— Ты Женя расскажешь им об особенностях работы уголовного розыска с точки зрения практика, ведь опыта тебе не занимать, — продолжал полковник, — теорий они нахватались сполна, вот им и нужно чисто с практических позиций осветить работу сыщиков. Как говорил Альберт Энштейн, теория — это когда все известно, но ничего не работает. Практика — это когда все работает, но никто не знает почему. Поэтому нужно объединить теорию и практику, чтобы все работало и все знали, почему это работает. Для этого Женя и существуют в учебном процессе практикумы курсантов с опытными оперативными работниками, чтобы стирать грани между теорией и практикой. Одним словом, дерзай, может быть, этот опыт тебе еще пригодится, — закончил свой спич Кочетков.

— И где же, как Вы говорите, этот опыт мне может пригодиться, на пенсии что ли, я вроде бы еще пока не собираюсь записываться в пенсионеры, — с обидой в голосе проговорил Кудрин.

— Да не ершись Женя, это же я без всяких намеков сказал, — примирительно ответил полковник, — ну раз сам начальник управления тебя делегирует, я воспринимаю это как приказ и ты должен реагировать подобным образом.

— Слушаюсь, — коротко ответил Кудрин, встал со стула и направился к выходу из кабинета начальника.

— О чем мне говорить с курсантами? — думал он, шагая по длинным коридорам управления.

И уже придя в свой кабинет, Евгений Сергеевич плюхнулся в кресло, достал из сейфа рабочие документы и разложил их на рабочем столе, но мысли о предстоящей встрече с курсантами продолжали его доставать. Он закрыл глаза и неожиданно предался воспоминаниям о своей учебе в школе милиции. Сразу вспомнился одногруппник Боря Пушкин, который, несмотря на такую известную фамилию, был не только тугодумом, но и отчаянным лентяем. Он никогда ничего не учил, надеясь исключительно на шпаргалки. И однажды, что-то перепутав в своей голове, на экзамене по административному плаву, на вопрос о структуре государственных органов исполнительной власти, он стал плести о мотивации изнасилований. Экзаменатор прервал монолог Пушкина и сказал: — Я такого раньше не слышал в теории административного права, Вам товарищ курсант видимо фуражка на голове мозоль натерла. С этим он поставил Пушкину «неуд» и выгнал его из аудитории.

Вспомнился преподаватель по бухгалтерскому учету капитан Журкин, которого курсанты «за глаза» называли «Жмуркин». Он на неверный ответ на экзаменационный вопрос как-то сказал ставшую крылатой фразу: — Кушайте больше хрена товарищ курсант, ибо это самое умное растение: он все знает! Может и у Вас от него знаний прибавиться…

— Много всяких смешных и курьезных историй происходили во время учебы в школе милиции, если все вспоминать — одного дня не хватит, — подумал Евгений Сергеевич и, поднявшись из кресла, медленно подошел к окну. На улице было буднично: как всегда бегали по проезжей части машины, по широким тротуарам люди бойко торопились по своим делам, ветер лениво раскачивал верхушки деревьев.

— На первый взгляд — это одна и та же картина, что я наблюдаю каждый день, — подумал он, уставившись в окно, — однако нет, сегодня это нечто большее, чем просто улица.

Яркое августовское солнце осветило его лицо и от нахлынувших чувств, он тихо произнес: — Как же все прекрасно!

А что необычного в сегодняшнем дне, так это листья, радовавшие летом своей зеленью, превратились в золотистый ковер, укрывший не только пространство между домами, но и широкий тротуар. И все это придает улице какой-то праздничный вид, обрамляющий неповторимую индивидуальность и необычность сегодняшнего дня.

— А уличный фонарь, который стоит как раз напротив окна моего кабинета, — тихо проговорил Евгений Сергеевич, — стоит на улице в любое время года и ярко светит. Но когда приходит утро, его магия заканчивается и он, из ночного яркого светила теряется на фоне домов и мчащихся машин и превращается в несущих караул часовых, которые наблюдают за всем происходящим на дороге.

— Радужные мысли Кудрина неожиданно сбились в одну точку от слова «караул».

— Караул, форма, милиция, школа милиции, — засвербило у него в голове и опять мысли вернулись к предстоящей встрече с курсантами школы милиции. Евгений Сергеевич посмотрел на часы и понял, что пора уже собираться на встречу с курсантами.

Ровно в три часа дня он уже вошел в здание школы милиции. Дежурный по школе проводил Кудрина до кабинета начальника этого учебного заведения и Евгений Сергеевич вошел в его кабинет.

— Полковник милиции Демин Сергей Сергеевич, — представился начальник школы.

— Подполковник милиции Кудрин Евгений Сергеевич, — ответил тот.

— Много о Вас наслышан, Евгений Сергеевич, не только от начальника Управления, но и от многих московских сыщиков и очень рад, что сегодня именно Вы, один из самых опытных оперативников, будете встречаться с выпускниками школы — сказал Демин.

— Ну, у нас опытных сыщиков много, — пробурчал Кудрин, — на мне свет клином не сошелся.

— Тем не менее, именно Вас рекомендовал начальник Управления на встречу с курсантами школы, — уверенным голосом проговорил Демин.

Евгений Сергеевич ничего не ответил, только пожал плечами и уставился на окно кабинета, выходящее во двор школы.

Немного помешкав, Демин пригласил гостя пройти в аудиторию. В огромном зале находилось человек сорок курсантов и начальник школы, представив гостя, с легкой улыбкой на лице быстро удалился.

Полтора часа Кудрин рассказывал им об особенностях оперативно-розыскной деятельности, о методах и формах работы, приводил примеры из собственной практики раскрытия преступлений «по горячим следам».

— Теория — это хорошо, резюмировал он, но практика все же несколько отличается от теоретических постулатов и имеет свои особенности. А теперь, если есть вопросы, пожалуйста, задавайте.

Поднялся «лес рук», но особенно выделялся в своем рвении курсант с рыжими волосами. Он выше всех тянул руку и готов был буквально выпрыгнуть со своего места.

— Пожалуйста, товарищ курсант, — сказал Кудрин, указав на рыжеволосого курсанта.

— Курсант Косяк, — представился он, вставая со своего места.

— Ну, надо же, такая необычная фамилия, — подумал Кудрин, — и в голове моментально пронеслась недавно услышанная фраза: Ничто не бодрит с утра, как незамеченный дверной косяк.

— Несколько дней тому назад, — продолжал курсант, — мы были в музее криминалистики на Петровке 38 и среди прочих интересных экспонатов и описаний расследования преступлений, я видел на одном из стендов Вашу фотографию. Когда я увидел Вас, входящим в зал, сразу вспомнил об этом. Если мне не изменяет память, под фотографией были коротко описаны некоторые резонансные преступления, где Вы принимали активное участие.

— Так вот когда я читал написанное, — продолжал курсант, — меня очень заинтересовала фраза, в которой говорилось, что Вы принимали участие в поиске пропавших драгоценностей последнего эмира Бухары. Там же было сказано, что они до сих пор не найдены.

— Правильно сказано, что драгоценности эмира не найдены, — подтвердил Кудрин, — но я не принимал непосредственного участия в этом расследовании, а лишь слегка прикоснулся к нему. Мне в силу служебных обязанностей пришлось встретиться с некоторыми персонажами, которые свою жизнь посвятили розыску этих драгоценностей.

— Расскажите, расскажите товарищ подполковник, — раздались выкрики курсантов с мест.

— Ну, хорошо, — сказал Евгений Сергеевич немного помедлив, — если у Вас пробудился интерес к историческим расследованиям, слушайте…



Три года назад

Дежурство в ночной группе МУРа приходилось примерно три раза в год и чем больше звездочек на погонах и выше статус — тем их было меньше.

Очередное дежурство Кудрина пришлось на летнюю июньскую ночь; выездов на происшествия было мало, поэтому появилась возможность сыграть со следователем Славой Андреевым несколько партий в шахматы.

Под самое утро, когда солнце осветило комнату дежурной группы, раздался звонок дежурного по управлению, означающий, что нужно ехать на очередное происшествие. По его краткому сообщению, на Песчаной улице в музее произошла кража.

