногерманские католики не хотели, чтобы ими управляли из протестантского Берлина. Бавария сохранила свою налоговую систему, сама управляла почтой и железными дорогами. Баварская армия переходила в подчинение кайзеру только в случае войны.

– Теперь понимаешь, с чем я все время борюсь?

В 1871 году Вильгельм I был провозглашен императором Германии, Бисмарк стал его первым канцлером.

– Да мне впору гордиться, что ты придаешь мне такое большое значение.

— Если у вас есть смелость предложить мне это назначение, — сказал он, — у меня есть смелость его принять.

– Неужели? Я считал твой приход Вторым пришествием Христа. Я-то думал, тебе не привыкать к тому, что тебе придают большое значение.

Канцлеру Бисмарку принадлежит немало высказываний, ставших знаменитыми. Выступая в ландтаге Пруссии 30 сентября 1862 года, он заявил:

– Но то, что ты сейчас говоришь, и как ты это говоришь… я никогда не слышал, чтобы в группе ты говорил вот так. С такой искренностью, с такой уязвимостью. Если б ты хоть раз так же раскрылся… Ты меня удивил.

— Великие вопросы времени решаются не речами и не постановлениями большинства, а железом и кровью.

– Да и черт бы с ним. Черт с тобой. Господи боже, Рик, ты никак хвалишь меня за честность? Да кто ты такой, чтобы меня хвалить? Я рукоположенный священник, я старше тебя в два раза! Прикажешь радоваться, что меня хвалит какой-то напыщенный говнюк из высшего среднего класса Шейкер-Хайтс? При том что мои похвалы ему абсолютно до лампочки?

Отто фон Бисмарк допустил единственную ошибку — разрешил своему Генеральному штабу аннексировать Эльзас-Лотарингию. Это станет поводом для новой войны с Францией. Постаревший Бисмарк мудро говорил, что достиг слишком многого, чтобы это могло быть благом для Германии.

– Ты меня не так понял.

Австрия же, отделенная от других немецкоговорящих стран, создала Австро-Венгерскую империю. Живущие в ней немцы разошлись во мнениях, кто-то стал австрийским патриотом, а кто-то не понимал, почему отделен государственной границей от своей родины Германии. В школе, где учился Адольф, одни ребята собирали фотографии австрийской правящей династии Габсбургов, другие почитали Бисмарка. Адольф Гитлер вырос поклонником Германии. Он считал австрийцев неполноценными немцами, а быть неполноценным он не хотел.

Он предпочитал играть с младшими детьми, которые признавали его лидерство. Это были военные игры, навеянные романами Карла Мая.