– И еще, Нэнси. По поводу тех двух гипогликемиков. Если у них был высокий уровень инсулина, но в анализах не было С-пептида, – значит, кто-то ввел им этот инсулин.

– Хорошо.

– Понимаете, о чем я?

– Да, – ответила Нэнси. Это химия, а не волшебство. Если уровень С-пептида не был повышен, то этот инсулин не был выработан организмом. Он был взят из лаборатории. Другого варианта нет: если он был в крови пациента и не выработан его телом – значит, его туда ввели. И тот, кто это сделал, убивал пациентов. – Да, я понимаю вас.

– У вас большие проблемы, Нэнси. Я кое-что вам скажу, вы… не поймите меня неправильно, я вам не указываю…

– Конечно, нет, – ответила Нэнси.

– Может, конечно, у всего этого есть разумная причина.

– Ну да, – сказала Нэнси.

– Но знаете что? – предупредил Рак. – Если это все же уголовное дело, а вы ждете… вас смешают с грязью.

Нэнси вздохнула.

– Они не знают, что я рассказала вам про случаи гипогликемии…

– Нэнси, вы все делаете правильно.

– Ладно…

– Вы правильно поступаете.

– Ну да, – сказала Нэнси. Ей нужно было закончить разговор и разобраться со всем этим. Рак начал говорить о том, что может приехать и просмотреть файлы. Ее звонок, ее слова это спровоцировали. Все шло не по плану. Теперь ей нужно было сказать об этом начальству.

Нэнси попросила Брюса не приезжать. Она сама все объяснит Корсу и Ланд.

Брюс Рак дал Нэнси личный телефон. Нэнси пообещала позвонить так скоро, как только сможет.

Рак повесил трубку и быстро пошел по коридору. Дверь в кабинет его босса была открыта. Директор Центра токсикологического контроля доктор Стивен Маркус наклонился над заваленным столом. Рак сказал всего пару предложений, когда Маркус его прервал. Данные были довольно однозначными. Его чутье подсказывало, что в Сомерсете кто-то убивает пациентов{152}. И чем дольше Сомерсет будет ждать, тем больше пациентов могут пострадать.

Однако спустя сутки Рак и Маркус все еще ждали звонка из Сомерсета. Наконец Рак сам позвонил в фармацевтический отдел, назвался и подождал, пока музыка не закончится. Ему ответил мужской голос, который звучал не очень дружелюбно. Стюарт Вигдор был главой фармацевтического отделения, боссом Нэнси. Брюс решил сменить тревожный тон на что-то более располагающее и спокойное.

– Ну что, – сказал он, – я хотел уточнить, чем все закончилось. Как вы решили поступить?

– Вообще-то расследование взяла на себя администрация, – твердо сказал Вигдор.

– А…

– Они позвали наших юристов. Они просили меня не обсуждать это с любыми внешними организациями, пока наше внутреннее расследование…

– Окей, – сказал Брюс, – на всякий случай скажу вам, Стю, я поговорю со своим медицинским директором, решение будет за ним… но вы, ребята, его подставляете.

На это Вигдор ничего не ответил. Рак решил еще раз попробовать:

– Так вы не знаете, обратились ли они уже в полицию?

– Этого я пока не знаю, – ответил Вигдор. Раку казалось, что Стюарт Вигдор пытается закончить разговор еще до его начала. А Вигдор понимал, что достанется, если что, ему, а не Нэнси{153}. – Меня попросили перенаправлять все звонки риск-менеджеру Мэри Ланд.

– Ладно.

– Думаю, вы с ней уже говорили?

– Да, – ответил Рак. Он соврал, но достаточно незаметно, чтобы не дать Вигдору положить трубку. – Вы не знаете ее номер? Давайте я ей позвоню.

– Хорошо, – ответил Вигдор. В его голосе чувствовалось облегчение.

– Вы знаете, я все понимаю, – сказал Брюс, все еще в дружелюбном тоне, – и они всё правильно делают, если посмотреть под этим углом.

– Ну да, – продолжил Вигдор, – потому что мы не знаем наверняка, были ли эти пациенты… – Он замялся. – Расследование пока продолжается, – сказал он в итоге.

– Ну да.

– Да, мы не знаем, столкнулись мы с противозаконной деятельностью или…

– Ну да, естественно, – сказал Рак, – но еще раз: кто обязан проводить расследование…

– Мы проводим расследование, – начал Вигдор, но затем несколько отступил. – Мы можем, ну… они могут… Я думаю, что я могу вас в этом заверить.

– Хорошо-хорошо, – ответил Рак, – так что там с номером?

Брюс услышал шелест бумаги, а затем тишину. Через несколько секунд Вигдор вернулся. У него не было номера, но он подумал и решил, что даст Раку знать, что вся эта история с передозировкой не ошибка фармацевтов. Раку показалось, что Вигдор не хотел оказаться между молотом и наковальней, как, возможно, сейчас оказалась Нэнси. Это была работа администрации.

– И вы тоже хотите, чтобы они сообщили об этом?

– Ну… да…

– Знаете, Стю, вам не обязательно это произносить, – сказал Рак. Он представлял себе Вигдора неправильно с самого начала. Вигдор, вероятно, был еще ребенком. Не плохим, просто амбициозным и не решающимся нарушить должностные границы.

– Мне правда кажется, что они думают, что вы слишком на них давите. Если уж на то пошло, – сказал Вигдор. – А знаете, вы…

– Конечно, – ответил Рак, – понимаю…

– Вы должны выполнять роль надежного, ну…

– Ну да.

– Источника…

– Да-да, конечно.

– Чтобы мы, ну, не боялись к вам обращаться.

– Нет, конечно, я согласен, – ответил Рак, – но, Стю, когда речь идет о контроле за токсикологией, мы обязаны сообщать штату.

– Ну да… – сказал Вигдор.

Рак его оборвал.

– Продиктуйте ее номер.

Вигдор продиктовал номер с облегчением.

– Это риск… менеджер по контролю качества, – сказал Вигдор, поправляя себя, – Мэри Ланд.

– Хорошо, – ответил Рак.

– Вы говорили с ней вчера… – Вигдор то ли спрашивал, то ли утверждал.

– Ну да.

– И, я полагаю, там был и Билл Корс…

– Конечно, – сказал Рак.

– И я думаю, вы понимаете, что… э… руководство пришло ко мне и сказало мне, что на данный момент это внутреннее расследование. Они позвали юристов. Они подключают специалистов.

Рак улыбнулся на этой фразе: он был специалистом, сидящим на том конце провода и готовым начать расследование. Однако, судя по всему, его там не ждали.

– Хорошо, – сказал он.

– Да?

– Ага, – ответил Рак, – но проблемно.

– Понимаете, – сказал Вигдор, – я, вероятно, сказал больше, чем следовало бы.

– Стю, то, что вы мне рассказали… послушайте, Стю…

– Да?

– Это между нами, понимаете… – сказал Рак, – это конфиденциально.

Вот только Брюс Рак забыл упомянуть, что все звонки в их центре записываются.

26

8 июля 2003 года

Конференц-связь с администрацией Сомерсета, на которой активно настаивал директор Центра по токсикологическому контролю штата Нью-Джерси, была запланирована на девять часов утра{154}. Это был второй разговор между риск-менеджером Сомерсета Мэри Ланд и доктором Стивеном Маркусом; первый прошел не очень удачно. В этот раз пришла очередь ее начальства принять удар.

– Понимаете, выходит, что вы ставите нас… в неудобное положение, – прогрохотал голос Маркуса из динамиков, – и поэтому я вам вчера сказал следующее… слушайте: если кто-то из ваших сотрудников намеренно поступает так с людьми в больнице, вы обязаны по закону сообщить об этом!