Группа прибыла на место происшествия достаточно быстро. Выйдя из машины, все увидели небольшое одноэтажное зданий старой постройки, на фасаде которого висела полустертая табличка «Музей археологии». Из входной двери вышел довольно пожилой человек с нервно поддергивающими веками. Он был среднего роста, сутуловатый с редкими седыми волосами, а его довольно угловатые плечи говорили о хилом телосложении, не способным переносить тяготы жизни. Из его старого серого пиджачка, застегнутого на нижнюю пуговицу, выглядывала явно не свежая рубашка с не глаженым воротником. Глаза старичка часто моргали, он часто глотал слюну, а на лбу были видны крупные капли пота; все это говорило о большом беспокойстве и даже чувстве страха этого человека.

— Макеев Иван Андреевич — директор музея, — выпалил он, — у нас ночью произошла кража экспонатов.

Зайдя в здание музея, Кудрин почувствовал явный запах плесени и по скрипучему полу, прошел в зал. В этом большом помещении на стендах были выставлены разные экспонаты: обломки керамики, котелки, мотыги и много всякой другой утвари, интересных в первую очередь специалистам из области археологии.

— Мы только позавчера выставили новые экспонаты, привезенные к нам по обмену из краеведческого музея Бухары, — проговорил Макеев и подвел всех к стенду, над которым красовалась надпись «Археологические экспонаты из краеведческого музея Бухары».

Кудрин увидел, что стекло на этом стенде с левой стороны было сдвинуто и на месте нескольких экспонатов были пустые места. Криминалист попросил всех подальше от стенда отойти и достав из своего чемоданчика кисточку, стол водить ею по стенду.

— Так вот, — продолжал директор музея, — отсутствуют три экспоната: серебряный портсигар, серебряная пряжка и деревянная шкатулка. Все эти вещи когда-то принадлежали последнему бухарскому эмиру, их совсем недавно нашли узбекские археологи и, они наряду с другими артефактами приехали к нам на выставку из далекой Бухары.

— А какова приблизительно стоимость похищенных экспонатов? — спросил следователь Андреев.

— Да трудно сказать, все эти вещи длительное время пролежали в земле, вид у них далеко не продажный, — ответил директор музея и протянул следователю фотографии.

— Каждый экспонат у нас фотографируется, вот и снимки похищенных вещей имеются, — добавил он.

Следователь посмотрел на фотографии и передал их Кудрину. Евгений Сергеевич стал внимательно разглядывать их: деревянная шкатулка, на крышке которой была видна гравировка лика какого-то бородатого мужчины, серебряный портсигар с закругленными углами, во внутренней крышке которого был изображен перевернутый полумесяц с пятиконечной звездой над ним и серебреная пряжка, на которой, также был изображен перевернутый полумесяц со звездой.

— Вряд ли похищенные экспонаты могли представлять какую-то ценность, если только пряжка, да и ее нужно было приводить в продажный вид, — медленно проговорил Макеев.

— А как же похититель проник сюда, входная дверь на замке, окна целы, и через датчики выведены на пульт вневедомственной охраны, — проговорил Андреев.

— Через окно туалета, — ответил директор музея и повел всех приехавших через зал, затем они спустились по небольшой лестнице вниз и попали в длинный коридор по бокам которого были четыре комнаты.

— Здесь в двух помещениях мы храним экспонаты, в-третьей комнате находятся хозяйственные принадлежности, а в четвертой — туалет, — проговорил Макеев.

Дверь в туалет была открыта и, все увидели, что небольшое окно, выходящее во двор, было разбито, а на полу валялись осколки стекла.

— Сюда кто-нибудь заходил до нашего приезда? — спросил криминалист.

— Нет, никто не заходил, — ответил директор музея.

— А в других комнатах есть окна? — задал вопрос следователь.

— Нет, в тех трех окон нет, ответил Макеев, — но что хочу сказать, с уличной стороны на этом окне стояла металлическая решетка. Сейчас она валяется на дворе. До нас, лет десять назад, в этом здании был какой-то склад и эта решетка стояла еще с тех времен. Видимо она со временем стала уже плохой и сбить ее не представляло большого труда.

— Возвращаясь к похищенным экспонатам, — проговорил Кудрин, — а что за мужик с бородой изображен на той шкатулке?

— Это изображение последнего эмира Бухары Сеида Алимха-на, — ответил директор музея и часто заморгал глазами.

Евгений Сергеевич еще раз внимательно посмотрел на фотографии, которые так и остались у него в кармане пиджака. Его заинтересовал портсигар с необычными закругленными углами, на обратной стороне крышки которого была выгравирован полумесяц, сверху которого виднелась пятиконечная звезда. Фотографии портсигара были две штуки: на одной — общий вид, а на другой с открытой крышкой, поэтому гравировка была хорошо видна.

— А что означает эта гравировка? — спросил Кудрин.

— Это знак, что данная вещь принадлежала Сеиду Алимхану; на личные перстни и драгоценности эмир специально приказывал гравировщикам ставить полумесяц со звездой — ответил Макеев.

Через час группа закончила свою работу: были составлены необходимые документы, опрошены сотрудники музея, сфотографировано место происшествия и попрощавшись с директором музея группа погрузилась в машину, которая через несколько минут их уже мчала в управление.

— Теперь дальнейшее расследование за местным отделением милиции, — подумал Кудрин, — хотя малозначительность этой кражи не доставит большого энтузиазма местным сыщикам.

С чувством выполненного долга Евгений Сергеевич сдал дежурство и направился домой. По дороге он с вожделением думал о приглашении Ромки Звягинцева, однокашника по школе милиции, порыбачить в начале августа у него на Волге. Осталось дело за малым: уговорить жену, чтобы отпустила и начальство — чтобы разрешило.

Через два месяца начальство со скрипом отпустило, в счет отпуска и жена на удивление легко согласилась, так как уже договорилась с детьми ехать на дачу собирать урожай яблок и варить варенье.

И вот жарким августовским вечером Евгений Сергеевич садился в вагон скорого поезда до Волгограда, где его уже ждал рыбак Ромка.

Нет ничего лучше, чем проснуться утром под стук колес в минуты, когда человек представлен самому себе. За окном быстро сменяются пейзажи, напоминающие картинки жизни и хочется верить, что к концу путешествия наступят лучшие времена. Евгений Сергеевич с вожделением думал о предстоящей рыбалке, о том, как встретится он с однокашником по школе милиции Ромкой Звягинцевым и ему чудился вздрагивающий поплавок на глади широкой реки. Под стук вагонных колес пролетали поля, леса и маленькие населенные пункты; Кудрин закрыл глаза и задремал.

Проснулся он от смеха соседей по купе. Семья из трех человек, которые были его попутчиками, завтракала и в купе пахло жареной курицей и свежими огурцами. Когда об столик застучали вареные яйца, мужской голос спросил: — Нина, а где у нас соль? Женщина засуетилась, привстала и увидев, что Кудрин проснулся, прощебетала: — Доброе утро, присаживайтесь с нами, позавтракаем.

— Спасибо, я пойду в вагон-ресторан, — ответил он.

— Ну как знаете, — проговорил мужчина, и по купе разнеслось чавканье голодных людей.

— Да ладно Вам ресторан, присаживайтесь, — повторила женщина, — что там дают в ресторане поезда, а здесь все домашнее, свеженькое.

— Спасибо, — ответил Евгений Сергеевич, спускаясь с верхней полки; он не в силах был устоять от манящих запахов жареной курицы, — сейчас умоюсь и подойду.

Через несколько минут он с аппетитом жевал куриную ножку и жадно откусывал большой пупырчатый огурец.

— Как же хорошо пожрать в поезде! — с восторгом подумал Кудрин.

Проводник принес всем чай и, несмотря на то, что он был теплым, а на поверхности стакана плавали какие-то маленькие ветки, он казался весьма сносным и даже где-то приятным. Под мелодичный перезвон чайных ложек в граненых стаканах поезд набирал ход и мчался дальше.

Поблагодарив попутчиков за угощение, Евгений Сергеевич забрался на свою верхнюю полку и снова предался предвкушениям предстоящей рыбалки. Его радужные мысли прервал стук в дверь. Женщина открыла ее и увидела перед собой человека с кипой журналов.

— Не желаете журнальчик? — спросил он.

— Нет, спасибо ответила она и дверь закрылась.

Евгению Сергеевичу ассоциативно вспомнилась недавно услышанная фраза: «Невнимательный пассажир Сидоров, захлопывая дверь купе, не заметил руку и исцелил глухонемого продавца журналов». Он даже записал ее в свой блокнотик, в который заносил самые смешные фразы и анекдоты.

