– Тебе обязательно это знать?

– А вдруг поможет делу?

– Это может только помешать, – ответила Марина.

– Муса Корд, – наугад сказал Бондарович. Теперь его куда больше интересовало выражение глаз женщины, чем доступные взгляду прелести ее тела.

Марина молча кивнула, но тут же немного испуганно добавила:

– Это уже почти в прошлом.

– Проходите, – кивнул, приглашая в прихожую, старик. – Чайник сейчас вскипит. Напитков покрепче не предлагаю, вам, насколько я помню, нельзя.

– Да, – задумчиво произнес Банда, – ничего себе протекция.

– А вы не боитесь? – спросил я, переступив порог. – Я ведь отмотал срок за убийство. Чему вы в немалой степени поспособствовали.

– Бросьте, Курдин, – махнул рукой Терёхин. – Я своё отбоялся. Кстати, возможно, вы предпочитаете, чтобы я обращался по кличке?

Он поддразнил Марину:

Я усмехнулся. Психом меня звали друзья, сокамерники пытались перекрестить в Курдюка. На зоне авторитеты сутки-другие присматривались и обращались безлично. А потом ночью меня сдёрнули с койки, и шестеро молодых бакланов попытались устроить правилку. Из штрафного изолятора я вышел уже Психом по понятиям.

– Валяйте по кличке, – согласился я. – Куда прикажете?

– Познакомься, Муса, этого парня я встретила совсем случайно, он мой бывший любовник, как и ты…

Квартира оказалась большая и светлая, гостиная сверкала чистотой, компьютерный центр у её торцевой стены мигал полудюжиной приставок и мониторов.

– Присаживайтесь, Псих, – предложил хозяин, кивнув на кресло. – Пока вы ехали, я освежил в памяти подробности вашего дела. Не все, впрочем. Напомните, почему вы встретились именно первого апреля, а я пока разолью чай. Вам с сахаром?

– Может, хватит паясничать?

Первое апреля было для нас троих знаменательной датой. В марте шестьдесят третьего в Узбекистане произошёл государственный переворот и началась резня. То ли социал-демократы позвали нас на помощь против демократов народных, то ли наоборот, но так или иначе, в ночь на тридцатое марта нашу роту сбросили с вертолётов в десяти километрах от Ферганы. Два дня спустя от восьмидесяти человек в живых остались трое. Старший сержант Геннадий Зубарев на себе вынес из-под огня ефрейтора Олега Курдина и рядового Николая Малышева.

Как Зубру удалось вытащить нас, беспомощных, потерявших сознание от контузии, он не знал и сам. Когда всех троих подобрал прорвавшийся к Фергане танковый полк, Генка, как и мы с Заикой, едва дышал и истекал кровью.

Александр закончил раздеваться, оставшись в чем мать родила.

– Уверен был, что все загнёмся. Как уцелели – одному богу известно, – сказал Зубр в госпитале. – А тащил… Тащил вас из принципа.

– А теперь что? – спросил он, поеживаясь. – Может, мне смокинг надеть?

Он много чего делал из принципа, этот голубоглазый, кровь с молоком красавец, в рубашке родившийся счастливчик, везунчик и удачник. Единственный сын и наследник мультимиллионера, владельца крупнейшей в России сталелитейной компании, из принципа пошёл в армию. Из принципа взял в телохранители, а потом и сделал своей правой рукой не обученного и тренированного профессионала, а мрачного нелюдима Заику, вечно небритого, с трясущейся от тика щекой. Из принципа вытаскивал меня из множества передряг и без раздумий развязывал кошель, когда нужда возникала у любого из его друзей, приятелей, а то и дальних знакомых.

– Первого апреля мы поминали оставшихся под Ферганой, – стиснув зубы, сказал я Терёхину. – Ежегодно. В этот день я позволял себе выпить и потом капли в рот не брал до следующего. Но ни пьяный, ни трезвый я никогда, запомните, никогда не поднял бы руку на Зубра. Я был обязан ему жизнью, но дело даже не в этом. Он был моим другом, понимаете? Я не убивал. Плевать на ментоскопию, плевать на всё – не убивал!

– Зачем? – удивилась Марина.

– Что ж, – бывший следователь разлил по чашечкам чай, придвинул ко мне сахарницу. – Видите ли, Псих… Через меня прошло много людей. Разных. За долгие годы я научился распознавать, где правда, где ложь, даже в исполнении очень хороших актёров. Мне и тогда казалось и кажется сейчас, что вы говорите искренне. Но факты… Факты, Псих. Вы не помните, что делали на протяжении почти полутора часов, начиная с полуночи. Последнее ваше воспоминание – ссора. Вы…

– Мы не ссорились, – прервал я. – Иногда нам случалось повздорить по мелочам, но у меня ни разу и в мыслях не было оскорбить его или ударить. Не говоря о том… – Я запнулся.

– Ну-у.., чтобы быть тебе под стать, – стараясь говорить серьезно, ответил Банда. – Если официантки здесь ходят в одних передничках, то официанты, я думаю, в одних пиджаках.

– Чтоб убить? – помог Терёхин. – Ну, допустим. Пускай даже убийца сумел заблокировать память, хотя это и невозможно теоретически. Но кто же он тогда, Псих? Или она. Кто убил Зубарева? Его жена? Сын? Дочь? Или ваш общий друг Малышев?

С минуту мы оба молчали. Этот вопрос я задавал себе тысячи раз.

– Передники… – зло сверкнула на него глазами Марина. – Да, я в «переднике», а ты в «заднике». И какого только черта я с тобой связалась?

– Не знаю, – сказал я наконец. – И не знаю как. Я пришёл к вам для того, чтобы разобраться. Вы поможете мне?

Терёхин поднялся и, заложив руки за спину, заходил по комнате. Потом остановился, повернулся ко мне.

– Мы коллеги – официант и официантка.

– Вам нужны деньги и ментограммы, не так ли? – спросил он.