– Э… ладно, – ответил Корс.

– И не как о побочном действии препарата! – продолжил Маркус, начиная злиться. – Это судебное дело. И я, черт возьми, не хочу быть в этом замешанным… и попасться со спущенными штанами, как те ребята на Лонг-Айленде пару лет назад. Или в Мичигане, пять-десять лет назад, когда кто-то там творил какую-то хрень с пациентами!

Грубые выражения Маркуса, казалось, ошеломили находящихся в комнате. Прошло несколько неловких секунд, прежде чем Ланд нарушила молчание.

– Мы вас слышим, – сказала она, – и понимаем ваше беспокойство. Как я уже говорила вчера, нас мучают те же вопросы и мы тоже не знаем, как на них реагировать.

Теперь в разговор вмешался Рак:

– И у вас есть еще два подозрительных случая с гиполикемией, так?

– Э, да. Я так понимаю, Нэнси это с вами обсуждала?

Рак пообещал Нэнси Доэрти, что защитит ее, и потому, вместо того чтобы раскрывать свой источник, он ответил вопросом на вопрос:

– Вы проверяли уровень С-пептидов и инсулина у этих пациентов?

И снова наступило долгое молчание. Рак задал критичный вопрос. Тест на уровень С-пептидов должен был показать, был ли инсулин произведен организмом пациента или введен извне. Если окажется, что источник внешний, то у больницы, очевидно, серьезная проблема. Наконец Корс и Ланд одновременно ответили очень тихим голосом:

– Да.

– Ага.

– И?.. – продолжил Рак.

Тишина.

– Ну, они коррелировали между собой?

– Да, – сказала наконец Ланд, – коррелировали.

– Ну, – начал Корс, – эндокринологу, который этим занимался, показалось, что… Как минимум в одном случае… Э-э… Я пытаюсь вспомнить, в каком именно, передо мной сейчас нет карт пациентов, но… э-э… Он затрудняется сказать, что могло вызвать у пациента передозировку, если не… – Корс остановился, задумавшись. – Если не внешний источник.

– Ну вот! – сказал Маркус. Врачи Корса пришли к выводу, что кто-то, вероятно, ввел пациентам большие дозы препарата. Он сам это признал. – Это… это нас и беспокоит во всей этой истории! – прогремел Маркус. – Потому что у меня есть ощущение, что эти случаи связаны!

– Ну, нам тоже так кажется, – признал Корс, – и мы разрываемся между нежеланием разводить панику в учреждении и, ну вы понимаете, обязанностью обеспечить безопасность пациентов. И… э-э… это… Это… Над этим мы сейчас размышляем.

Представители токсикологического центра на том конце молчали, ожидая, к чему приведут размышления Корса.

Наконец Корс продолжил:

– Мы пытаемся провести расследование. Чтобы собрать побольше информации, прежде чем, ну вы понимаете… кого-то судить. Часть расследования предполагает обращение к сторонним экспертам. В их роли выступаете вы. И теперь это ставит вас в неудобное положение.

– Да уж! – хмыкнул Маркус. – Понимаете, проблема в том, что в каждом отчете о подобных инцидентах спустя годы можно увидеть, что больницы серьезно тянули с тем, чтобы инициировать уголовное расследование. Понимаете, терапевты – как бы хороши они ни были – не умеют проводить судебное расследование, это известно всем. И в прошлом проблемы всегда возникали на почве того, что проходило время, и… ну вы понимаете, следы обнаружить было сложнее.

– Да, – сказал Корс. – А кто умеет проводить судебное расследование?

– Вам нужно обратиться в полицию, – выдохнул Рак. За последние пару дней он говорил это уже десятки раз.

– Да, в полицию, – добавил Маркус.

– Э-э… ну ладно, – сказал Корс.

– Я серьезно вам говорю, – сказал Маркус, – если вы не сообщите в полицию, то кто-нибудь еще умрет, а затем выяснится, что вы препятствовали расследованию… предстанете в ужасном свете!

– Ну… ладно… – хмыкнул Корс, – мы хотим защитить пациентов.

– Нет-нет, конечно… – сказал Маркус. – Очевидно, что я тоже беспокоюсь за безопасность ваших пациентов. Но еще я беспокоюсь о том, чтобы нас не прищучили и мы не выглядели потом как полные идиоты!

Корс выслушал его и прокашлялся.

– Одна из причин, по которым мы вам позвонили, – это решить, стоит ли вам сейчас приезжать, чтобы взглянуть на… э-э… наши бумаги, – сказал он. – И может быть, нам стоит подождать… возможно, сейчас нам лучше закончить разговор, чтобы мы могли созвониться с нашими юристами и… э-э… посоветоваться – описать им ситуацию и убедиться, что мы… поступаем правильно.

Маркус устало вздохнул.

– Ну, я… Конечно. Мы будем счастливы приехать и взглянуть. Моя интуиция, выработанная за годы на этой работе, и опыт участия в полицейских расследованиях подобных… случаев за последние двадцать лет подсказывают, что вам действительно стоит связаться со своими юристами – и что времени лучше не терять.

Маркус знал несколько случаев, когда сотрудники больницы отравляли пациентов. Таких убийц называли «ангелами смерти». Во всех этих случаях наблюдалась тревожная тенденция: врачи относились к ним как к объектам изучения, а администрация и юристы – как к потенциальным искам. Учреждения тянули с тем, чтобы сообщить копам. И пока они с этим тянули, люди умирали. Повторение такого сюжета он видел в Сомерсете.

– Я бы на вашем месте точно обратился в полицию и посвятил их в проблему, – сказал Маркус, – и тогда все будет в их руках. Если они решат ничего с этим не делать – это их проблемы.

– Эх, ну да, понимаю, – сказал Корс. Ему уже надоела эта лекция, и он был готов закончить разговор.

– Мы, конечно, вас услышали, – добавила Ланд.

– И департамент здравоохранения тоже должен быть в курсе! – напомнил им Рак.

– Я хочу сказать… это же явно ситуация угрозы, – сказал Маркус{155}. Он знал, что эти слова всегда действуют на руководство больницы. Ситуация угрозы – это любая ситуация, угрожающая безопасности пациента. Маркус бросил перчатку; по закону, Сомерсет обязан был сообщать о таком происшествии властям. – Там должны об этом знать.

– Хорошо, – сказала Ланд монотонным голосом, который означал, что пора заканчивать разговор.

– Что ж, мы очень благодарны за вашу помощь, – сказал Корс, – и мы… э-э… с вами свяжемся, так что… мы вам сообщим в той или иной форме.

– Надеюсь, что все же не произошло ничего недостойного, – сказал Рак, пытаясь немного разрядить обстановку и продолжить разговор, – надеюсь, что это просто чья-та ошибка или что-то вроде того.

– Согласен! – сказал Корс. – Надеюсь, кто-нибудь наконец признается: «Эй, я облажался». Я бы спал намного спокойнее.

– Ну, у вас две передозирвки дигоксином и две – инсулином, – сказал Маркус, – я сомневаюсь, что это окажется просто ошибкой.

Брюс Рак знал, что испытывает судьбу, особенно после того, что сказал доктор Маркус во время последнего звонка, но он хотел проверить, как дела у Нэнси. Он набрал номер фармацевтического отдела Сомерсета, подумав, что, если трубку возьмет Вигдор, он что-нибудь придумает. После второго сигнала прозвучал женский голос. В этот раз он не стал называть свое имя.

– Здравствуйте, – сказал Рак, – я пытаюсь связаться с Нэнси…

– Да, секундочку, она рядом.