В вагонном коридоре вновь послышался шум голосов и лязганье дверей купе. Женщина с любопытством также открыла дверь и, в купе ворвался аромат копченой рыбы. Двое мужчин разносили и продавали по вагону копченую рыбу, запах от которой переворачивал все нутро. Мужчина-попутчик вышел в коридор вагона и через несколько минут зашел обратно в купе, держа в руках двух огромных лещей, от которых шел умопомрачительный аромат. Он положил рыбу на столик и пригласил всех ее попробовать.

В этот момент зашел проводник и как-бы невзначай сказал, что через десять минут поезд сделает небольшую десятиминутную остановку на небольшом полустанке. Так вот на маленьком его вокзале есть буфет, в котором есть всегда жигулевское пиво.

— А я сбегаю за пивом, — предложил Кудрин и спустился с верхней полки.

Через некоторое время поезд остановился и он, взяв с собой сетку-авоську, предложенную соседкой по купе, вышел из вагона и пошел в сторону небольшого сооружения, названного проводником вагона вокзалом. Это было старое одноэтажное здание П-образной формы, фронтон был вычурный и покрытый металлической кровлей. В середине этого сооружения прямо над входом висели большие круглые часы, корпус которых был явно не советского производства, а сверху висела табличка «Раздельное».

Кудрин перешагнул через низкий перрон и быстро зашагал к станции. Подойдя к входной двери, он увидел на ней объявление, написанное карандашом на стандартном листе бумаги: «Уважаемые пассажиры, убедительная просьба не хлопать входной дверью. Придерживайте ее руками, чтобы вокзал не остался без стены». Улыбнувшись, он прошел в здание вокзала и сразу же увидел слева от входа очередь в привокзальный буфет. Евгений Сергеевич встал в очередь, которая не спеша продвигалась в сторону буфетчицы. Когда подошла его очередь, он купил шесть бутылок пива и, сложив все бутылки в авоську, быстро зашагал к выходу. Открыв дверь вокзала, Евгений Сергеевич сделал всего один шаг на улицу, как ему под ноги посыпались посылки и бандероли. Это вокзальный грузчик провозил мимо груженую тележку с почтой и зацепил ее колесом о бордюр. Все содержимое тачки высыпалось прямо у входной двери вокзала прямо под ноги Кудрина. Он инстинктивно прижал авоську с пивом к груди, отпряну немного назад и стал быстро выбираться из-под этих бандеролей. А тут еще грузчик, загородив своим телом вход, пытался закрыть дверь. С трудом выбежав на тротуар, Евгений Сергеевич увидел, что поезд тронулся. Прибежал на перрон он увидел лишь удаляющий силуэт последнего вагона.

— Вот это попал! — невольно вырвалось у него, а мужчины, стоящие на перроне, стали сочувственно успокаивать. Пожилой мужчина подошел к Кудрину и тихо сказал: — Вам в милицию надо, там помогут, справа в конце зала есть отделение милиции.

…Это как бы вывело Кудрина из ступора и он, поблагодарив его, уже медленно вновь побрел к зданию вокзала. Войдя снова в помещение вокзала, он увидел с правой стороны на одной из дверей вывеску «Милиция» и направился к ней. Подходя он увидел, что дверь открылась и оттуда вышел здоровенный детина, в форме сержанта милиции. Фуражки на голове у него не было, а на ногах были неопределенного цвета сандалии, в которых ступни ног были одеты в ярко красные носки.

Евгений Сергеевич подошел к нему и сказал: Как найти руководство линейного отделения милиции?

Сержант посмотрел начальствующим взглядом на стоящего перед ним человека в короткой рубашке и с полной авоськой пива и нехотя проговорил: — Иди мужик своей дорогой и пей свое пиво, а начальству сейчас некогда.

Вид сержанта и его тон вывели Кудрина из оцепенения и он, вынув из нагрудного кармана рубашки удостоверение личности, раскрыл его перед лицом сержанта и резко вскрикнул:

— Смирно! Подполковник милиции Кудрин из Московского уголовного розыска.

Сержант опешил, он не знал, что ему делать, он никогда не общался с целым подполковником, который был в придачу из самой Москвы. Он не нашел ничего лучшего, как приложить руку к голове как бы отдавая честь и заикаясь проговорил:

— Се-е-ержант Бы-Быстров, идемте там Данилыч, там он…

— К пустой голове руку не прикладывают, — перебил его Евгений Сергеевич и прошел за ним в коридор, за которым было три двери. Одна из них была приоткрыта и они зашли туда. В крохотной комнатушке за столом, на котором была куча бумаг, сидел немолодой капитан милиции.

— Данилыч, капитан, товарищ, тут полковник из Москвы, — все также заикаясь, проговорил Быстров. Капитан встал из-за стола и недоверчиво посмотрел на человека, вошедшего с полной авоськой пива, затем не спеша подошел к нему.

— Подполковник милиции Кудрин Евгений Сергеевич, — представился тот и предъявил свое удостоверение личности.

— Капитан милиции Волин Иван Данилович, начальник линейного отделения милиции, — также представился хозяин кабинета.

— Присаживайтесь товарищ подполковник, — любезно подвинув стул сказал капитан, — и расскажите что случилось, мне кажется, что Вы отстали от поезда.

Кудрин подробно рассказал ему о своем злоключении на этой станции и попросил связаться с УВД Волгограда. Капитан без промедления поднял трубку телефона и попросил телефонистку срочно связать его с дежурным по Управлению. Через несколько секунд ответил дежурный и уже Кудрин, взяв трубку и представившись тому, попросил соединить с начальником отдела уголовного розыска майором Звягинцевым.

Вначале Роман удивился звонку Кудрина со станции «Раздельное», потом долго хохотал над пивным приключением товарища, а затем уже серьезно сказал, что чемодан он заберет и пришлет за ним машину. Потом Звягинцев попросил передать трубку капитану и что-то ему говорил, на что тот отвечал, что все понял и все сделает.

— Пашка, — позвал капитан стоящего у двери сержанта, — сбегай к Валентине и скажи, чтобы приготовила закуску по высшему разряду и принесла сюда.

— Есть, — радостно отбарабанил сержант и выбежал из кабинета.

— А почему Вы здесь один Иван Данилович, я ведь видел еще две закрытые комнаты? — спросил Кудрин.

— Эх, и не говорите товарищ подполковник, — грустно проговорил Волин, — у меня по штату Пашка, которого Вы уже видели и два инспектора уголовного розыска. Так вот, один из них в очередном отпуске, а другой — болеет. Очень тяжело приходится работать, ведь приходится отвечать за все правонарушения не только на вокзале, но и в пределах железнодорожного полотна, а штатное расписание отделения никуда не годится. Сколько раз докладывал начальству, а воз и ныне там. Хорошо еще, что у меня хорошие отношения с местным районным отделом внутренних дел; их начальник мой старый приятель, поэтому, когда что-то случается у меня на территории, я вызываю оперативную группу из райотдела. Но материалы потом все равно остаются у меня и мы сами проводим дальнейшее расследование.

— Понятно, — проговорил устало Евгений Сергеевич.

В этот момент дверь кабинета открылась, и вначале появился сержант, а за ним — уже знакомая Кудрину буфетчица. Она с улыбкой вошла в кабинет с подносом еды и громко сказала: — Кушать подано!

Кудрин только сейчас обратил внимание на нее, несмотря на далеко не юный возраст она выглядела довольно не плохо. Лицо дамы обрамляли мелкие смешные завитушки, на коже лица ютились морщинки, похожие на усы котенка. Руки буфетчицы были видавшие виды; они вряд ли намазывались кремами, а кожа была в трещинах от грубой работы. Но фигура — вполне себе стройная и если бы не возрастная сутулость, то со спины ее можно было бы принять за молодую девушку.

— Спасибо Валя, поставь поднос на стол, — сказал капитан.

Буфетчица раздвинула бумаги, лежащие у него на столе и, поставив поднос, с такой же улыбкой, как и пришла, удалилась из кабинета.

Иван Данилович подошел к огромному сейфу, стоящему в углу кабинета и открыв его достал литровую бутылку мутноватой жидкости.

— Извините Евгений Сергеевич — это лучшее что имеем, неплохой первак от местной рукодельницы, не побрезгуйте — это добрый напиток, — сказал капитан и поставил бутылку на стол. Затем он также достал из сейфа два граненных стакана, протер их лежащей на столе салфеткой и налил в них содержимое бутылки.

— Ну, давайте, проговорил Кудрин, — я же в отпуске.