– Да. – Я подался к нему. – Я отдам. В течение года или двух – отработаю и отдам долг, клянусь вам. Много не нужно – на прожитьё и еду. И всё.

– Здесь нет официантов, – серьезно ответила Марина. – Просто я взяла этих лохов-охранников на пушку. Они думают, будто такие крутые, всех знают и никого постороннего не пропустят. А вот видишь, как все просто. Нет, ты не будешь прикидываться официантом. Ты будешь выглядеть как гость, а гостей здесь ни о чем не спрашивают. Если уж ты сюда попал, значит, свой. Вот, надевай.

– Жить вы можете у меня, – задумчиво произнёс Терёхин. – По правде сказать, я устал от безделья и попробую вам подсобить. Неважно. Копии ментограмм под расписку возьму завтра в архиве. Надеюсь, не откажут по старой памяти. Я, правда, изучал их десятки раз, пока велось следствие, но кто знает… Ридер у меня есть. Что ещё?

У меня внезапно задрожали руки.

Она вытащила из своего пакета простыню и протянула ее Банде.

– Спасибо, – выдохнул я. – Спасибо вам.

– Да ладно, – усмехнулся Терёхин. – Потом наспасибитесь. Если у вас что-нибудь получится. А если нет, то и благодарить будет не за что. Всё-всё, не возражайте. После обеда можете переезжать ко мне. Я освобожу для вас спальню.

– Спасибо, Марина, – сказал он, наматывая на себя простыню наподобие римской тоги. – А тебе ничего не будет за это?

– А кто узнает? – пожала она роскошными плечами. – На нет и суда нет.

* * *

– А те, на входе? – с сомнением спросил Банда. – Они ведь меня видели.

В двадцатом веке людей, умеющих читать чужие мысли, называли телепатами. Было таковых ничтожно мало, а тех, которые всё же были, считали за шарлатанов. Так продолжалось, пока не выяснилось, что мыслечтение вовсе не шарлатанство и даже не паранормальное явление, а попросту способность человеческого мозга принимать и перекодировать биоволны.

– Так там служебный вход, – объяснила она, – гости через него не ходят.

В середине двадцать первого века в Гарварде сконструировали первый биоресивер. Одновременно в Новосибирске собрали мемосканер – прибор, способный методически «просматривать» память. Комбинация этих устройств дала человечеству ментоскоп. С его созданием цивилизация вышла на новый социальный уровень. Где тихо, где с боями и революциями ушли в отставку и сменились новыми правительства. В считаные годы умерли коррупция и шпионаж. И лишь криминальная среда всё ещё сопротивлялась.

– А выбраться отсюда как?

Я разложил на столе в ряд пять овальных чипов – копии ментограмм, добытых Терёхиным в следственном архиве. Минут пять, тасуя чипы, выбирал, с какой начать. В результате решил со своей, подключил ридер и утопил чип в его приёмном устройстве.

«Николай Курдин, – высветилось на экране монитора. – Отображение памяти на 01.04.2083».

– Ты передумал встречаться с Мусой?

Я выставил режим просмотра. Ментограмма была похожа на фильм, отснятый неумелым кинооператором, с нерезкими, порою хаотичными кадрами.

Банда усмехнулся: «Неужели она решила, что я беспокоюсь о собственной безопасности?»

Особняк, унаследованный Зубром после смерти отца, больше походил на крепость, чем на загородную виллу. Трехэтажный каменный домина стоял по центру огромного, радиусом в полкилометра участка, обнесённого оградой в два человеческих роста. Установленная поверху ограды аппаратура сканировала каждый сантиметр территории и возможность проникновения непрошеных гостей полностью исключала.

Заика отворил чугунные с позолотой ворота, я въехал вовнутрь. На сумбурно сменяющих друг друга кадрах я видел фрагменты, зафиксированные моей памятью. Автомобильная парковка площадью с теннисный корт. Оранжерея с экзотическими растениями. Крытый бассейн с подогретой водой. Поле для игры в гольф, за ним ещё одно, бейсбольное. И, наконец, гордость хозяина и непременная забава для гостей-мужчин: сделанный по индивидуальному заказу природный тир. Был он несомненным произведением искусства с талантливо выполненными сменными декорациями. Вставший у черты или засевший в укрытии стрелок зачастую забывал, что он в тире, а не охотится на крупного хищника на пересечённой местности.

– Для меня, дорогая, выбраться отсюда не проблема, но я не хочу, чтобы у тебя возникли из-за меня неприятности.

Всё семейство встречало меня на крыльце. Выряженный в ковбойский костюм, радостно улыбающийся Зубр, прильнувшая к нему красавица Инга, бледный долговязый Дэн и задорно подмигивающая мне Вредина.

– Правда?

Дэном и Врединой Зубр называл Дениса и Веру, детей от первого брака. Женился он на дочери отцовского компаньона, едва обоим сравнялось по восемнадцать, и после смерти отца немедленно с женой разошёлся.

– Можно сказать, это был династический брак, – объяснил Зубр однажды. – Она не давала мне дышать, Псих. Понимаешь, Жанна оказалась слишком правильной. Эдакой пуританкой, изысканной, утончённой и не терпящей ни малейшего отклонения от общепринятой этики.

– Правда.

Жанну я видел считаные разы. После развода она, забрав детей, переехала в Лондон и, по словам Дэна, жила затворницей в мрачном и древнем, Викторианской эпохи особняке в центре города. Взрывная, непоседливая Вредина, едва представилась возможность, из этого особняка сбежала и перебралась к отцу. Меланхоличный и романтичный Дэн остался с матерью, а Зубра навещал два-три раза в году.

– Через главный вход, – ответила Марина. – Ты не беспокойся, я твою одежду в раздевалку перенесу. Будет лежать в ячейке. Ключ отдам тебе где-нибудь в зале с бассейнами или в комнате отдыха, так что тебе не нужно будет сюда возвращаться.