На том конце провода прозвучало приглушенное «это тебя».

– Нэнси Доэрти, чем могу вам помочь?

– Нэнси, это Брюс.

– Э-э… привет, – быстро ответила Нэнси.

– Слушайте, – сказал Брюс, – я знаю, что вам нельзя говорить про это дело, ничего страшного…

– Угу, – ответил Нэнси.

– Нэнси, – продолжил Брюс, – я только хотел сказать, что, если они попытаются доставить вам хоть какие-нибудь неприятности…

– Ага.

– Мы с медицинским директором об этом говорили. Мы поддержим вас на все сто процентов, потому что вы всё сделали правильно.

– Окей, – сказала Нэнси.

– Они недовольны вами?

– Э-э… ну там… – Нэнси аккуратно подбирала слова. – У них много… вопросов. Которые висят в воздухе…

– Ладно.

«Много вопросов».

– Хорошо, – сказал Брюс, – но Нэнси, Нэнси…

– Да?

– Вы всё сделали правильно.

– Ну да.

– И поэтому мы с ними это обсудили.

– Окей… – Голос Нэнси звучал так, словно она с трудом сохраняла спокойствие.

– Потому что если, не дай Бог, Нэнси, они попробуют как-нибудь навредить вашей карьере…

– Да?

– Мы поддержим вас на двести процентов.

– Хорошо.

– Я до всего дошел сам, – сказал Брюс, – а вы… Вы просто позвонили, чтобы получить информацию.

– Да.

– Про уровень дигоксина или что-то такое.

– Хорошо, – сказала Нэнси. В ее голосе чувствовалась благодарность за то, что Рак ей помогает и продумывает легенду.

– Вы не должны оказаться виноватой.

– Ну да, – вздохнула Нэнси. Она словно едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. – Вы не представляете, как много для меня значит услышать от вас эти слова.

Между доктором Маркусом из токсикологического контроля и администрацией Сомерсета состоялась еще одна конференц-связь. И снова Маркус объяснял руководству Сомерсета, что они обязаны сообщить об этих инцидентах штату в течение двадцати четырех часов после того, как те произошли, и что они уже нарушили свои обязательства. И опять Сомерсет ответил Маркусу, что пока они не провели полное расследование, они не собираются никому сообщать об этих происшествиях: ни Департаменту здравоохранения и социальной защиты Нью-Джерси, ни полиции{156}.

Однако второй разговор отличался от первого двумя важными аспектами. Во-первых, тоном, лишенным вежливости, который задавал в основном доктор Маркус. Он, по его словам, был «очень обеспокоен» и «фрустрирован»; позднее доктор Корс охарактеризует его манеру разговора как «грубую, агрессивную и враждебную по отношению к сотрудникам Медицинского центра Сомерсета». Директор Центра токсикологического контроля был в ярости и совершенно себя не сдерживал. Он настаивал на том, что нужно обратиться в полицию и что на кону безопасность пациентов. Он дал им двадцать четыре часа, и, если Сомерсет откажется действовать, Маркус обязан будет лично сообщить о происшествии в департамент здравоохранения. В конце он добавил: «Если это сделаю я, выглядеть это будет намного хуже».

На самом деле Маркус уже сообщил об инциденте в Сомерсете{157}. Ранее тем же днем он позвонил доктору Эдди Бресницу, штатному эпидемиологу и члену комиссии департамента здравоохранения, прервав его встречу. Маркус вспоминал{158}, что рассказал доктору Бресницу о «пациентах, чьему здоровью мог быть нанесен вред в связи с преступной деятельностью». Затем Маркус написал электронное письмо Эми Торнтон, члену комисии по здоровью, где упомянул и «четыре не самых приятных клинических инцидента» в стенах больницы{159}, и нежелание медицинского центра о них сообщать до окончания их собственного тщательного расследования{160}.

Второе важное отличие этого разговора выяснилось на двадцатой минуте, когда Маркус сообщил администрации Медицинского центра Сомерсета, что все их разговоры были записаны.

Спустя несколько часов{161} Мэри Ланд связалась с департаментом здравоохранения и сообщила о четырех происшествиях с пациентами, о передозировках Гэлла и Хэн дигоксином, а остальных – инсулином{162}. В отчете, отправленном по факсу и электронной почте, описывались шаги, предпринятые в связи с происшествиями к этому моменту.

В Сомерсете проверили отзывы производителя и возможные побочные эффекты препаратов. Удостоверились, что капельницы и мониторы работают правильно. Чтобы исключить вероятность лабораторной ошибки, они заново сделали все анализы. Других версий практически не оставалось. В качестве меры предосторожности Сомерсет ужесточил контроль за дигоксином, как сделал до этого с инсулином, заставив медработников лично быть ответственными за эти часто используемые препараты; если кто-то использует лекарства во вред пациентам, меньшее, что они могут предпринять, – сделать эти препараты менее доступными.

Самым вероятным сценарием, который объяснял бы все эти инциденты, была человеческая халатность – ошибка в выдаче препаратов возможна в больнице точно так же, как и любая другая ошибка в любом другом месте. Доказательства того, что эти смерти – результат халатности, должны были отразиться в бумагах. Администрация Сомерсета заверила департамент здравоохранения, что они уже просматривают все системы документации. В медицинском центре использовали две большие компьютеризованные системы документации: «Пайксис МедСтейшен – 2000» для выдачи препаратов, и «Сёрнер», который объединял в базу данных карты пациентов. К тому моменту проверка не выявила никаких ошибок.

Что было возможно помимо этого? Нечто необычное и гораздо более страшное, чем ошибка. «Проводится проверка персонала, – сообщалось в письме Ланд, адресованном департаменту здравоохранения, от 10 июля. – Независимые специалисты опрашивают определенных сотрудников»{163}.

Четырнадцатого июля юрист Рэймонд Д. Флеминг из адвокатской фирмы «Сакс, Мэйтлин, Флеминг, Грин, Маротт и Маллен» приехал в Медицинский центр Сомерсета. Флемингу вкратце описала ситуацию Мэри Ланд, а затем ему предоставили комнату для встречи с Чарльзом Калленом{164}.

Чарли зашел в кабинет и увидел Флеминга, сидящего за столом для переговоров в характерном темном костюме с ярким галстуком, которые отличали корпоративных юристов от руководства. Чарли понимал, что речь, вероятно, пойдет о недавних смертях в отделении; он уже множество раз оказывался в подобных ситуациях. Он был готов к вопросам.

Рэй Флеминг, видимо, уже кое-что о нем знал. Он знал, что Чарли работал в Сомерсете меньше года и что много раз уходил с работы в других больницах. В представлении Чарли это значило, что этот человек видел его заявку для приема на работу. Чарли указал там неправильные даты. Возможно, юрист знал и это. Может, это важно, а может, и нет. Чарли не думал, что это имело значение. Раньше никогда не имело.

Флеминг также был в курсе ситуации с преподобным Гэллом. В этом, кажется, и была суть встречи. К примеру, он знал, что Каллен не ухаживал за Гэллом в ту ночь, когда священник скончался, но работал с ним ранее и был знаком с историей болезни Гэлла. Флеминг знал эту историю, знал проблемы, с которыми Гэлл поступил, хронологию его болезни и восстановления, а также о передозировке дигоксина, которая предшествовала остановке сердца. Он также знал, что Чарли был приставлен к преподобному Гэллу на три ночи, с 15 по 17 июня.

Чарли заказал дигоксин для Гэлла в первую ночь, 15-го числа. Затем отменил заказ. Это было записано в «Пайксисе». Чарли также работал в ночь, когда Гэлл умер. В эту ночь Чарли снова сделал заказ дигоксина и снова отменил. Это была одна из двух отмен в ту ночь.