— А у меня сегодня официальный прием высокопоставленного гостя из самой Москвы, — усмехнувшись, проговорил капитан и залпом опустошил весь стакан.

Кудрин чтобы не отставать тоже выпил до дна и от крепости чуть поперхнулся.

— Закусывайте Евгений Сергеевич, пожалуйста, — сказал Иван Данилович и подвинул поднос к нему поближе.

— Да, давненько я не выпивал самогон, — проговорил Кудрин, — почти со времен работы в отделении милиции.

Закуска была отменная для такого места: вареная колбаска, пошехонский сыр, рижские шпроты. Да и селедка с зеленым луком и свежим огурцом была очень кстати.

Они выпили еще по одной, и на душе у Евгения Сергеевича стало теплее и веселее. Он уже не вспоминал о рыбалке, а с упоением рассказывал капитану последние московские анекдоты.

Неожиданно в кабинет буквально влетела буфетчица Валя и с порога надрывным голосом проговорила: — Данилыч, на складе Васька мертвый лежит.

Капитан вскочил из-за стола и, недоверчиво посмотрев в ее сторону, сказал: — Как так, я же его часа три тому назад видел с коробками у твоего буфета.

— Три часа тому назад был живой, — с ехидцей в голосе проговорила буфетчица, — сейчас мертвый лежит в своей берлоге, Верка — фельдшер уже побежала на склад.

— Небось пьяный в дугу лежит — пробурчал капитан, ладно успокойся и иди работай, я сам сейчас пойду туда.

— Иван Данилович, можно я с Вами пойду, мне одному как-то здесь оставаться не хочется, — сказал Кудрин.

— Да что Вы товарищ подполковник, отдохните здесь, трудный день выпал сегодня на Вашу долю, я сам управлюсь, — проговорил капитан.

— И все же я пойду с Вами, а вдруг там что-то серьезное, — настойчиво повторил Евгений Сергеевич.

— Ну как хотите, — сказал капитан и, пожав плечами, прошел к двери кабинета.

Кудрин и подошедший сержант последовали за ним. Они пошли по станционному залу в противоположный его конец

— Да, вот это зрелище, — подумал Евгений Сергеевич, рассматривая по пути потрескавшиеся стены с отбитой штукатуркой, грязные кресла и мусор под ногами. Народа в зале практически не было, никто здесь не ожидал посадку на очередной поезд. На двери с табличкой «Туалет» он увидел приклеенный листок бумаги, на котором прописными буквами было написано: «Вход в туалет с обратной стороны, противоположной другой стороне».

Кудрин улыбнулся и подумал: — Ну, какой человек в здравом уме, прочитав эту ахинею, будет искать этот туалет, он скорее за углом вокзала справит нужду и наплюет на все правила приличия.

В конце зала капитан подошел к железной двери, на которой висела табличка «СКЛАД» и, открыв ее, вошел в комнату. За ним не спеша последовали Кудрин и сержант. Они вошли в небольшую комнату, заваленную какими-то коробками и ящиками. На потолке висела лампочка, горевшая тусклым светом, стены были влажными, а воздухе чувствовалась сырость. Капитан прошел чуть левее и открыл еще одну дверь, которую из-за тусклого света Кудрин не увидел.

Они вошли в совсем маленькую комнатушку с маленьким окном. У стены стоял небольшой диван, за ним маленький столик и табуретка, а рядом на полу в луже крови лежал худощавый мужчина с окровавленной головой. Рядом у его изголовья стояла женщина в белом халате.

— Что с ним Вера? — спросил капитан.

— Похоже, конец Ваське пришел, помер он — проговорила она и стала собирать свой саквояж.

Кудрин обратил внимание на стол, на котором валялись две пустые бутылки из-под водки, кусок черного хлеба и пустая банка из-под шпрот. Он подошел к небольшому окошку и приоткрыл его. В душную, пропахнувшую водочным перегаром и потом комнату, ворвался свежий воздух и блеснул луч солнца.

— Вот чертов паразит, алкаш несчастный! — гневно вырвалось у Волина, — ведь только из-за памяти отца его пристроили на работу, а он от водки потерял человеческий облик и конец пришел вполне предсказуемый.

Евгений Сергеевич подошел к дивану, посмотрел на лежащего мужчину с окровавленной головой, а потом взгляд перевел на пол, который видимо давно никто не убирал. Там валялись какие-то огрызки яблок, куски хлеба и водочные пробки. А под диваном он обратил внимание на переливающуюся в лучах солнца небольшую коробочку, но отвел взгляд в сторону грязного окна, в котором в бессильной злобе выписывала круги большая зеленая муха.

— Пашка, — обратился Волин к сержанту стоящему у двери комнаты, — звони в районный отдел милиции и вызывай one-ративную группу, а сам потом побудь у двери и не пускай сюда никого.

Сержант быстро вышел из комнаты, а Волин стал внимательно разглядывать рану у лежащего человека. Кудрин же еще раз заглянул под диван и какая-то сила, буквально заставила его стать на колени и с помощью своего носового платка, чтобы не стереть возможные следы, аккуратно взять лежащую коробочку. Это оказался серебреный портсигар с необычными закругленными углами. Евгений Сергеевич рассматривая его, не верил своим глазам; похоже, это был портсигар, украденный в начале лета из московского музея.

— Вот я его сейчас открою, а на обратной стороне крышки будет гравировка полумесяца, над которым пятиконечная звезда, — сказал он, обращаясь к капитану.

Открыв портсигар, Кудрин закрыл глаза и поднес его прямо к лицу Волина. Капитан чуть наклонил голову и присмотрелся: на внутренней крышке его он действительно увидел выгравированного полумесяца с пятиконечной звездой. Он выпрямил голову и недоуменно посмотрел на Кудрина; в его глазах читалось волнение и сильное удивление от всего увиденного.

— Пути господние неисповедимы, — задумчиво произнес Иван Данилович, — пойду-ка в здание вокзала и я попробую выявить возможных свидетелей, которые могли видеть Ваську в последние часы его жизни.

Когда Волин вышел из комнаты, Евгений Сергеевич еще раз стал внимательно рассматривать портсигар и все больше убеждался в правильности своего предположения: именно эта вещь была похищена несколько месяцев назад из музея. Он еще и еще напрягал свою память и сравнивал лежащий у него на ладони серебряный портсигар с фотографиями похищенных экспонатов, предоставленных директором того музея. Кудрин аккуратно положил портсигар под кровать, откуда он его достал, отряхнул платок и еще раз взглядом осмотрел комнату.

Его размышления прервали зашедшие в комнату трое сравнительно молодых мужчин и одна среднего возраста женщина.

Подполковник милиции Кудрин, — представился Евгений Сергеевич вошедшим людям и предъявил свое удостоверение личности.

— Следователь райотдела Синицин, — представился мужчина в форме капитана милиции, — а со мной инспектор уголовного розыска лейтенант милиции Бутов, эксперт-криминалист лейтенант милиции Хованцев и судебно-медицинский эксперт Власова. Нас встретил капитан Волин, он сейчас кого-то опрашивает в здании вокзала и коротко рассказал о Вас.

Он как старший группы раздал всем указания и приступил к осмотру места происшествия. Примерно через полчаса, закончив осмотр, следователь начал писать протокол осмотра. Через некоторое время он закончил писать протокол и попросил понятых, приглашенных сержантом, подписать его. Закончив формальности, он попросил сержанта вызвать из городской больницы машину для транспортировки тела в морг.

— Это еще не все, — сказал Кудрин и указал на лежащий под диваном портсигар, не замеченный следователем во время осмотра.

Эксперт-криминалист аккуратно достал его и раскрыл; внутри ничего не было и он, закрыв портсигар, положил его в стеклянный бокс, который спрятал в свой портфель.

Евгений Сергеевич коротко рассказал следователю об этой неожиданной находке и истории, связанной с ней.

— Мне необходимо связаться со своим руководством для дальнейших указаний, — проговорил Кудрин, — теперь это уже и моя забота узнать как этот портсигар, украденный из московского музея, оказался в комнате рабочего на вокзале, удаленного на много километров от Москвы.

В этот момент в комнату вошли санитары с носилками и, получив от следователя необходимый документ, аккуратно положили труп на носилки, закрыли его белой простыней и вынесли из комнаты.

— Что Вы думаете о причинах смерти потерпевшего? — спросил следователь у эксперта Власовой.