Впившись взглядом в экран монитора, я старался не упустить ни единого кадра. Вот Заика пожарил шашлыки, и мы все принялись потешаться над Врединой, умудрившейся слопать один за другим пять штук. Вот мы с Зубром одновременно нырнули в бассейн и, отмахивая саженками, пустились наперегонки. Вот степенно, осторожно пробуя ногой воду, к нам присоединился Дэн. Вредина, нырнув, окатила его брызгами, Дэн недовольно скривился. Затем появилась Инга, в алом купальнике выглядела она, как всегда, сногсшибательно.

Инга была младше Зубра на десять лет, но, когда они стояли рядом, разница словно стиралась. Они подходили друг другу чуть ли не идеально, от обоих будто исходила, струилась жизненная энергия, а ещё дружелюбие и приязнь.

Выйдешь со всеми, потом аккуратненько исчезнешь, а машина же с обратной стороны стоит. Теперь темно, никто и не заметит. Ну давай, иди, а то еще войдет кто. Мусу Корда найдешь – попробуй с ним поговорить, тут ведь только избранные. Большего я для тебя сделать не могу.

Мелькали кадры, я смотрел на этих весёлых, радостных людей и навязчиво примерял каждого из них на роль убийцы. Мне было тоскливо и тошно, и хотелось бросить всё к чертям, и уехать, убраться отсюда в глушь и там обо всём позабыть. Усилием воли я заставил себя сосредоточиться и смотреть собственные воспоминания дальше.

– И за это благодарен.

В три пополудни Заика принёс из дома карабины, мужчины двинулись в тир.

– Постреляем, – подмигнул мне Зубр и обернулся к Дэну. – Ты как, малыш? – спросил он.

Она открыла небольшую дверцу, находившуюся в противоположной стене комнаты, через которую, по-видимому, выходили официантки, когда разносили напитки с закусками, и сказала напоследок:

– Нормально, папа. – Дэн зарядил карабин и встал к черте. – Что у нас сегодня в программе?

Первым номером в программе оказались выпорхнувшие в пятидесяти метрах от стрелков утки. Я сшиб одну, ещё одну срезал на взлёте Зубр, а Дэн послал дробины в молоко.

– Иди… И если что, ты меня не знаешь. Захочешь поговорить – приходи в «Золотой якорь», а здесь мы незнакомы, ясно? Если уж совсем трудно без моей помощи будет, подзови меня как официантку, парой фраз обменяться успеем.

– Неважнецки, – покачал головой Зубр.

Дэн проводил взглядом трёх уцелевших, тающих в небе птиц.

Бондаровича немного смешила такая забота Марины о конспирации. Однако нельзя было не согласиться с тем, что Марина придумала довольно надежный план, чисто женский – с переодеванием, даже с раздеванием. Банда был благодарен ей и захотел отплатить хотя бы добрым словом. Вряд ли жизнь очень ее баловала, если Марина чуть не бросилась при встрече ему на шею. А было-то между ними всего ничего – одна-единственная встреча, любовь на пыльных мешках в подсобке.

– Ничего, папа. Пускай живут.

Теперь мы зарядили карабины картечью, и невидимый нам Заика выпустил из вольера кабана. Я уложил его выстрелом в лоб и позволил Дэну упустить удравшую опрометью косулю.

«Вот и теперь, – подумал Банда, – , снова мы в подсобке. Судьба, наверное…»

– В-внимание! – донёсся голос Заики. – П-приготовились! Особая м-мишень.

– Ясно, – кивнул Бондарович, – я зайду в «Золотой якорь». Обязательно. Если, конечно, жив буду.

Мы втроём взяли карабины на изготовку, и мгновение спустя из кустов выскочила фигура в камуфляжной форме с автоматом в руках.

– Перестань! – испуганно шепнула она. – Накличешь беду, не дай Бог…

– Огонь! – рявкнул Зубр и первым выпалил по ней.

– Не накличу, – усмехнулся Александр, – а если накличу, то тоже ничего. Сколько раз накликивал и вот жив еще, как видишь…

Я, целясь в корпус, выстрелил вслед за ним и краем глаза увидел, как вдруг попятился, а затем выронил карабин и осел на землю Дэн.

Сказав это, он махнул Марине рукой и проскользнул в дверцу, которую она ему указала.

– Что случилось? – бросился я к нему.

Дэн не ответил. Он сидел, застыв с открытым ртом и уставившись перед собой. Я резко обернулся и посмотрел туда же, куда и он. Фигура в камуфляжке стояла неподвижно в пятидесяти метрах от нас, потом дрогнула и завалилась на спину. Меня передёрнуло. У фигуры было лицо Генки Зубарева – один в один.

Как и предсказывала Марина, никто не обращал на него особого внимания. Банда шел по сауне, по-прежнему обернутый белоснежной простыней, рассеянно поглядывая по сторонам, и постепенно успокаивался, замечая, что точно так же, как и он, выглядело и большинство ее посетителей. В жарких клубах пара простыня оказалась куда более эффективной, чем любой маскировочный костюм.

– Уб-бит, – вновь донёсся до нас голос Заики. – Гы-гы-гы.

Я облегчённо выдохнул, и мы вместе с Зубром расхохотались.

Однако в простыни была облачена только мужская часть парильщиков, да и то наиболее респектабельная. Простыни, облегавшие мужские достоинства, являлись здесь такой же привилегией, как и роскошные дорогие пиджаки и смокинги в казино.

– Отличный муляж, – отсмеявшись, хлопнул меня по плечу Зубр. – С первым апреля, друзья. Ну, вставай, вставай, – протянул он руку Дэну. – Тебе пора становиться мужчиной, сынок. И ценить мужские шутки.

– Хороший розыгрыш, – похвалил я. – Привыкай, Дэн, в прошлый раз эти черти вместо борща подали мне в супнице гранату. Пластиковую, конечно. Я едва не своротил стол.