Обе отмены не тянули на ошибки: если Чарли вбил неправильный код или нажал не ту кнопку, пока заказывал препарат, по логике, он должен был бы затем вбить правильный. Однако заказы в «Пайксисе» фиксировались вместе со временем, и после этих отмен не последовало никаких новых заказов. Судя по всему, Чарли потратил время на то, чтобы ввести свое имя, имя пациента и специальный номер заказа на клавиатуре «Пайксиса», подтвердить заказ, а затем, когда ящик открылся, решил, что ему ничего не нужно, и отменил заказ. Это был странный и неправдоподобный сценарий, но Каллен, похоже, последовал ему несколько раз за ночь.

В распоряжении Флеминга был еще один любопытный факт. Он проверил хранилище и обнаружил, что несколько пузырьков «дига» пропали в прошлом месяце. Флеминг, насколько Чарли мог судить, не выстраивал эти факты в единую картину, не обвинял Чарли, не угрожал ему и не предлагал уволиться, как это бывало раньше. Чарли готов был признать, что интервью оказалось любопытным и стало еще необычнее, когда Флеминг задал ему вопрос: известно ли Чарли о том, что, когда он заказывает препарат, а затем отменяет заказ, отмена фиксируется в памяти компьютера «Пайксиса»?

«Да», – ответил ему Чарли. Если раньше это было ему неизвестно, то теперь он отчетливо понял.

27

Чарли был уверен, что его спрашивают о дигоксине так, словно что-то не в порядке. Однако за ночь до интервью с Флемингом Чарли убил человека добутамином{165}, химическим аналогом адреналина. Препарат сработал как надо.

Его смена еще даже не началась, но Чарли уже надел свой халат и зашел в палату Джеймса Стриклэнда, чтобы посмотреть, как он дышит. Затем Чарли ощутил чье-то присутствие в дверном проеме за спиной. Он поправил простыни, словно заканчивал свои дела, а затем направился к двери.

«Чарльз?» Это была дочь мистера Стриклэнда, Джэнис, среднего возраста блондинка с огромной сумкой на плече. Она была внимательной, запомнила его имя, задавала вопросы. Чарли чувствовал себя некомфортно, словно шел по улице, а его преследовала бродячая собака.

Он несколько раз видел Джэнис, когда она навещала отца. Они общались и со временем приняли на себя роли, в которых Чарли стало комфортнее. Он объяснял ей технические аспекты состояния ее отца, а она, казалось, слушала. Иногда она приходила со своим маленьким сыном, мальчиком-аутистом, которого Чарли жалел, но в тот вечер она была одна.

«Чарльз? – спросила она еще раз. – Чарльз, вы сегодня ухаживаете за моим отцом?»

Чарли не хотел разговаривать. Он продолжил идти, притворившись, что не слышал, повернул по коридору в другую палату, чтобы подождать, пока женщина уйдет. Затем Чарли притащил тележку с «Сёрнером» в конец коридора и открыл карту мистера Стриклэнда. Нет, технически он не был приставлен к нему. Ему не следовало находиться в его палате. Однако мистер Стриклэнд все еще находился во власти Чарли, и Чарли принял решение. Инсулин.

В отличие от дигоксина, инсулин – это гормон, который человеческое тело производит естественным образом. В больнице пациентам дают его с помощью капельниц. В теле он поступает из розового влажного участка поджелудочной железы, где находятся скопления клеток под названием «островки Лангерганса». В этом названии было что-то пиратское. Когда Чарли учился на медбрата, им рассказывали, что внешний инсулин, который используют диабетики, получают из животных – свиней или коров, – словно это побочный продукт производства хот-догов. Они все смеялись над этим на занятиях, выпуская таким образом напряжение, которое скапливалось от большого количества неприятных деталей.

Инсулин – это своеобразный переключатель громкости для сахара. Если его слишком мало, то ты – диабетик. Если слишком много, то гипогликемик. Это не яд: нельзя съесть инсулин и заболеть; желудочные соки поглотят его, как гамбургер. Однако случаются передозировки от введенного инсулина, и иногда они неслучайны.

Сначала губы и пальцы начинают покалывать и терять чувствительность, потом страдает мозг. Поток инсулина дает клеткам определенную команду, и они становятся голодными. Они начинают поглощать глюкозу; в крови ее не хватает, и конечности голодают. Человеческий мозг, который живет на кислороде и сахаре, начинает отключаться, что со стороны выглядит, словно человек находится в ступоре, – поэтому гипогликемиков часто отправляют по ошибке в вытрезвитель. Все кажется расплывчатым, как в тумане. В теле появляется слабость, характер человека тускнеет, он становится либо капризным, либо ветреным, в зависимости от своего темперамента. Затем отключается желудок. На лбу выступают капли пота. В голове ухает, сердцебиение замедляется, человек не может ни на чем сосредоточиться. Картинка в глазах становится нечеткой. Мозг перестает запоминать то, что происходит.

Все это происходит довольно быстро. У пациента, который уже болен или накачан каким-нибудь транквилизатором или паралитиком, эти эффекты, отражающиеся на восприятии и умственной деятельности, со стороны можно и не заметить. Следующие стадии, однако, не заметить невозможно, потому что в этот момент начинаются конвульсии{166}.

Самые обширные исследования на эту тему проводили нацисткие ученые. В некоторых концлагерях детям постепенно вводили дозы инсулина, чтобы выяснить их терпимость к гипогликемии{167}. Эти так называемые терминальные эксперименты рано или поздно приводили к смерти. Однако намеренные передозировки инсулином изначально задумывались как лечение. Намеренное введение в кому или шок, считалось, может привести в чувство людей, страдающих от определенных душевных недугов. Такое лечение появилось в Швейцарии вскоре после открытия гормона в 1920-е. Как и электрошоковая, инсулиновая терапия использовалась все пятидесятые годы для лечения параноидальной шизофрении, пока чем ее не прекратили из-за жестокости и ущерба, который она наносила мозгу в процессе его голодания.

Пережить инсулиновую кому – все равно что пережить утопление, а количество и серьезность травм будет зависеть от количества времени, которое мозгу недоставало нутриентов. Длительное голодание наносит вред коре головного мозга. Мельчайшие химические связи мозга нарушаются, его оболочка становится гладкой, кренуляция упрощается, как у пациентов с нейродегенеративными заболеваниями. Эффекты варьируются от жесткости и дерганости движений из-за поврежденной моторной коры, как при Паркинсоне, до постоянной умственной ретардации.

Крайним эффектом, конечно, была смерть. Нужно было лишь правильно рассчитать дозировку.

28

Больница всегда больше нравилась Чарли ночью, когда не было лишних людей: волонтеров, администрации, посетителей. Сувенирная лавка была закрыта, общественный туалет тоже. Не было даже уборщиков, а их шумные машины стояли, обмотанные желтыми проводами.

Над головой ртутные лампы жужжали как неоновые. Дальше по коридору гудел автомат с едой и напитками. На столе в комнате отдыха можно было увидеть пластиковые стаканчики со следами зубов, трубочки в губной помаде, натюрморт из снеков и пончиков. Некоторые медработники ели это дерьмо всю ночь, но не Чарли. Чарли никогда не ел во время смены. Чарли ждал.

Он наблюдал за движением силуэтов сквозь жалюзи и ждал, когда перевалит за полночь. Потом ждал мистера Стриклэнда. Проверил его карту на «Сёрнере», сделал кофе и еще раз проверил карту. Он все еще здесь. Чарли всегда делал кофе. Некоторые люди относились к этому так невнимательно: они наливали себе кофе, но никогда не заполняли кофейник. В этом, конечно, не было ничего страшного, но он взял на себя эту обязанность и таким образом оказывался полезным, причем тайно. Он смотрел, как сестры на станции мешают свой кофе, его кофе, пользуясь его помощью, находясь у него в зависимости, пусть и не знают об этом.