— Предварительно могу сказать, — ответила она, — что смерть наступила от большой потери крови часа три назад. Судя по всему, потерпевший был сильно пьян, что видно из косвенных составляющих, а именно: двух пустых бутылок из-под водки со свежим запахом спиртовых частиц их них и стойким водочным перегаром в комнате. Может быть, он упал и ударился о железную балку, выступающую из стены. Эта балка, как Вы видите, тоже вся в крови и удар видимо пришелся в висок. Хотя если принимать во внимание разлахмаченные волосы потерпевшего, порванный пиджак и прижизненные царапины на щеках, можно предположить, что перед смертью он с кем-то дрался. Более подробно о причинах смерти скажу после вскрытия трупа, — подвела итог эксперт.

Минут через пятнадцать оперативная группа уехала и капитан Волин, закрыв комнату на ключ, вместе с Кудриным пошли в его кабинет. По пути они подошли к буфету и Иван Данилович попросил Валю убраться в комнате, где лежал Васька.

— Да там грязи полно, убираться нужно целый день, — проговорила она.

— Валя, я что, не ясно сказал, — нервно ответил капитан, — там не склад, а рассадник всякой заразы. Ты же людей кормишь, а там лежат коробки и ящики именно с едой.

— Да поняла я все Данилыч, — пробормотала примирительно буфетчица, — сегодня же там все приберу.

Когда они вновь зашли в кабинет Волина, Евгений Сергеевич попросил капитана рассказать об этом Ваське.

— Давайте товарищ подполковник поминем Ваську, хоть он и был непутевым, а потом я расскажу о нем, — сказал Волин, наливая в стакан самогон.

Они молча выпили, закусили, а Иван Данилович, пальцами размяв сигарету, жадно затянулся дымом.

— Васька Балабанов жил с родителями в своей хате села «Большое», что от станции в двух километрах, — начал рассказывать Волин. Мать у него рано умерла, а отец Илья Николаевич работал машинистом на тепловозе и часто был в отъезде. Васька рос сам по себе, в школу ходил из-под палки, а все время проводил на улице с местными ребятами. Уже в раннем возрасте он начал покуривать, а чуть позже и выпивать. Несколько раз попадался в милицию за мелкое хулиганство, но выручал авторитет его отца, который в районе был уважаемым человеком, чей портрет долгое время висел на стенде лучших людей района. Года три тому назад Илья Николаевич умер, а Васька, оставшись один, стал крепко выпивать с сомнительными мужиками. И как-то раз, напившись, он, видимо не погасив окурок, спалил свою хату. Хорошо, что успел выскочить тогда из горящего дома и остаться живым. После того случая, — продолжал капитан, — жить ему стало негде и он уехал из наших мест. Как говорили его бывшие соседи, Васька подался в Москву. Года три его не было и вот месяц назад, он снова у нас появился. Вид его был ужасным: обрюзгший, небритый, в нестиранной рубашке, с грязными воротничками, бродяга одним словом. Так вот он прямиком отправился к начальнику станции Семену Петровичу Сидневу — когда-то близкому другу его отца. Тот в память об отце пристроил Ваську рабочим в буфет, а на складе выделил ему для временного проживания ту самую комнату, где сегодня и нашли его мертвым. Где Васька все прошлые годы был, с кем крутился до приезда к нам, никто не знает, — закончил свой рассказ Волин. — Судя по найденному в его комнате портсигара, украденному из московского музея, Балабанов промышлял в Москве, — уверенно сказал Кудрин.

— Раз портсигар из похищенных вещей московского музея, значит, Васька имел к ним прямое отношение, — сказал Иван Данилович.

— Думаю, что именно так, — ответил Евгений Сергеевич.

— Кстати, — проговорил капитан, — я опросил граждан, присутствующих в тот период в зале вокзала, так двое видели, как Васька был изрядно выпившим и шел, качаясь с каким-то парнем лет тридцати плотного телосложения с горбатым носом и продолговатым шрамом на левой щеке. Буфетчица Валя тоже видела этого парня с Васькой. Она еще сказала, что когда горбоносый покупал у нее бутылку пива, то когда он рассчитывался, она заметила на фалангах правой руки крупную наколку «Кука», а на фаланге большого пальца татуировку в виде перстня, в котором на белом фоне была перевернута карточная пика.

— Это уже кое-что, — сказал Кудрин, — согласно уголовной классификации, наколка с перстнем, внутри которого перевернута карточная пика, означает, что человек сидел за хулиганство, а наколка «Кука» — скорее всего его кличка.

— И еще, я думаю, что, скорее всего человек, которого видели вмести с Васькой, — перебил капитан, — мог после этого сесть на московский поезд…

— И сесть, конечно, без билета, — перебил капитана уже Кудрин, — заплатив наличными какой-нибудь проводнице.

— Согласен с Вами, — бодро проговорил Волин.

— Иван Данилович, мне нужно связаться со своим руководством, соедините меня, пожалуйста, с дежурным по московскому Управлению, — попросил Евгений Сергеевич.

Капитан взял трубку телефона и попросил телефонистку связать его с московским Управлением. Через минуту телефон зазвонил и, Кудрин сам снял трубку. Услышав голос дежурного, представившись, попросил связать его с полковником Кочетковым и через мгновение он уже докладывал Кочеткову о событиях, произошедших на станции «Раздельная», о найденном портсигаре и о горбоносом мужчине, возможно убившем Балабанова. Полковник вначале был удивлен, а потом привычным тоном проговорил: — Ну что же Женя возвращайся в Москву, а я дам указание, чтобы наши работники постарались перехватить горбоносого мужчину на вокзале в Москве.

— И еще, — спохватившись проговорил Кудрин, — по описанию очевидцев у того горбоносого парня на фалангах пальцев правой руки была наколка «КУКА», а на фаланге большого пальца татуировка в виде перстня, в котором на белом фоне перевернута карточная пика.

— Очень хорошее дополнение, нужно будет «пробить» его по нашим картотекам, — сказал Кочетков и, попрощавшись, разъединился с ним.

Евгений Сергеевич положил трубку телефона и недоуменно проговорил: — Накрылась моя рыбалка, приказано вернуться в Москву.

Иван Данилович сочувственно покачал головой и пожал плечами. В этот момент в дверь втиснулся сержант и сообщил, что из Волгограда за гостем приехала машина.

— Ты Пашка вот что, — проговорил капитан, — попроси Валю, чтобы она накормила водителя, а то он наверняка голодный и скажи ей, что я потом расплачусь с ней.

Сержант ушел, а Кудрин снова попросил капитана созвониться с УВД Волгограда. Иван Данилович без колебания взял трубку и попросил телефонистку соединить его с дежурным по Управлению.

Уже через минуту Кудрин говорил с Романом Звягинцевым и рассказывал ему о всех событиях, произошедших на станции. Потом сказал, что руководство приказало срочно возвращаться в Москву, и что их рыбалка накрылась «медным тазом».

— Женя, ну что у нас за жизнь такая, одна работа и все, порой так закрутит, что иногда придешь домой и не знаешь 03 набрать или 0,5 открыть, — сказал Звягинцев.

— Вот ты Ромка шутишь, а мне не до смеха, я ведь так мечтал о рыбалке, а тут такой облом, — грустно проговорил Евгений Сергеевич.

— Да понимаю я, обидно конечно, что так получилось, я тоже в шоке еще и от того, что мы с тобой не встретились, — ответил Звягинцев и продолжил, — я тут думаю, что ведь ближайший пассажирский поезд на Москву с этой станции будет только завтра утром. Следовательно, в Москву ты приедешь через двое суток; ты Женя побудь еще немного на станции, а я поговорю с военными, может у них какой-нибудь борт летит в ближайшее время в Москву.

— Хорошо, — ответил Кудрин и, положив трубку телефона, уставился на висевший у двери кабинета большой красочный плакат.

На нем была нарисована огромная метла, которая заметает сор из пустых бутылок и, над ней крупными буквами, было написано: Врага самогонщика и яд самогон из нашего дома советского вон.

Взгляд Евгения Сергеевича скользнул по плакату, а потом под рабочий стол капитана, где стояла недопитая ими бутылка с мутным самогоном.

— Ну что Иван Данилович, — со вздохом сказал Кудрин, — допьем, что ли бутылку.

— Да конечно, — ответил капитан и, достав из сейфа стаканы, налил в них самогон.

После принятого самогона Евгений Сергеевич немного повеселел и даже рассказал капитану очередной анекдот.