В этом, помимо всего прочего, имелся свой особый смысл, остававшийся невысказанным, – про некоторые вещи в обществе, претендующем на роль изысканного, говорить вслух не принято. Слишком уж непотребно выглядели зачастую фигуры обладателей этих пиджаков, скрывавших уродство. Среди них почти не встречались нормальные мужики с хорошими фигурами – разве что некоторые из бандитов могли похвастаться правильностью телесных пропорций. До Банды в этом отношении большинству присутствующих было очень и очень далеко. Белые простыни прикрывали дряблую отвисшую кожу, складки жира и огромные животы. Уже от одной только мысли об этом Банда почувствовал, как губы его начинают кривиться в презрительной усмешке, и, чтобы подавить гримасу отвращения, стиснул челюсти. Он напомнил себе, что явился сюда вовсе не для того, чтобы разглядывать мужчин и радоваться тому, что сам выглядит лучше, чем они.

– Это Инга придумала, – сообщил Зубр, когда мы, оставив Дэна приходить в себя, принялись свежевать кабана. – Что, Псих, проняло тебя?

Разглядывал Бондарович, впрочем, и женщин, которые, в отличие от мужчин, ходили в чем мать родила. Это он делал не столько в интересах дела, сколько просто из любви к красоте. Что касалось женского пола, никакие простыни здесь и в самом деле не требовались. Все красотки здесь были отборные и холеные, одна к одной – молоденькие, статные, раскованные и совершенно лишенные всяких комплексов и предубеждений. Стоило Банде только взглянуть на них, как он сразу же почувствовал напряжение в нижней части живота и угадал еще одну причину, по которой мужчинам приходилось носить простыни. Не очень-то походишь с восставшей плотью даже в такой, не отягощенной приличиями, компании.

Проняло меня не тогда, а сейчас. Я внезапно отчётливо осознал, что этот розыгрыш, эта дурацкая шутка имеет непосредственное отношение к тому, что произошло потом. Я остановил воспроизведение, утёр вдруг пробившую лоб испарину и двинулся в гостиную. Терёхин дремал в кресле перед телевизором.

– Можно вопрос? – разбудил я его. – Что остальные думали о розыгрыше с муляжом?

«Такое хорошо испытать раз или два в году, – подумал Бондарович. – Но, кажется, эти парни не знают меры. По их скучающим лицам видно: и недели не проходит, чтобы они не появились на светском рауте в сауне. Глазеют на голых девиц скорее всего лишь потому, что тут так принято».\"

Терёхин откашлялся.

– То же, что видно на ментограммах. Вам, воякам, выходка понравилась. Парнишке было от неё дурно.

Бондарович оказался в большом помещении, где легкие пластиковые столы были сплошь заставлены закуской и выпивкой. В тяжелых керамических вазах топорщились огромные букеты живых цветов.

– Вы не заметили ничего особенного? Не в ментограммах, в словах. Вы же допрашивали свидетелей.

– Насколько я помню, ничего, заслуживающего внимания. – Терёхин пожал плечами. – Кроме, конечно, степени вложенного идиотизма.

Запах цветущих роз смешивался с запахом мужского пота и хлорки – от этого делалось немного дурно. Но завсегдатаи скорее всего не испытывали подобных неудобств. Достаточно выпить граммов двести сорокаградусного напитка, и никакие запахи тебе не страшны.

Я поблагодарил и отправился обратно в спальню. Вновь включил ридер, уселся в кресло и уставился в монитор.

Банда окинул взглядом зал – Мусы Корда нигде не было видно. Бондарович отыскал отдельно стоящее кресло и уселся в него, прикрытый от любопытных глаз развесистой финиковой пальмой. Ее, наверное, посадили в кадку еще во времена Сталина. Если она и не вымахала под самый потолок, то лишь потому, что лет пятнадцать проторчала в полутемном коридоре. А когда наступили девяностые годы, ее выволокли в зал для гостей – южная экзотика вновь вошла в моду.

В десять вечера Заика с натугой выставил на стол блюдо с зажаренным на вертеле кабаном. Зубр разлил водку и произнёс тост, мы выпили за тех, кого нет с нами, потом принялись за еду.

Все вокруг происходило, казалось, в замедленной съемке: разомлевшие от жары и выпивки мужчины даже если и переругивались, то делали это очень лениво, без выдумки и эмоций. Бондарович уже присмотрелся к местной публике, когда в зале появилась Марина Богданова. Она бесшумно ступала босыми ногами по кафельному полу. На согнутой в локте руке она несла огромный поднос, уставленный запотевшими бокалами, из которых торчали соломинки.

– Как твоя блонда, Псих? – показала мне язык Вредина.

Бондарович знаком подозвал ее к себе. Марина с застывшей улыбкой на лице приблизилась к нему и замерла. Банде на мгновение показалось, что она стоит, держась за поднос, – настолько спокойным оставался напиток в бокалах.

– Какая ещё блонда? – нахмурился я.

– Где Муса?

– Ну, та, что была с тобой в прошлый раз. Надеюсь, ты на ней не женишься?

– Не знаю, – еле двигая губами, ответила Марина.

– Не женюсь, – подтвердил я. – Подожду, когда ты подрастёшь.

– Но он здесь?

Вредина прыснула.

– Долго ждать придётся.

– Здесь, это точно.

Последние кадры были уже совсем нечёткие, смазанные – на меня начал действовать алкоголь.

Бондарович завладел ледяным бокалом с коктейлем, в котором было больше льда, чем спиртного, и ощутил, как приятно холодит руку стекло. Вместе с бокалом в его руку перекочевал и маленький ключик от ячейки в раздевалке.

– Поднимемся наверх, Псих, – предложил расплывающийся в кадре Зубр. – Надо поговорить. Встретимся за завтраком, – обернулся он к остальным. – У меня ещё кое-какие дела, потом лягу спать. Празднуйте пока что без нас.