Он достал шприц на 10 см³ из кармана своего халата и ввел четыре ампулы инсулина в порт капельницы мистера Стриклэнда, выбросив шприц и ампулы в контейнер для острых предметов. Затем закончил смену и пошел домой. Он так и не увидел, как мистер Стриклэнд бьется в конвульсиях, но представлял это по дороге домой.

На следующий день он приехал рано, было все еще 22 сентября. Чарли быстро прошел мимо палаты Стриклэнда и заглянул туда. Он или кто-то другой все еще лежал в его постели. В коридоре Чарли проверил карту на «Сёрнере», стараясь держаться подальше от сестринского поста и болтовни коллег. Было 19:05, его смена только началась, но он сгорал от нетерпения. Чарли откатил тележку обратно к сестринскому посту, чтобы заступить на смену.

Обычно Чарли не хватало терпения, чтобы выслушивать подобные детали, но не сегодня. Дневные медработники в красках описали, что значили цифры в карте мистера Стриклэнда.

Его уровень сахара, как обычно, проверили с утра. Анализ показал нулевой уровень глюкозы, поэтому в лаборатории решили, что это ошибка. Человек не может выжить с нулевым уровнем сахара. Они не знали, что Стриклэнд уже три часа страдает от гипогликемии. Утро подходило к концу, а мозг Стриклэнда от недостатка сахара начинал пожирать сам себя.

Дочь Стриклэнда пришла в полдень, в этот раз со своим старшим сыном-подростком. Чарли уже видел этого мальчика и старался избегать его во время часов посещения. Судя по всему, именно он первый заметил, что с его дедушкой что-то не так.

Мальчик заметил маленькую судорогу в руке Стриклэнда. Так все началось. Поначалу это было едва заметно. Однако к концу дня запас глюкозы в организме мистера Стриклэнда заканчивался, судороги усиливались и распространялись, пока он не начал биться в припадке. Даже самые опытные сестры говорили, что это было по-настоящему жутко: мужчина бился в кровати, машины пищали, семья кричала и просила, чтобы хоть кто-нибудь ему помог. Стриклэнд бился и исходил пеной, словно закусил оголенный провод, а его височные доли пульсировали в спазме. Медработники давали мистеру Стриклэнду глюкозу весь день, но его состояние не улучшалось. Внук Стриклэнда ткнул пальцем в дорогое медицинское оборудование и спросил: «На кой черт тогда здесь эти аппараты?»{168}

Чарли притащил «Сёрнер» и просмотрел цифры в карте Стриклэнда еще раз, затем вернулся к «Пайксису», чтобы придумать что-то еще. Мистер Стриклэнд выживет, по крайней мере его тело – точно. Он останется в Сомерсете. Прошло две недели, прежде чем Чарльз Каллен прикончил мистера Стриклэнда полуночной дозой дигоксина{169}. Однако дигоксин не фигурировал в карте Стриклэнда, и Чарли его не заказывал в «Пайксисе». Никаких записей об отмененных заказах тоже не было зафиксировано. Чарли был хорош.

Каждый пациент представляет собой набор симптомов, которые можно либо вылечить, либо усилить любыми препаратами, которые есть в отделении. Позже Чарли вспомнил лишь несколько. Например, Мелвина Симко, корпоративного менеджера с четырьмя взрослыми детьми, которому еще в мае Чарли дал нитропруссид натрия, пока его кровь не стала катастрофически жидкой. Еще был Кристофер Хардгров, наркоман, который прибыл в отделение интенсивной терапии с сильно поврежденным мозгом. И Филип Грегор, которого Чарли отравил и довел до остановки сердца, но не убил. И Фрэнсис Агоада, чей уровень сахара сильно упал после того, как Чарли ввел ей огромную дозу инсулина, и Кришнакант Упадхьяй, чье сердце перестало биться, как и сердце мистера Стриклэнда, от огромной дозы «дига».

Вариантов было бесконечное множество, особенно в отделении интенсивной терапии / кардиологии. Не было никаких причин останавливаться, и поэтому Чарли продолжал. Шестнадцать лет спустя это все еще было так просто.

Часть II

29

Каждое дело начинается со звонка. Диспетчер посылает машину, и полицейские в форме осматривают тела, отделяя несчастные случаи от самоубийств и того, что они называют «естественной смертью». Если это не один из этих трех вариантов, если они не могу точно определить, что произошло, они звонят в отдел убийств.

Каждое тело – это смерть, но не каждая смерть – место преступления. Обычно маленькие дети – это несчастный случай, а пожилые люди – естественная смерть, и почти любого человека могут пристрелить – так, по крайней мере, думают в Ньюарке. Самоубийство не всегда похоже на самоубийство. Для тех, кто сбросился с высотных домов, всегда стоит вопрос: прыгнул он сам или его толкнули? Согласно статистике люди, находящиеся в состоянии депрессии, не прыгают, а падают. Поэтому в таких случаях достают рулетку и меряют расстояние. Если человека застрелили, а пистолет остался на месте преступления, то это может быть суицид, независимо от того, сколько огнестрельных ран. Трупы на углу улицы – почти всегда убийство, трупы на железнодорожных путях невозможно идентифицировать, а трупы в реке – это всегда загадка. Ходят слухи, что копы толкают их, чтобы они плыли в Пассеик, в область чужой юрисдикции.

Дежурный детектив берет любое дело, которое попадает ему в течение смены, длящейся 24 часа. Ему может повезти – и он просидит без дела, но однажды, когда Тим Брон работал в Ньюарке, ему попалось сразу четыре. В те времена он, казалось, притягивал трупы. Если он дежурил, то дела точно были. В большинстве участков так: детектив сам определяет приоритетность дела, но каждое новое убийство меняет расклад. Самое приоритетное – это «горячее» дело, которое никому не нужно и от которого все хотят избавиться. В Ньюарке, если репортеры приезжали на место раньше Тима, это точно означало «горячее» дело. Если в деле был замешан ребенок или придурочный сын мэра – то же самое. Однако все может измениться. Горячее дело – временный статус, который может очень быстро смениться на «холодное», потому что каждое новое убийство меняет расклад. Каждый новый труп изменяет порядок приоритетности. Каждый звонок заново заводит часы.

Первые трупы Тим Брон увидел, когда работал охранником в Медицинском цетре святого Варнавы, огромной больнице в родном Ливингстоне, штат Нью-Джерси. Тим был еще подростком, энергичным и пуленепробиваемым, и трупы пожилых людей не были для него настоящими – просто анонимными отходами, не вызывающими эмоций, грузом, который «большой Тим» помогал нести, когда его об этом просили медработники. Первый «настоящий» труп он увидел позже. Тим был новичком в патруле, откликнувшемся на вызов. Рыбак провел его через камыши к реке. Парень, лежащий в грязи, был одет в обычную одежду – с карманами, в ботинках. Он был совершенно обычным, если не считать красной полосы на шее и торчащего ярко-белого хребта. Он был жертвой, которых обычно называли «вик»[8]. Человеку, не имеющему отношения к органам правопорядка, это может показаться грубым, но язык смерти обезличен нарочно. Если видеть слишком много и переживать это как личную трагедию, работать будет невозможно. Но Тим тогда этого еще не усвоил. Той осенью он сдал экзамен, чтобы его перевели в Ньюарк, в отдел убийств.