Минут через двадцать в кабинете зазвенел телефон. Волин снял трубку и протянул ее Кудрину: Это Вас майор Звягинцев, — тихо сказал он.

— Женька, — быстро заговорил он, — у военных на Москву сегодня в двенадцать часов ночи идет борт, я договорился, что ты с ними полетишь. Только этот борт прилетит в Москву во Внуково-2. Время не теряй, садись в машину и езжай в сторону Волгограда.

— Спасибо большое Рома, — ответил Кудрин, — у меня к тебе будет просьба, созвонись с дежурным по нашему УВД и скажи ему о времени прибытия самолета в Москву, чтобы тот выслал за мной дежурную машину, а я уже «лечу» в аэропорт.

Евгений Сергеевич поблагодарил за все капитана, взял свой чемоданчик и, попрощавшись, быстро вышел из его кабинета.

— А пиво? — с ухмылкой спросил Волин.

— А пиво оставьте себе, я теперь даже смотреть в сторону этого напитка не буду, — также с улыбкой проговорил Кудрин.

Через несколько минут он уже мчался на серой «Волге» по неровной дороге в сторону Волгограда.

У самого города на другой машине их ждал Звягинцев. Он пересел в машину, на которой ехал Кудрин; они поздоровались, по-братски обнялись и поехали в сторону военного аэродрома. И как бывало еще с курсантских времен, Роман, достав из своего портфеля бутылку коньяка и бутерброды, разложил их на своих коленях.

— Там на аэродроме не будет такой возможности, давай здесь выпьем за встречу, — проговорил он.

Водитель достал два граненных стакана и, протянув их Звягинцеву, остановил машину.

— Теперь порядок, — сказал Роман и разлил коньяк по стаканам.

Они выпили, закусили и Звягинцев, не давая Евгению Сергеевичу прожевать кусок колбасы, выпалил: — А теперь по второй, помнишь, как наш командир взвода говорил: «Между первой и второй муха не должна пролететь!».

Они снова выпили, закусили бутербродами и минут десять говорили, перемалывая события, произошедшие с Кудриным на станции. Роман с напором говорил, что, не смотря ни на какие превратности судьбы, они все равно порыбачат на Волге. Евгений Сергеевич утвердительно кивал головой и подтверждал, что он обязательно еще раз приедет в Волгоград.

— Послушай Женя, — вдруг встрепенулся Звягинцев, — если мне память не изменяет, еще в школе милиции ты коллекционировал анекдоты и разные смешные фразы. Расскажи хотя бы один из новых московских анекдотов, у нас еще есть несколько минут.

— Конечно, расскажу коротенький анекдот, — ответил он и, набрав воздух в легкие, не спеша продекламировал: «Забежавший на территорию больницы бультерьер, вылечил троих страдающих параличом ног и еще двоих избавил от запоров».

Роман захохотал во весь рот, потом со вздохом сказал: «Ну а теперь давай по третьей, надо же допить бутылку».

— Нет возра жений, — только и успел сказать Кудрин, у которого уже голова шла кругом от количества выпитого.

Через полчаса Евгений Сергеевич, попрощавшись с товарищем, уже сидел в небольшом турбовинтовом самолете рядом с группой военных и с ужасом смотрел на виды видавший салон самолета с торчащей кусками тряпичной отделки салона и грязными иллюминаторами. Он закрыл глаза и задремал.

Часа через три самолет благополучно приземлился в московском аэропорту и через некоторое Кудрин уже сидел в дежурной машине; он был сказочно рад, что вернулся из своего приключения живым и здоровым.

Утром Евгений Сергеевич войдя в здание Управления, сразу же отправился на доклад к полковнику Кочеткову. Подробно рассказав обо всем происшедшим, он с грустью посетовал, что рыбалка сорвалась.

— Мне искренне жаль Евгений, что так получилось, но я тебе обещаю, что в любое время тебя отпущу и на рыбалку, и на охоту и даже в кинотеатр на фильм о рыбалке, — с улыбкой сказал он.

— И еще, — добавил полковник, — пусть твои сотрудники поедут на вокзал к приходу поезда из Волгограда и попытаются задержать этого горбоносого. А дело по краже из музея я распорядился из отделения милиции передать нам. Вот ты стоял можно сказать у истоков этого уголовного расследования, да и волгоградский эпизод ты хорошо знаешь, так что тебе Женя и карты в руки распутывай дальше этот клубок со своими сыщиками.

— Да Вы что, товарищ полковник, у меня и так дел куча и маленькая тележка, — возразил Кудрин.

— Не бунтуй Евгений, это приказ, — проговорил Кочетков и взялся за одну из папок, лежащих у него на столе, всем видом давая понять, что аудиенция окончена.

Евгений Сергеевич вышел от начальника расстроенным: «Вот как бывает», — подумал он, на рыбалке не побывал, а новое уголовное расследование поймал! Он зашел в свой кабинет и в этот момент раздался телефонный звонок. Кудрин поднял трубку телефон, из которой хриплым голосом раздалось: — Это Макеев — директор музея, помните кражу экспонатов в начале июня, мне надо с Вами срочно поговорить.

— Ну, надо же, этого тоже сегодня принесло, — подумал он.

— Конечно, приходите, я Вам оформлю пропуск на двенадцать часов дня, — проговорил Кудрин.

— Я приду обязательно, — коротко ответил Макеев и положил трубку.

Ровно в двенадцать часов дня послышался стук в дверь кабинета и на пороге появился директор музея Макеев. Когда он вошел, Кудрин сразу обратил внимание на его настороженный и напряженный взгляд. Лицо директора музея выглядело поблекшим, правое веко дергалось в нервном тике, глаза были потускневшими, а слегка вытянутый подбородок заметно дергался. Вся его суть говорила о тревоге в душе, помноженной, как показалось Евгению Сергеевичу, на элементах какого-то страха.

— Проходите, товарищ Макеев и присаживайтесь, Вас, если мне память не изменяет, Иваном Андреевичем зовут? — спросил Кудрин.

— Так точно, — по-военному ответил он, затем сел на стул, вынул из кармана носовой платок и вытер обильный пот со лба.

— История эта длинная, — медленно проговорил директор музея.

— Рассказывайте все, что хотите рассказать, я внимательно слушаю, — сказал Евгений Сергеевич.

— Начну свой рассказ со своего рождения, — начал он. Родился я в шестнадцатом году в Петрограде. Мать моя умерла при родах, поэтому ее я вовсе не знал. Отец — Андрей Егорович Макеев работал тогда слесарем на Путиловском заводе. Он всей душой принял революцию и в семнадцатом году вступил в партию большевиков, а в девятнадцатом году по призыву партии поехал в Среднюю Азию бороться с басмачами — врагами Советской власти. Поскольку родственников у нас почти не было, он и взял меня совсем еще подростка с собой в теплые края. Так мы оказались в Бухаре, где отец стал воевать с басмачами. Когда я подрос и окончил среднюю школу, отец уже был заместителем командира отряда ОГПУ, а в тридцать пятом году — командиром специального отряда НКВД по Бухарской области.

Однажды, в тридцать восьмом году, когда отец лежал на лечении в военном госпитале Бухары, я пришел проведать его и, мы вышли из палаты прогуляться по дорожкам у госпиталя. Отец меня спросил о моих дальнейших планах после школы, на что я ему ответил, что хочу пойти по его стопам и строить карьеру военного. Он одобрил мое стремление, хотя и сказал о трудностях и опасностях на этом пути. И тут отец неожиданно, чего раньше никогда не делал, заговорил о своей службе. Так я узнал, что он в последние годы был командиром специального отряда по розыску пропавших драгоценностей последнего эмира Бухары. Я естественно об этом ничего не знал, поэтому слушал отца, широко раскрыв рот.

Отец рассказывал, что последний эмир Бухары Сеид Алимхан родился в 1880 году и был последним представителем тюркского рода Мантыгов правившие Бухарским эмиратом почти два века. Когда ему исполнилось тринадцать лет его отец Абдулахад-хан, правивший тогда ханством, отдал его в кадетский корпус Николаевского полка Санкт-Петербурга. Через три года Сеид Алимхан вернулся в Бухару, а еще через некоторое время, после смерти своего отца, он, как наследник престола, занял место эмира Бухарского ханства. После этого он был произведен императором в генерал-майоры и вошел в список свиты Его Императорского Величия Николая Второго.