– Здесь принято приставать к официанткам? – сделав глоток, поинтересовался он.

Теперь кадры перед глазами не только расплывались, но и качались. Поддерживая под локоть, Зубр вёл меня по лестнице на второй этаж. Мы прошли мимо оружейной комнаты, затем он отпер свой кабинет.

– Это удел охранников и шоферов, – зло процедила сквозь зубы Марина, продолжая улыбаться безжизненной улыбкой.

– Проходи, Псих. Садись. Ты поступаешь не по совести.

– Ни у кого из них нет вкуса, – польстил ей Бондарович.

– Что?

Кадры вновь обрели резкость. Упрёк на несколько мгновений рассеял алкогольный туман у меня в мозгах.

Ответа он не дождался – по другую сторону пальмы кто-то из гостей звонко щелкнул пальцами, подзывая официантку. Марина, даже не кивнув, направилась туда.

– Я сказал, что ты поступаешь не по-людски.

Хотя Марина и расхаживала с открытой грудью, но рисковала очень немногим, постоянно оказываясь рядом с юными красотками. Банда понял: вероятность того, что она нарвется здесь на чьи-нибудь домогательства, настолько же мала, как если бы она была кривой и косоглазой, да еще и разносила бы свои закуски в длиннополом тулупе. Он на какое-то время даже обиделся за женщину, сослужившую ему хорошую службу, понимая, что проблемы в подобном заведении у Марины могут возникнуть вовсе не на почве сексуального насилия. Наоборот.

– Клянусь, я не понимаю, о чём речь.

– Вот как? Не понимаешь?

Проблема, наверное, была в совершенно противоположном: в том, что рядом с юными девицами Марина довольно-таки сильно проигрывала, особенно в глазах пресыщенных и не очень молодых любителей свеженького и молоденького. А ведь для женщины нравиться – залог счастья. Приятно, когда на тебя обращают внимание.

На этом фрагмент заканчивался. Как я ни тщился все эти годы, как ни старался, я не мог вспомнить, что именно сказал Зубр и что после этого между нами произошло. Следующее воспоминание отстояло от последнего на час с лишним. Я механически просмотрел, как возвращаюсь в отведённую мне комнату и укладываюсь на боковую.

* * *

«Даже обидно, – рассудил Банда, – она красива и сохранилась хорошо. В ней есть шарм, пусть даже это и шарм женщины, стоящей за стойкой. Но в ней нет той доступности, какую демонстрируют молодые шлюхи. Вот уж между ними и их клиентами никакой преграды не существует, даже в виде стойки – бери и пользуйся. А это не заводит. Женщины моего поколения годятся в жены, в любовницы, но в проститутки им уже путь заказан. А вот Роза Мамаева дала бы фору многим из этих девчушек…»

На скрупулёзное, едва не покадровое изучение пяти ментограмм у меня ушли две недели. Я просмотрел каждую десятки раз, до тех пор, пока не заучил наизусть. Теперь я мог расписать то злосчастное первое апреля по минутам.

Вспомнив о Розе, Александр вздохнул и отогнал от себя легкомысленное настроение. Нужно было переходить к делу. Продолжая сжимать в руке бокал с потеплевшим коктейлем, он отправился на поиски Мусы Корда, еще не зная толком, каким из множества известных ему способов принудит татарского авторитета к откровенности.

После того как мы с Зубром поднялись наверх, остальные уселись играть в покер. Дэн был мрачен, рассеян, путал карты и отвечал на вопросы невпопад. Потом сказал, что всё ещё не может отойти от дурацкого розыгрыша в тире, и отправился спать. Вскоре принялась зевать, а затем и распрощалась Вредина. Инга ещё полчаса обыгрывала невезучего Заику, потом смешала карты и пожелала ему доброй ночи. Поднялась наверх, секунду постояла перед дверью в кабинет мужа, видимо, раздумывая, не прихватить ли его с собой в спальню. Пожала плечами и двинулась дальше.

Парилок в этой сауне насчитывалось восемь. И бассейнов, напоминающих большие полуоткрытые раковины, тоже было восемь. Бассейны эти, по-видимому, являлись главным достоинством заведения.

Заика не ложился вообще. Дважды обошёл территорию по периметру, посмотрел боевик, за ним триллер. Сыграл в компьютерную стрелялку и поднялся наверх в оружейную. Была оружейная не заперта и освещена. Заика потянулся к выключателю, но внезапно заметил, что в ружейной пирамиде не хватает одного из четырёх охотничьих карабинов. Заика тщательно осмотрел комнату, заглянул за портьеры, по очереди открыл стоящие у стены кованые сундуки со всяких барахлом, но пропажу не обнаружил. Почесав в затылке, Заика вышел наружу и постучал в дверь хозяйского кабинета. Не дождавшись ответа, отжал дверную ручку и ступил вовнутрь. Исчезнувший карабин приткнулся к входному порогу. Зубр, раскинув руки, лежал на полу навзничь. Заика метнулся, упал перед ним на колени и завыл. Этот вой, заунывный, волчий снился мне в ночных кошмарах на протяжении восьми лет.

Они отделялись друг от друга приподнятыми крышками-раковинами таким образом, чтобы скрыть от посторонних глаз происходящее в каждом из них.

* * *

Говорят, человек получает девяносто процентов информации о внешнем мире при помощи зрения, но Банде хватило и слуха, чтобы составить себе полное представление о происходящем в бассейнах.

Я брёл по вечерней Москве, и мне казалось, что плакаты «Общество без преступности», «Криминалу нет» и «Ментальный контроль – гарантия будущего» издеваются, глумятся надо мной.

Слышно было многое. Даже очень многое.