В 1990-е Ньюарк был главным местом, связанным с убийствами, «самым опасным городом Америки», по словам журнала Time, и самым коррумпированным, по словам всех остальных. Все работающие в офисе прокурора округа Эссекс считались детективами, а быть детективом значило поддерживать определенный стиль жизни: заряженная пушка, хороший костюм и бары для копов, которые никогда не закрывались. Тим представлял, как гоняется за плохими парнями, как мечтал в детстве и как делал его отец, который работал копом в Ливингстоне. Поначалу Тим пропадал на работе, почти не бывал дома, а в остальное время тусовался. На адреналин легко подсесть. Детективы были кем-то вроде рок-звезд с пистолетами. Значок открывал многие двери, и некоторые парни этим злоупотребляли. Для тихих вечеров Тим хранил в машине ящик холодного «Миллера» и дополнительную коробку с патронами – к утру от обоих обычно ничего не оставалось. Все это стало разрушать семейную жизнь, как выяснилось позже, – на тот момент ему было плевать на это, как и на многое другое. Смены приходили одна за другой. Алкоголь помогал ему не обращать внимание на все остальное, но в конце концов Тим от этого устал{170}. Спустя три месяца после перевода в Эссекс он попросил трехмесячный отпуск. Он провел свой тридцатый день рождения в реабилитационной клинике, сменил пиво на черный пояс по дзюдо и вернулся трезвым и готовым работать в отделе убийств города Ньюарк.

В офисе прокурора округа Эссекс на десять детективов приходится около четырехсот звонков в год. Брон был солдатом в партизанской войне, где каждый гражданский мог оказаться врагом. Поначалу это было весело, но, как и большинство детективов, Тим очень скоро понял, что бессилен удерживать границу между миром насилия и личной жизнью. Ньюарк был жестоким местом. В Ливингстоне на Брона писали жалобу каждый раз, когда он ругался на человека; в Ньюарке люди были счастливы уйти с целыми ребрами, а на жалобы, которые время от времени все же поступали в отделение, никто не обращал внимания, и о них забывали за бесконечным потоком дел. Тим многому научился, провел годы с пользой и скопил наград. Он понял, что не имеет значения, было ли тело найдено в реке, на путях или на углу дома, потому что в девяносто девяти из ста случаев все начиналось с наркотиков, а заканчивалось пистолетом. Он понял, что, когда он звонит матери, чтобы сообщить о смерти ее сына, она, прорыдавшись, сразу спрашивает о деньгах. Тим не понимал, почему они все знали о том, что штат выплачивает субсидии семьям жертвы, и почему после их получения им становилось плевать. В девяносто девяти случях из ста семья никогда не перезванивала по номеру на его визитке и не спрашивала: «Вы поймали того, кто это сделал?» Он не думал, что трущобы Ньюарка приучили этих матерей быть готовыми к насильственной смерти или тюремному заключению своих детей, он думал: «Им на это наплевать, а мне должно быть не все равно? Это какая-то чушь». Каждый день приносил еще больше мертвых детей, и день после него тоже. Через какое-то время сложно было понять, где плохие парни, а где хорошие.

Одно конкретное дело стало для Тима началом конца. Оно сразу казалось необычным, потому что было совершено на улице, но не было «уличным»; к тому же, возможно, оно было «горячим», потому что жертвой был белый представитель среднего класса с племянником в полиции штата. Этель Дюрьеа была уважаемой пятидесятилетней медсестрой, которую застрелили на тротуаре в богатом пригороде Ньюарка. Ее тело нашел в снегу человек, вышедший на пробежку. Рядом лежала ее нетронутая сумка. Не было ни свидетелей, ни зацепок, ни подозреваемых, ни улик, кроме самой пули. Этот звонок достался Тиму, но дело было стопроцентным «висяком». Прошел год, прежде чем Тим смог найти пистолет, из которого была выпущена эта пуля, и еще полгода, прежде чем он связал этот пистолет с многомиллионным мошенничеством со страховками. Кто-то в реанимациях местных больниц продавал частную информацию о пациентах местным адвокатам. У некоторых адвокатов были связи среди политиков. Начало казаться, что убийство сестры Дюрьеа было способом заткнуть ей рот. Начальство сказало Тиму забыть про это дело. Он проигнорировал предупреждения и был временно переведен из отдела убийств в «отряд резиновых пушек» – так сам Тим называл тех, кто работал в здании суда.

Постепенно он начал понимать: «висяк» останется висяком, или о пенсии можно забыть. Однако в деле Дюрьеа что-то его зацепило, так же как в его первом деле об убийстве. Тим сблизился с семьей убитой, и поимка убийцы стала для него личным делом. Он изо всех сил старался не замечать мира, в который попал, и так и не понял то, что поняли все семьи, живущие в трущобах: не каждого преступника суждено поймать. Он думал, что его работа заключается в том, чтобы обеспечить душе Этель Дюрьеа спокойный сон. На самом деле, как он начал осознавать, его работа заключалась в том, чтобы обслуживать машину власти. Он мог чистить улицы и сажать дворовых мальчишек, но идти против машины не мог. «Горячее» дело стало «холодным», и ни семья, ни пресса так и не узнали, что он нашел пистолет, которым убили Этель Дюрьеа{171}. Но Тим знал. И хотя он старался не признавать эту сумасшесдшую мысль, но призрак Этель Дюрьеа тоже знал. Она все еще была рядом, расплывчатым пятном на периферии его взгляда. Она не была жертвой – она была женщиной в окровавленной форме медсестры, не выходящей у него из головы. Вскоре это отразилось и на его руке, где появилось нечто вроде сыпи размером с сигаретный ожог. Каждый день она росла, пока, наконец, не покрыла половину его тела. С тех пор как десять лет назад Тим бросил пить, он ни разу не брал больничный. Теперь же он начинал тонуть. Он остался дома с женой Лори и сыном Коннором, размышляя и молясь. А затем свалил из Ньюарка ко всем чертям.

Спустя тридцать минут езды по шоссе Гардент-стейт асфальт темнел, а дорога становилась ровнее. Съезд номер 140А на трассу 22 в Сомервилль, Нью-Джерси, округ Сомерсет. Никаких банд на углах, только аккуратные маленькие домики с американскими флагами и верандами вместо высоток в гетто и сверкающий новенький офис окружного прокурора напротив исторического центра города. В Сомерсете был самый высокий доход на душу населения в Нью-Джерси – четвертый округ по стране. Именно в таком месте можно было нажать на тормоз, чтобы спокойно пересечь финишую черту на пути к пенсии.

Отдел убийств округа Сомерсет предлагал больше денег за меньшее количество более спокойной работы. У него был кабинет с дверью, которую можно было закрыть, и мягкий стул, на котором можно было полностью откинуться. Он оставил то «холодное» дело в картонной коробке в шкафу. Он убедил себя, что призрак медсестры Дюрьеа поймет. В сорок два года Тим думал, что наконец притормозил и движется к финишу.

30

Звонок поступил в пятницу 3 октября 2003 года{172}, от прокурора округа Сомерсет Уэйна Форреста. Брон осторожно взял трубку и прикинул, какие могут быть варианты. Он подумал, что жертвой, вероятно, был какой-то политик, богатый или со связями, поэтому местные власти должны были заставить копов изобразить суету. Парень умер в больнице, и они позвонили копам. Такая история могла заставить Сомервилль зашевелиться. Связи значили всё. Это было не стандартное убийство, как в Ньюарке, но это была работа, которой можно заняться в ожидании пенсии.