Сеид Алимхан управлял ханством до сентября 1920 года. В то время Бухара уже стала освобожденной Красной армией, а эмир со своей свитой бежал в Афганистан. Перед своим бегством из города Сеид Алимхан приказал привести к нему во дворец — летнюю резиденцию, доверенных лиц. В центре основного дома дворца существовала специальная шестиугольная комната. Вокруг ее стен располагались еще комнаты и, она не имела внешних стен. Это было сделано для того, чтобы никто со двора не смог подслушать разговоры эмира. По рассказам пленных басмачей, одним из таких людей был дервиш Даврон. — Дервиш — это как бы мусульманский аналог нашего монаха, — уточнил Макеев. Так вот его и привели в эту комнату ночью, чтобы не видели лишние глаза. В покоях повелителя, кроме самого эмира, Даврон встретил еще одного человека — телохранителя эмира Тисобо Калапуша. Как рассказывал отец, необычная судьба складывалась у этого человека. В детстве он рос вместе с любимым племянником эмира Рахимхоном. Родители Калапуша работали в той семье и погибли от брюшного тифа, а мальчик выжил и поскольку он остался совсем один и дружил с Рахимхоном, родители его разрешили ему остаться жить в их семье. Когда Рахимхон подрос, эмир решил отправить его на учебу в тот же кадетский корпус Санкт-Петербурга, но любимый его племянник заявил, что он без Калапуша никуда не поедет. И как его не уговаривали родители и сам эмир — тот стоял на своем. Поскольку эмир очень любил своего племянника, то пришлось ему, единственный раз, идя вопреки своему указанию, отправлять на учебу обоих. Но основной задачей Калапуша, по велению эмира, был присмотр от всего дурного за Рахимхоном.

После окончания учебы в кадетском корпусе Калапуш был зачислен эмиром своим телохранителем, а впоследствии повелитель сделал его начальником всех своих охранников.

Вместе с эмиром они и решали, как спасти сокровища. Золота и драгоценностей было так много, что для каравана потребовалось бы около сотни вьючных лошадей, каждая из которых могла бы нести два тюка с пятью пудами золота и драгоценностей.

Отец говорил, что у них было видимо не так много вариантов. Скорее всего, у них возникал Кашгар, где находилось английское посольство, возглавляемое старым приятелем эмира консулом Эссертом. Но как предполагал отец, скорее всего тот отказал эмиру, испугавшись общей нестабильности в Туркестане. Может быть, он вышел на контакт с вице-королем Индии, хотя и тот эмиру видимо отказал, зная отказ Эссерта. Идти с таким караваном в Иран было опасно — ситуация в Закаспии была очень напряженной.

Они приняли, как теперь стало известно, другое решение — спрятать все драгоценности в горах до лучших времен.

В первой половине сентября 1920 года ночью караван из нескольких сот лошадей и верблюдов, груженных сокровищами Бухары, с запасами воды и продовольствия, двинулся на юг к предгорьям Памира. Охрану составляли эмирские гвардейцы, которыми командовал Калапуш. Рядом с ним стремя в стремя ехал и дервиш Даврон.

Первоначальным местом, где он предполагал спрятать драгоценности был заброшенный средневековый город в Каршин-ской степи. Но планы эти были нарушены людьми из соседних кишлаков, которые могли увидеть караван. Тогда отряд пошел на Гузар и направился дальше в предгорье Памира к Гиссарско-му горному хребту.

— Я там не раз бывал, — говорил отец. Сам горный хребет находится на западной части Памира между реками Амударья и Зеравшан. Там холмистые склоны, если передвигаться в восточном направлении, постепенно переходят в скальные массивы, а горные реки хребта за много лет выточили в нем огромные каньоны и расщелины. Вот там, в одном из таких каньонов, Калапуш скорее всего и увидел большую расщелину, в которой и приказал Даврону спрятать драгоценности эмира. Около двух суток Калапуш ждал Даврона, но тот не возвращался. Встревоженный Калапуш поднял по тревоге своих конников и уже через несколько километров пути отряд наткнулся на лежащих убитых людей. Это были охранники каравана следовавшие с Давроном. Один из лежащих оказался живым и, несмотря на ранение, рассказал о происшедшем. Погонщики каравана каким-то образом узнали о содержимом караванных вьюков и решили завладеть сокровищами эмира. Произошла схватка между погонщиками и людьми Даврона, которые и победили в ней. Каким-то невероятным стечением обстоятельств, этот раненый воин сбежал от Калапуша и скрылся в одном из горных аулов. Отцу рассказали об этом люди, которым перед смертью поведал об этом тот воин.

Отряд Калапуша продолжил путь к горной расщелине и вскоре они увидели раненого Даврона и двух конников при нем. Он и рассказал Калапушу, что груз спрятал именно в той расщелине, о которой говорил Калапуш. Пока Даврон перевязывал раны и отдыхал, Калапуш сам поскакал к месту сокрытия драгоценностей, которое указал Даврон и, убедившись лично, направился обратно к ждущему его отряду. Когда он прискакал к отряду, первое что сделал — убил Даврона и его спутников. Так приказал эмир; его воля была такова, что место, где спрятаны драгоценности, должен был знать лишь один человек — Калапуш.

Отряд двинулся дальше и через несколько дней подъехал к Караулбазару, небольшому населенному пункту у самой Бухары. Здесь их встретил командующий эмирской артиллерией Низемеддин. Калапуш понял, что тот не просто так оказался здесь; через несколько минут все его люди были убиты. В итоге, единственным живым человеком, кто знал о месте сокрытия драгоценностей, остался именно он. Калапуш, видимо надеялся, что ему, долгое время бывшему личным телохранителем эмира, властитель доверит и тайну своего богатства. Но он ошибся, в покоях эмира Калапуш нашел свою смерть.

— Не знаю почему, — проговорил Макеев, — но у отца сложилось впечатление, что видимо не все Калапуш рассказал эмиру о том, где сокрыты драгоценности. В основном отряды басмачей делали свои набеги в районы, примыкающие к Гиссарскому хребту. Видимо эмир не знал точного места, где были спрятаны его драгоценности.

Через два дня Сеид Алимхан со своими приближенными бежал из Бухары в Афганистан. Как рассказывал отцу его знакомый из личной охраны М.Фрунзе, то он доложил рапортом Начальнику Политуправления Туркестанского фронта о том, что в Шахризябсе, где останавливался эмир во время следования в Афганистан, было изъято два мешка золота и других драгоценностей. Все эти ценности по указанию М.Фрунзе были перевезены в Самаркандский банк.

— Вот такую историю отец неожиданно рассказал мне, — закончил говорить Макеев.

— А почему, по Вашему мнению, он рассказал то, что не должен был говорить, ведь, скорее всего он давал подписку о неразглашении всего того, что связано с драгоценностями эмира?

— спросил Кудрин.

— Я думаю, — задумчиво проговорил Макеев, — отец предчувствовал свою смерть, а он ведь действительно через месяц умер от былых ран, ему видимо хотелось высказаться и рассказать о том, что знал.

— Ну а потом, через день после разговора с отцом, — продолжал он, — я пошел в военкомат и попросил направить меня в Ташкент на двухгодичные курсы младших офицеров. Благо, что военком был сослуживцем отца и через месяц я уехал в Ташкент познавать азы военного дела. А еще через месяц я узнал, что умер отец. Мне разрешили с ним проститься и я приехал в Бухару, где с его сослуживцами, проводил его в последний путь.

— В 1940 году после окончания курсов, — продолжал Макеев, — мне было присвоено звание младшего лейтенанта и, я отправился на место службы — Бухарское управление НКВД. Меня зачислили на должность заместителя командира отряда НКВД по борьбе с басмачеством; так, я практически сменил отца на этом поприще. Мы гоняли басмачей повсюду, но особенное рвение они проявляли в округе Гиссарского горного хребта. Мне тогда не раз вспоминались слова отца, что Калапуш, видимо, не сказал эмиру точного места захоронения драгоценностей. Складывалось впечатление, что басмачи что-то искали в этом районе, несмотря на то, что этот горный хребет тянется более чем на двести километров.

— В январе сорок первого, — проговорил далее Макеев, — мой командир отряда ушел на повышение, а меня назначили на его место. Где-то в конце февраля месяца мы преследовали очередную банду басмачей и на подъезде к небольшому селению Кара-улбазар, я увидел в бинокль странную картину: басмачи, сложив винтовки у одного полуразрушенного дома, лопатами копали землю по его периметру. Я дал команду окружить этот дом, благо он находился в зарослях каких-то кустов, и уничтожить всех находящихся рядом с ним бандитов. Так мы и поступили; басмачи были убиты, а их главарь, который находился в самом доме, пытался сбежать, но был пойман.