– Допустим, один из них сумел экранировать память, – бормотал я себе под нос. – Не всю, небольшой фрагмент, десятиминутный. Заставил себя не думать о преступлении. До сих пор это не удавалось никому, но допустим. Вот, например, Заика. Он крадётся наверх, отпирает оружейную, берёт карабин и скользит по коридору к кабинету. Врывается, стреляет другу в лоб, звукоизоляция в кабинете отменная, выстрел никто не слышит. Заика аккуратно кладёт у порога карабин, об отпечатках пальцев можно не заботиться, на прикладе их с достатком, в тире карабин неоднократно ходил по рукам. Спускается вниз и разблокирует память. Или, например, Дэн… Инге пришлось бы отпечатки пальцев с приклада стереть. Впрочем, она могла надеть перчатки прежде чем идти убивать мужа. Или Вредина – прежде чем пристрелить отца. Потом на ментоскопии виновник заставил себя вспомнить целый день поминутно, а убийство «забыть». Боже, какой всё же бред.

Я перебирал в памяти кадры ментограмм один за другим. Комбинировал их, чередовал, сравнивал. И не находил ни единой зацепки.

В этих бассейнах-раковинах явно творилось самое интересное. С одной стороны доносились подробности сугубо делового разговора, но с жуткими кровожадными подробностями и перечислением того, скольких замочили – баня и стирка здесь в виду не имелись, – кого именно замочили и даже чем именно замочили. Этот разговор был прерван звонком сотового телефона. Его хозяин нецензурно выругался и переключился на телефонную беседу. С другой стороны неслись красноречивые стоны и вздохи. Там явно занимались любовью, причем любовью особо изощренной, требующей большого количества участников и их высокой квалификации.

– Ничего, папа. Пускай живут…

С третьей стороны доносился весьма интеллигентный шепот, в котором то и дело слышались слова «кредит», «банковский процент» и тому подобные не каждому понятные термины. В поток терминов порой вплеталась и английская речь, сигнализировавшая о том, что среди беседующих находится по меньшей мере один иностранец.

– П-приготовились! Особая м-мишень.

Покружившись возле бассейнов, Банда в конце концов выяснил для себя то, что хотел. Оказалось, что в этом заведении даже у самых крутых была чисто символическая охрана. Такая особенность, видимо, объяснялась узостью круга приглашенных, хотя многие и не знали друг друга. Вероятно, действовал принцип ручательства одного из авторитетов за каждого гостя.

– Хороший розыгрыш. Привыкай, Дэн, в прошлый раз эти черти…

Я произносил реплики вслух, в хронологическом порядке, и наугад, и снова по хронологии, пытаясь выцепить, выудить из потока слов необходимые, ключевые.

Парилки располагались в длинных коридорах, окружавших зал с бассейнами. Бондарович, напустив на себя скучающий вид, прошелся по коридору. Возле одной из парилок он увидал двух охранников Мусы. Парни, завернутые в простыни, стояли и негромко переговаривались. Бондарович прижался к стене, так что они не могли его увидеть, и прислушался. Из разговора он понял: Муса сейчас в парилке один. Улучив момент, Банда выглянул и убедился, что оружия у охранников с собой нет. Теперь предстояло только придумать, как этим воспользоваться.

– Как твоя блонда, Псих?..

На раздумье ушло ровным счетом две минуты.

– Не женюсь. Подожду, когда ты подрастёшь…

– Долго ждать придётся…

Бондарович подхватил со стоявшего в коридоре кресла полотенце, обмотал его вокруг головы наподобие тюрбана, а свободный край свесил с левой стороны так, чтобы он прикрывал лицо. Охранники сразу смолкли, когда Бондарович появился из-за угла. Он шел не спеша, изображая из себя пьяного.

– Поднимемся наверх, Псих…

– Ты поступаешь не по совести…

Левую руку Банда приложил ко лбу, словно у него раскалывалась голова. Один из охранников посторонился, давая ему дорогу. Бондарович пошатнулся.

Я внезапно сбился с ноги и резко остановился. Зубр вызвал меня на разговор сразу после язвительной реплики Вредины. Он фактически прервал нашу беседу, не дал закончить. А значит…

Ничего это не значит, осадил себя я. Пока ничего – простое совпадение. Однако если предположить, что не простое… Или что не совпадение…

– Проходи, проходи, – послышал он недовольный голос, – свободная парилка за углом, здесь занято.

– Мне надо с ней встретиться, – выпалил я в лицо Терёхину, едва вернулся с прогулки.

– С кем «с ней»?

– Где? – пробормотал Банда.

– С Верой Зубаревой, дочерью покойного.

Терёхин удивлённо поднял бровь.

– За углом, – охранник нетерпеливо схватил Бондаровича за руку и подтолкнул его в спину. Бондарович перехватил руку охранника, тот, не ожидая нападения, оказался застигнутым врасплох Резкий рывок – парень врезался головой в стенку и тут же рухнул на пол. Из-под слипшихся волос на влажную простыню потекла кровь. Краем глаза заметив это, Бондарович резко присел, пропустив над собой удар второго охранника.

– Вы уверены, что она захочет с вами встречаться?

Он вспомнил слова тренера, учившего его боевому искусству: «Ты, Бондарович, вместо того, чтобы отбивать удары, уходишь от них. Я бью и ожидаю сопротивления, встречного удара, но мой кулак каждый раз проваливается в пустоту. А это пострашнее удара в голову…»

Нападавший бил в полную силу. Промахнувшись, он покачнулся и с трудом удержался на ногах.

– Думаю, что нет. Но вы могли бы попытаться её убедить. Пускай не встретиться, пускай поговорить по видеофону. Я должен задать ей вопрос.

* * *

Банда не стал дожидаться, пока он выпрямится, схватил охранника сзади и бросил его на стену. В руках у Бондаровича осталась простыня Парень, даже не вскрикнув, растянулся во весь свой двухметровый рост. Банда оттащил его поближе к стене, прикрыл простыней и постоял, прислушиваясь Все так же мирно беседовали в бассейнах, все так же беззаботно звучал женский смех Бондарович усмехнулся: «Ну что ж, теперь пришло время заняться Мусой…» Он замер перед дверью парилки, внимательно осмотрел ее. Как обычно в таких заведениях, она отворялась вовнутрь. Банда толкнул дверь плечом и придержал ее рукой. Секунд через пять послышался недовольный голос Мусы:

– Здравствуй, Вредина.