Как сержант Брон обязан был участвовать и следить за работой в делах, которые поступали в отдел тяжких преступлений. Он посмотрел на стирающуюся доску, на которой отмечались дела и те, кто на них назначен, и увидел, что на это дело поставили молодого Дэнни Болдуина, новичка. Отлично. Дэнни было сложно не заметить не только потому, что он бывший полузащитник с бритой головой и огромными плечами, но еще и по той причине, что он был единственным черным детективом в офисе прокурора округа Сомерсет. Его двухметровую и стокилограммовую фигуру распирало от энергии и амбиций, по ней словно проходил электрический разряд. Тим познакомился с Дэнни еще в Ньюарке, где тот имел безупречную репутацию в отделе автоугонов и стал одним из немногих черных детективов в отделе убийств Эссекса. Он был на десять лет младше Тима, но тот узнавал в нем себя. Дэнни был хорошим полицейским, то есть раскрывал дела и делал это старательно, и, когда Тим услышал, что Дэнни хочет перемен, он приложил много усилий, чтобы переманить его в округ Сомерсет.

Дэнни был в Сомерсете всего полгода, и, если не принимать в расчет несколько ограблений банков, это время прошло для него спокойно. Он с пользой провел время в других округах, поработав под прикрытием в Южной Каролине со своими старыми знакомыми из ФБР по делу о наемных убийцах, и помог раскрыть громкое убийство в соседнем округе Моррис для прокурора Майкла Рубиначио, однако в Сомервилле пока не работал ни на одном убийстве. Тим много работал с ним в Ньюарке; он знал, что мог рассчитывать на то, что Дэнни справится с этим делом. Брон позвонил Болдуину домой, изложив то, что услышал от прокурора Форреста. «Парень умер в больнице, хрен разберешь, да? – сказал Тим. – Езжай на вскрытие, отработай сверхурочные. И пожестче там с ними».

Дэнни с женой собирались на свадьбу, но отказаться от работы он не мог. Его новые коллеги из Сомерсета уже косо смотрели на него из-за того, что он был таким серьезным парнем из Ньюарка, который снискал себе славу в других округах и носил хорошие костюмы, а не стандартную сомерсетскую униформу из штанов из Dockers, пиджака и галстука, подходящего к рубашке. Несмотря на все планы, Дэнни не собирался отдавать свое первое убийство в Сомерсете кому-то другому.

Утром в субботу Дэнни Болдуин поехал в офис судмедэксперта. Он поприсутствовал на вскрытии, а затем отправился обратно в офис окружного прокурора, чтобы заполнить форму номер I-1–00, закончил бумажную работу и позвонил Тиму из машины. Умерший, сказал он, некто Маккинли Крюс – пожилой черный мужчина, с которым, на первый взгляд, все было в порядке.

«Похоже, просто потратил время», – сказал Дэнни. Так думал не он один – коронер штата, доктор Нобби С. Мамбо, был схожего мнения: естественная смерть. Однако прокурор позвонил и оказал давление. В лаборатории сделали анализы, которые оказались чистыми.

«Ага, а кто этот парень?» Если начальство так давит – значит, он точно не простой человек. «На кого-нибудь похож?»

Дэнни сказал, что нет. Ему так не показалось. Умерший был пожилым человеком, черным, выглядел больным. Похож на труп, если говорить прямо, что подтвердил доктор Мамбо. Брон позвонил прокурору, все еще не веря, что это и есть новая работа, и размышляя, успеет ли он в выходные съездить в свой загородный домик и посмотреть, как падают листья.

Спустя четыре дня прокурор Форрест снова позвонил. Тим Брон и Дэнни Болдуин должны были предоставить отчет в Медицинский центр Сомерсета, для самого большого работодателя города со зданием, соответствующим этому статусу. Десятилетия пожертвований и стабильного дохода смогли обеспечить бесконечный процесс реновации и расширения, среди последних результатов которых было огромное лобби с пианистом, который играл успокаивающую классику на небольшом черном инструменте. Тим и Дэнни все еще закатывали глаза, когда дверь лифта закрылась. Только попав в комнату для переговоров и увидев всех собравшихся там шишек, они начали понимать, что это совсем не обычное дело. Тим думал так: вау, этот труп, похоже, охренительно серьезный парень.

Первым встал адвокат{173}, который представился как Пол Ниттоли, юрист Медицинского центра Сомерсета. Ниттоли был большим белым мужчиной с дорогой прической и васильковым галстуком и выглядел так, словно сошел с билборда. Он поблагодарил детективов за то, что они пришли, и уклончиво объяснил, что медицинский центр сообщил не совсем об убийстве.

За последние пять месяцев, продолжал адвокат, в Сомерсете произошли пять «необъяснимых происшествий с пациентами» в отделении интенсивной терапии. На данный момент, сказал он, больница уведомила офис прокурора{174}. Главный вице-президент медицинского центра, доктор Уильям Корс, прочел имена: 28 мая мистер Джозеф Леман; 4 июня мисс Фрэнсис Кейн; 16 июня мисс Джин Кьюнг Хэн; 28 июня преподобный Флориан Гэлл; 27 августа мисс Фрэнсис Агоада. Последним в списке был Маккинли Крюс, умерший всего четыре дня назад; только после его смерти Сомерсет связался с прокурором, а Дэнни съездил в морг.

Доктор Корс старался аккуратно подбирать выражения и избегать описания причин и результатов. У всех шести пациентов были «необъяснимые, аномальные результаты анализов» и «симптомы, угрожающие жизни», и пять из них были мертвы. Связаны ли они между собой, Корс не мог или не хотел говорить, но больница уже пять месяцев вела собственное внутреннее расследование. Это расследование не обнаружило источника происшествий. Затем Корс продолжил описывать медицинские истории всех шести пациентов, коротко, но подробно.

На листочке Тима были написаны некоторые имена: имена умерших и отдельных сотрудников; зачеркнутые и замененные большими буквами слова ИНСУЛИН и ГЛЮКОЗА, которые он слышал, и сердечный препарат ДИГОКСИН, которое раньше не слышал. Все остальное было непонятным набором медицинских терминов с кубическими сантиметрами, миллиграммами и миллилитрами. Никакого места преступления, никакого орудия, никаких отпечатков или свидетелей, никаких пуль, никакого пистолета. А было ли преступление? Тим подчеркивал знак вопроса, пока не порвал бумагу в блокноте.

На соседнем стуле Дэнни Болдуин строчил как заведенный.

Детективы не смогли отделаться быстро. На улице октябрьское солнце отражалось в тонированных стеклах зеленого «крауна-виктории» Брона. Тим открыл двери и плюхнулся на водительское место, почувствовав облегчение от холодной кожи.

Тим знал, что Медицинский центр Сомерсета имел серьезный вес в местном сообществе. Был его экономическим ядром, одним из главных работодателей в округе и влиятельным игроком на политической арене как минимум с двумя сенаторами в совете директоров, один из которых к тому же приходился тестем начальнику полиции. Проблемы в медицинском центре означали неприятности для прокурора, а значит, и для него. Тим подождал, пока Дэнни закрыл дверь, и только после этого начал ворчать. «Что это за хрень была? Я тебе вот что скажу, дайте мне лучше нормальную перестрелку, а не эту древнегреческую трагедию». Тим не мог поднять руку в середине обсуждения и сказать всем этим шишкам: «Э-э, мы с Дэнни занимаемся уличными убийствами». Но ему очень хотелось.

Тим завел машину и сбросил обороты, пока Дэнни располагался на пассажирском сиденье с кучей медицинских карт. Судя по всему, если преступление и произошло – раскрыть его по картам не получится, врачи их уже изучили. Дэнни жевал губы и постукивал по бедру. Он был главным детективом на этом деле. Ему предстояло собрать в стройную картину кусочки, которые дал ему Сомерсет, и попытаться сделать из этого дело.