— Были уже совсем сумерки, — продолжал Макеев, — и я распорядился, чтобы отряд заночевал в близлежащих домах, в которых никто не проживал. Бойцы разошлись по этим домам, разожгли костры и принялись ужинать пайками, которые им выдавали перед каждым рейдом. А я стал допрашивать главаря банды басмачей, предварительно поставив у дверей своего ординарца Сашку Бездомного.

— Это что, такая фамилия ординарца? — спросил Кудрин.

— Да, — ответил Макеев, — Сашка тогда привязался ко мне; год назад в одном кишлаке басмачи вырезали всех сочувствующих Советской власти, в том числе и его родителей, которые были учителями. Сашку тоже чуть-чуть не расстреляли. Когда мы ворвались в кишлак, я буквально из-под дула ружья выхватил его. Поскольку Сашки уже был призывной возраст, то в военкомате он попросился на службу в мой отряд, а я посодействовал ему перед военкомом. Его фамилия была Лапоть и она уж очень ему не нравилась, поэтому, когда ему делали новые документы, взамен утраченных при пожаре в том кишлаке, он взял новую — Бездомный. Так вот и стал Сашка Бездомный как бы у меня ординарцем: исполнял мои поручения по службе, помогал писать некоторые документы, заваривал чай, приносил еду. Так вот Сашку я специально поставил у двери, чтобы не было лишних ушей, а еще на всякий случай заглянул в незастекленные маленькие окна, там тоже никого не было.

Главарь банды сказал, что его зовут Алдар-бек и что он являлся на тот момент доверенным лицом эмира. Он упал на колени и попросил не убивать его, так как все его восемь детей останутся в Кабуле без средств к существованию.

— Тогда я спросил у него, — продолжал Макеев, — что они искали у этого полуразрушенного дома?

— Так приказал эмир, — ответил Алдар-бек. Но вначале я расскажу то, что не знает никто. Когда Калапуш вошел в покои эмира, я стоял у другой двери в его спальню. Так вот я отчетливо слышал, что он сказал — все драгоценности повелителя спрятаны в одной из расщелин Гиссарского хребта. Потом он подошел к небольшому столику, на котором лежала раскрытая карта Туркестана и, пальцем провел вдоль предгорья Памира.

— Но это же огромная горная система — пробормотал эмир.

— Совершенно верно повелитель, — сказал Калапуш, — Вас как и меня учили в кадетском корпусе определять географическую широту и долготу на земной поверхности. Он достал из кармана халата кусочек бумаги и протянув ее эмиру сказал: — Здесь на бумажке написана одна географическая координата, где спрятаны драгоценности, северная широта.

— Где мои драгоценности? — заорал эмир.

Калапуш немного помедлив, ответил: — Ориентиры восточной долготы я спрятал в деревянную шкатулку с Вашим ликом, которую мне подарил Ваш племянник во время нашего обучения в кадетском корпусе. Я видел как Вы, в том числе и моими руками, расправились не только со всеми охранниками сопровождавшими груз, но и с Вашим доверенным лицом — Давроном. И чтобы со мной такого не произошло, дайте мне возможность сейчас покинуть дворец живым, а завтра мой доверенный человек укажет, где я спрятал шкатулку.

Глаза у эмира налились кровью и он заорал: — Стража, взять его и скормить голодным собакам. Я и еще прибежавший охранник, выскочили из соседней комнаты и увидели, как Калапуш что-то рукой положил себе в рот. Когда мы подбежали, он уже упал, а из его рта пошла пена.

— Лекаря, — закричал эмир.

Через несколько минут прибежал лекарь, который и зафиксировал смерть Калапуша.

— Вот такую историю рассказал мне тогда Алдар-бек, — сказал Макеев.

— Так, — значительно произнес Кудрин, — если исходить из того, что благодаря таким понятиям как широта и долгота можно найти любую точку на земной поверхности. Однако, вряд ли ее можно отыскать, зная лишь только одну географическую координату. Вот и выходит, что Калапуш сознательно сообщил эмиру лишь одну координату, чтобы остаться живым.

Теперь и мне становится понятно, почему басмачи свои набеги совершали в район Гиссарского хребта.

— Это точно, — подтвердил Макеев, — эмир, не зная этой координаты, тупо посылал свои отряды басмачей, причем не столько для диверсий против советской власти, сколько для поиска своих драгоценностей.

— А почему именно в Караулбазар приказал идти эмир Алдар-беку? — спросил Евгений Сергеевич.

Алдар-бек тогда сказал, что несколько месяцев назад эмир как всегда прогуливался по Кабульскому базару. Раз в неделю он любил погулять вдоль его торговых рядов и чего-нибудь купить. Неожиданно в одном из продавцов он узнал своего старого парикмахера, который обслуживал эмира не один десяток лет. Эмир обрадовался старому знакомому, ведь он являлся как бы свидетелем тех сладких и безоблачных времен, когда он был повелителем Бухары. На предложение эмира попить чай парикмахер с удовольствием согласился и они пошли в лучшую чайхану Кабульского базара. Там за чашкой чая эмир и узнал, что в тот день, когда Калапуш с двумя всадниками проезжал мимо своего дома в селении Караулбазар, он заходил к себе домой.

— А откуда он мог знать об этом? — удивленно спросил Кудрин.

Как говорил Алдар-бек со слов самого эмира, — ответил Макеев, — парикмахер также жил в этом же селении и как раз напротив дома Калапуша. А в тот день он был дома и видел, как Калапуш один входил в свой дом и примерно через полчаса вышел оттуда и присоединился к своим попутчикам.

— Судя по всему, — продолжал он, — эмир догадался, что ту самую шкатулку, о которой говорил Калапуш перед смертью, он спрятал именно где-то в своем доме или возле него, так как после этого он явился в крепость Арк, где тогда был эмир со своей свитой. Вот после этого эмир и приказал Алдар — беку собрать отряд и выдвинуться в Караулбазар к дому, где жил Калапуш.

— Выслушав Алдар-бека, — проговорил Макеев, — я сказал, что оставлю ему жизнь в обмен на сотрудничество с органами НКВД. Тот сразу согласился и написал расписку о таком сотрудничестве.

— А что было потом? — спросил Евгений Сергеевич.

— А потом, — ответил Макеев, — я ему дал пароль для связи и сказал, чтобы он ночью вылез из торцевого окна; там, охраны не будет. Он так и сделал и ушел ночью через границу. В Бухаре я все доложил своему начальнику, и отдал ему расписку Алдар-бека. Он был очень доволен и обещал даже поощрить меня. Но вместо поощрения через неделю мой начальник и я были арестованы. Его расстреляли сразу, а меня особым совещанием за сотрудничество с врагами Советской власти, приговорили к пятнадцати годам лишения свободы.

— Я был подавлен случившимся, — глотая слюну, проговорил Макеев, — и уже через несколько недель оказался в лагере под городом Мары — самой южной точки Союза. Мне здесь неожиданно повезло, заместитель начальника лагеря оказался бывшим сослуживцем отца. Однажды он меня вызвал и угостил папиросой, а я и спросил у него, за что меня посадили и, кто мог этому поспособствовать? И вот тогда он молча достал из сейфа мое дело, вынул из него один лист и протянул его мне.

— Я читал его, — пробормотал Макеев, — и глазам не верил — донос на меня написал не кто иной, как Сашка Безродный. Он писал, что своими ушами слышал, как я и враг Советской власти басмач Алдар-бек договаривались о моей работе на афганскую разведку.

Какая же человеческая неблагодарность, бывает же такое! — вырвалось у Евгения Сергеевича.

— Через некоторое время мы узнали, что на страну напали фашисты и, началась война, — продолжал директор музея, — нас построили у бараков и спросили, кто хочет идти воевать, кровью искупить свою вину. Я вышел одним из первых и уже через две недели в роте штрафников сидел с винтовкой в окопе под Ржевом. Там меня ранили и, месяц пролежал в госпитале. Потом снова фронт, но уже рядовым со всеми правами и снова ранение, а потом меня демобилизовали по ранению и я осел в Подмосковье. После войны окончил историко-архивный институт и стал работать в музее. Вот дошел до директора музея, но пора уходить на пенсию, дать дорогу молодым, — закончил свой рассказ Макеев.