– Какого х.., дверь закрой! – из узкой щели потянуло запахом анаши.

С экрана видеофона на меня строго глядела яркая, черноглазая брюнетка. Узнать в ней давнишнюю Вредину, четырнадцатилетнюю задиру и непоседу, было нелегко.

Банда ждал.

– Здравствуй, Псих.

– Кому сказал! – выкрикнул Корд. – Закрой дверь!

Прошло секунд десять, и наконец в парилке послышалась возня.

Я замялся. О том, что я разыскиваю преступника, ей сказал Терёхин. Как она отнеслась к этому, неизвестно. Скорее всего, в её глазах я как был, так и остался убийцей её отца.

– Я хотел бы задать тебе вопрос. Возможно, нам лучше увидеться. В кафе, например, или…

– Суки, – ворчал Корд, – ишаки трахнутые.

– Я не буду с тобой встречаться, Псих, – прервала она. – Задавай свой вопрос и проваливай.

Дерьмо есть заставлю!

– Хорошо. – Я стиснул зубы. – Тогда, в тот проклятый день, у нас с твоим отцом вышел разговор. Я не помню, о чём он, вообще, но, может быть, ты догадываешься?

Муса подошел к двери с другой стороны и хотел было ее закрыть, но Банда изо всех сил толкнул дверь. Послышался короткий вскрик, глухой удар.

Вредина пару мгновений размышляла, потупившись, затем вскинула взгляд.

Бондарович шагнул в парилку. Муса Корд лежал, опрокинувшись навзничь. Невидящие глаза застыли, глядя в потолок, левая голень покраснела от слишком близкого соседства с раскаленными камнями, аккуратно сложенными за деревянной решеткой. Муса прерывисто дышал, на его лбу краснела огромная ссадина.

– Я не догадываюсь, Псих, я знаю. Речь шла обо мне. Отец считал, что ты… – Она замолчала.

Корд не шевелился и явно не собирался приходить в сознание. Банде он требовался живым, и поэтому его нельзя было оставлять в парилке ни на минуту. Первым делом его нужно было вынести на свежий воздух – любое промедление грозило Мусе самыми печальными последствиями. Недолго думая, Александр вскинул Корда на плечо – тащить на руках такую тушу даже ему было не под силу, – и вынес оглушенного бандита из парилки. По дороге Александр сорвал с головы полотенце и бросил его под шкафчик.

– Что он считал?! – Я едва не сорвался на крик. – Что он считал, говори, ну!

– Он думал, что ты меня домогаешься.

Сначала он хотел затащить Мусу в раздевалку, где стояли мягкие удобные диваны, но потом передумал и отнес его в душевую. Здесь никого, кроме них, не было. В эту сауну приходило много народу, но отнюдь не для того, чтобы мыться. Мылись у себя дома, в собственных ваннах, больше похожих на бассейны. В этих безразмерных ваннах имелись и гидромассаж, и подводная подсветка, и еще множество самых невероятных вещей, порожденных буйным воображением зарубежных дизайнеров и отечественных сантехников. У Мусы Корда тоже наверняка была не одна такая ванна, но особенно чистым он не выглядел.

– Что-о?

Банда без церемоний уложил свою жертву прямо на кафельный пол и пустил воду, стараясь, чтобы она лилась Корду на лицо, но чтобы бандит при этом не задохнулся.

– Что слышал. Он считал, что ты хочешь затащить меня в койку, понятно? У него были на то основания.

Банду не особо удивило то, что никто не обратил никакого внимания на него, когда он волок на спине увесистого Мусу. По дороге ему повстречались две девушки в компании бизнесмена. Диковато смотрелся молодой, но до безобразия толстый и абсолютно голый делец с сотовым телефоном в руках Он умудрялся одновременно отвечать в трубку на деловые вопросы и щипать свою подружку за грудь.

Я оторопело смотрел на неё. Ничего более нелепого я не мог даже предположить.

Вторая девушка семенила сзади и, пользуясь тем. что парень ее не видит, смотрела с нескрываемым отвращением на его зад, покрытый складками жира.

– Ты это знала и скрыла от следствия? – пробормотал я.

На Бондаровича не обратили внимания ни тогда, ни в тот момент, когда он довольно-таки бесцеремонно свалил свою ношу на пол. Впрочем, уже наступило такое время, когда на полу и без Мусы было кому валяться. Кого сбивал с ног алкоголь, кого сладковатый дым гашиша. Кое-кто предпочитал удовлетворять свою страсть на виду у других.

– Я ничего не знала. Это выяснилось много позже, уже после того, как погиб Дэн.

Здесь было не принято обращать внимание на чужие чудачества – в этом и заключались правила игры, для этого тут и собирались. Марина и вправду знала, куда нужно привести Банду для неофициальной беседы. Эта сауна была единственным местом в городе, где появление нового человека в компании могло пройти совершенно незамеченным. Марина не учла только одного – того, что Муса может оказаться не в состоянии разговаривать. Но тут уж Банде оставалось винить лишь самого себя.

– Дэн? – ахнул я. – Дэн погиб?

Занимаясь Мусой, Бондарович думал, какое здесь идеальное место для убийства. Если бы он сам не вытащил татарина вовремя из парилки, с Мусой Кордом все уже было бы кончено, и при этом никто бы даже не заметил, что произошло убийство. Скорее всего в этой сутолоке на Мусу вообще никто не обратил бы внимания, и он так и провалялся бы в парилке до самого утра, пока служители не начали бы делать уборку.