Но что из себя представляли эти кусочки? Цифры. Лабораторные анализы. Технические выводы, в которых ни Тим, ни Дэнни ничего не понимали. Похоже, что даже профессиональные работники лаборатории не могли их объяснить. Жертвы были лишь потенциальными жертвами; они могли умереть естественной смертью. Пока они были лишь телами без видимых травм. Неизвестно даже, преступление ли это. У них произошли медицинские «инциденты», которые специалисты уже изучали пять месяцев и ничего не нашли. Тиму казалось очевидным, что у какой-то шишки в Сомерсете здесь есть собственный интерес. Так всегда происходило с «горячим» делом – как в Ньюарке, так и здесь. Это намного хуже, чем получить «висяк». Это, может, вообще не дело.

Дэнни поднял голову от своих записей, посмотрел направо на Бридж-стрит и назад, размышляя, почему Тим проехал поворот к офису прокурора.

– В общем, они думают, что кто-то отравляет пациентов, намеренно или нет. Так?

– И они уже пять месяцев ведут расследование? – сказал Тим.

– Так почему они вызвали нас сейчас?

– Именно. Они могли позвонить в любой момент. Почему они не сделали этого пять месяцев назад?

Дэнни просмотрел свои записи.

– Они называют это «необъяснимыми происшествиями», – сказал он. – Четыре с помощью инсулина, два с помощью сердечного препарата… – Дэнни перевернул страницу, нашел слово: – Дигоксин.

– Дигоксин, дигоксин, – сказал Тим, привыкая к тому, как оно звучит. Он повернул направо, делая полный крюк, чтобы выехать на шоссе 206. – Что за хрень этот дигоксин?

– Может, скажешь, куда мы едем?

– Сюда, – сказал Тим, останавливаясь на парковке торгового центра, на месте для пожарных. – Медицинский словарь. – Он открыл дверь, затем остановился. – Окей, – сказал он, – позволь кое-что спрошу. Тебе звонят в пятницу. Спустя три дня нас затягивают в это чудесное дерьмо.

– Так что произошло в промежуток между пятницей и сегодняшним днем?

– Ага.

– Ага, ладно, может, юристам нужны были выходные, чтобы об этом подумать, – сказал Дэнни, – может, они испугались.

– Да, – согласился Тим. Он об этом тоже думал. – Знаешь, что? – сказал он наконец, – Уверен, что эти уроды точно знают, кто это сделал.

31

«Горячее» дело было или нет, но расследование не могло начаться, пока Сомерсет не предоставит необходимые бумаги. Юрист Ниттоли пообещал прислать детективам все материалы их внутреннего расследования так быстро, как только можно. Документы приехали в конце дня. Дэнни несколько минут изучал содержимое, прежде чем отнести бумаги в кабинет Тима.

Конверт содержал только копированные страницы единственной памятки, отправленной по факсу. Детективы, конечно, не ждали отчета о законченном расследовании, но рассчитывали на что-то большее, чем обрывки. Памятка была длиной в пять страниц, включая сопроводительное письмо; одной страницы не хватало.

– Посмотри на дату, – сказал Дэнни.

Памятка была датирована 25 июля 2003 года – больше двух месяцев назад.

– Это еще что? – сказал Тим. – Я думал, что внутреннее расследование только что закончилось.

Отправителем памятки был Рэймонд Флеминг, нанятый больницей адвокат из уэст-оринджской фирмы{175}, а в заголовке стояло: «Re: Преподобный Флориан Гэлл против Медицинского центра Сомерсета» и номер файла.

Дэнни не знал адвоката, но обратил внимание на заголовок, особенно на слово «против». Он знал, что адвокатам свойственно все представлять в виде конфликта, но ему все же показалось странным, что пациент и больница оказались по разные стороны.

Судя по сопроводительному письму, получателем памятки была Мэри Ланд. Они познакомились с ней ранее в тот же день в конференц-зале Сомерсета. Ланд и Дэнни обменялись визитками; с этого момента она стала личным контактом Дэнни в больнице, чьей помощью он мог воспользоваться в случае необходимости. Тим запомнил ее как деловую женщину средних лет с ярким названием должности: риск-менеджер Медицинского центра Сомерсета. Судя по всему, риск-менеджер была личным контактом и для Рэя Флеминга.

Уважаемая Мисс Ланд,
прилагаю копию моей памятки, которую я составил после встречи с Чарльзом Калленом.
Спасибо за ваше сотрудничество.
Искренне ваш,
Рэймонд Дж. Флеминг


– Чарльз Каллен? – спросил Тим. – Они упоминали его на встрече?

– На следующей странице памятки, – сказал Дэнни, – говорится, что он медбрат. Работал в отделении интенсивной терапии с одной из жертв. Со священником. – Дэнни перелистал в конец. – Написано: «Мы пришли к выводу, что на данный момент нет ничего чересчур подозрительного ни в записях, ни в поведении мистера Каллена, что бы потребовало обращения в полицию».

– Кто «мы»?

– Мэри Ланд и юрист, – объяснил Дэнни, – Флеминг. Судя по всему, они вместе допрашивали этого Каллена.

– 14 июля, – сказал Тим. – Они написали памятку через десять дней.

– Может, им потребовалось десять дней, чтобы закончить, – сказал Дэнни. – С почасовой оплатой и не такое бывает.

– Прошло два месяца, и они присылают это нам, – сказал Тим. Он постучал по бумажке. – Так, а где остальное? Другие памятки, другие медработники?

Дэнни не знал. Но днем собирался встретиться с тем, кто должен знать.

Теоретически Мэри Ланд могла послужить ключом к расследованию. Ланд – бывшая медсестра, которая поднялась по карьерной лестнице и стала тем, кто может открыть ворота в мир больницы, перевести медицинские загадки на язык, понятный детективам. Вопрос заключался в том, начнет ли она сотрудничать. Дэнни должен был добиться не просто любезной профессиональной помощи; ему нужно было понравиться Мэри Ланд.

Дэнни припарковался перед больницей, поправил галстук и вежливо кивнул охраннику у лифта. Дальше по коридору, украшенному ковром Мариотт и плохими картинами, он нашел секретаршу, к компьютеру которой были приклеены цветные фотографии ши-тцу, высунувшего язык. Дэнни прочитал на бейджике имя Труди, представился и постарался выглядеть серьезным, но не пугающим, что ему не очень удалось.

Дэнни позднее вспоминал{176}, что Мэри была крупной белой женщиной среднего возраста без лишних украшений – идеально подходила на роль риск-менеджера. Ее юбочный костюм был деловым, нейтрального цвета и нейтрального покроя. Она не выглядела как любительница поболтать, поэтому Дэнни начал сразу с памятки, которую юрист выслал по итогам расследования. Он достал бумаги из нагрудного кармана и обратился к тем частям, которые подчеркнул.

– Значит, после… э-э… смерти преподобного Гэлла вы и этот юрист Флеминг опросили медбрата по имени Чарльз Каллен?

– Да, – ответила Мэри, – мы опросили всех медработников отделения.

– Хорошо, хорошо, – сказал Дэнни, – и что дальше?..

– Ни в одном из этих интервью не выяснилось ничего необычного или незаконного, – сказала Мэри.

– Да, я вижу, – сказал Дэнни. – Так этот медбрат, Каллен, – было ли что-то, что заставило вас опросить именно его, что-то подозрительное или…

– Нет-нет, – сказала Мэри, – мы опрашивали всех сотрудников отделения.

– А есть ли другие памятки, которые мы могли бы просмотреть, что-то, что могло бы нам пригодиться?