– Покончил с собой. Больше я ничего тебе не скажу, Псих. Ты убил моего отца, и мне безразлично, из-за чего это произошло. Всё, не звони мне больше.

Банда попробовал рукой воду, которая все это время стекала на голову и грудь все еще не приходившего в сознание Мусы, и решил, что тот уже достаточно остыл после парилки – можно сделать воду более холодной, а потом, немного погодя, и совсем ледяной. Бондарович отвел струю ладонью и заглянул Корду в глаза, приподняв его отяжелевшие веки.

Она разъединилась, а я ещё минут пять ошалело разглядывал потухший экран.

«Да, основательно он накурился».

* * *

Банда хотел не только привести Мусу в чувство, но и протрезвить его, то есть сделать его все-таки способным к разговору. Побеседовать с Мусой ему было просто необходимо, каким бы образом это ни произошло, пусть даже и с применением радикальных средств. Одуревший от анаши собеседник Банду совершенно не устраивал. Не стоило и надеяться узнать от него что-нибудь толковое.

– Несомненное самоубийство, – зачитал вслух Терёхин. – Британские коллеги любезно прислали мне копию следственного заключения. Можете ознакомиться.

– Я не понимаю по-английски, – признался я.

Вскоре усилия Банды дали свои результаты: сначала Муса начал отфыркиваться, потом глубоко завышал и наконец открыл глаза.

– Ну вот и слава Богу, – улыбнулся ему Банда, – ожил значит.

– Что ж, давайте переведу. Согласно материалам следствия, такого-то числа, хм-м… два года назад, получается, Денис Зубарев провёл вечер у себя на съёмной квартире в компании сверстников. Выпивка, танцульки, какой-то новомодный фильм, всё, как обычно. Знакомые отмечали, что к концу вечеринки Денис стал мрачен, ушёл в себя, на вопросы не отвечал или отвечал невпопад. По мнению свидетелей, такое состояние могло быть вызвано, хм-м… слишком вольным поведением некой Джейн Бартон, по-видимому, его девушки. Вечеринка оказалась скомканной, компания разошлась, квартира опустела. Через два часа после ухода последнего гостя Денис выбросился из окна. Квартира была на девятом этаже, смерть наступила мгновенно. Участники вечеринки, разумеется, подверглись ментоскопии, так что картина ясная. Предсмертной записки, правда, покойный не оставил.

– Ожил, – ответил Муса и сел, стараясь уклониться от все еще обдававших его струй ледяной воды. – А что, разве я умирал?

– Что вы об этом думаете? – спросил я.

– Да, почти что так и было, – спокойно кивнул Александр. – Можно даже сказать – на том свете побывал и все-таки вернулся обратно.

– Ничего. – Бывший следователь пожал плечами. – Вы не представляете, Псих, сколько суицидов случается в мире ежедневно.

Посидев немного с выражением глубочайшей задумчивости на лице, Муса глубоко вздохнул, повернулся, посмотрел на Александра и спросил:

– Что ж…

– Ты кто?

– Твой спаситель, – недолго думая, ответил Банда. – Можешь звать меня так.

Я поднялся и отправился в спальню. Что-то очень важное, ключевое прозвучало минуту назад, я пока не мог сообразить, что именно. Понять удалось, лишь фразу за фразой сопоставив услышанное с событиями восьмилетней давности. В день своей смерти Дэн был мрачен, рассеян и невпопад отвечал на вопросы. Так же как в день смерти отца. Я вернулся в гостиную.

Он протянул руку и помог Мусе, который еще не полностью пришел в себя, подняться на ноги.

Впрочем, ноги у Корда сразу же подогнулись и он тяжело опустился на мраморную скамью.

– Скажите, возможно ли выяснить, что за фильм смотрел Дэн перед тем, как покончить с собой?

– А было от чего спасать? – с сомнением спросил он, глядя на Банду снизу вверх.

– Не помнишь?

– Какая разница? – удивился Терёхин.

Муса неопределенно мотнул головой – наверняка он еще толком не пришел в себя. Затем он пристально посмотрел Банде в глаза, как будто мог прочитать в них всю правду, о которой тот пытался умолчать.

– Было от чего спасать, – не отводя глаз, ответил Банда, – прямо из ящика тебя вытащил.

– Возможно, никакой. Однако мне хотелось бы знать.

– Покажи, – сказал Муса. Он оказался гораздо менее словоохотливым, чем полагал Банда. – Я хочу посмотреть, как это было.

– Пошли.

– Хорошо, я свяжусь с британцами.

Муса уже тверже держался на ногах, но по дороге то и дело останавливался и прикладывал ладонь ко лбу, спрашивать же о ссадине пока не спешил.

Через час я нашёл этот фильм в Сети и его просмотрел. В тот момент, когда главный герой выбросился из окна, я понял, что ключ к разгадке у меня в руках. Я лихорадочно прошёл поисковиком Сеть. Ещё через час я знал, кто убил Зубра.

– Твои ребята?

* * *

Александр и Муса остановились возле охранников. Ни один из них в себя еще не пришел. Корд передернул плечами, будто ему стало холодно, присел, отбросил простыню с лица парня, лежавшего под стеной.

– З-здравствуй, П-псих.

– Мои, – пробормотал он.

Я назначил Заике встречу в Сокольниках. Мы долго брели по парковой аллее, потом уселись на скамейку, вокруг не было ни души.

– Кто их мог вырубить?

– Скажи, узнай ты, кто настоящий убийца, что бы ты сделал?

– Значит, нашелся такой человек, – ответил Муса, заходя в парилку первым.

Заика побагровел, глаза налились кровью, и ходуном заходила щека.

– Ты вот здесь лежал, на верхней полке, в самой жаре.

– Т-ты знаешь, к-кто убил?

– Здесь? – с недоверием переспросил Муса.

– Ответь на вопрос, пожалуйста.

– Здесь, – повторил Банда, – лежал, как бревно, и уже не дергался.

Заика посмотрел на меня в упор.