За лесом, в глубине острова, наоборот, царили чистота и порядок, как в парке. На земле, пропитанной весенними дождями, не валялось ни веточки, к морю вели узкие аккуратные тропинки. Только дачник или совсем уж неотесанная деревенщина пойдет прямо по мху. Им невдомек, сколько ни повторяй, что мох самое нежное растение, какое только бывает. Наступишь на него один раз — он поднимется после дождя, наступишь второй раз — уже не поднимется. А наступишь в третий раз — умрет вовсе. Это все равно что гага: стоит спугнуть ее с гнезда три раза, и она уже никогда не вернется туда.
Киннний Морка выпрямился. В холодном, безжалостном свете атомных ламп шрамы на его черепе казались глубже, страшнее. Он весь обратился в слух, однако ему хватило здравого смысла не подталкивать регента. Терпение строй-генерала родилось и воспиталось в бурлящем котле межпланетных войн. Этот в\'орнн был из тех, кто способен почувствовать победу, когда все вокруг спотыкаются в темноте.
Где-то в середине июля надо мхом вырастает красивая высокая трава. Зацветают, развеваясь на ветру, легкие метелки, и тогда весь остров, истомленный июльской жарой, на неделю одевается в невесомое полупрозрачное покрывало. Невозможно вообразить себе ничего более первозданного и нетронутого, чем этот летний пейзаж.
— Когда-то мы были друзьями, прим-агент Стогггул и я. Вы знали об этом?
— Нет, регент.
В заколдованном лесу бабушка любила вырезать из дерева диковинных зверей. Ветки и сучья превращались в ее руках в звериные лапы и морды со смутным, едва понятным выражением. Фигурки таили в себе древесную душу, изгибы их спин и лап сохраняли присущие растениям необычные формы, они все еще были частицей гниющего леса. Иногда бабушка вырезала их прямо из пня или ствола. Этих деревянных существ становилось все больше и больше. Они сидели, прочно насаженные верхом на ствол, и повисали на ветвях или безмятежно дремали у корней, спустив простертые руки в болотную воду. Иногда из сумерек выглядывал только один силуэт, иногда же сразу два или три, слитые воедино в схватке или любви. Бабушка резала по старому дереву, уже нашедшему свою форму, она выбирала такие стволы и ветки, которые выражали то, что она хотела.
Регент взял “Книгу Мнемоники”, повертел в руках.
Однажды она нашла в песке большой позвонок какого-то животного. Позвонок был слишком тверд, чтобы его обрабатывать, но и без того красив, так что она просто принесла и оставила его в заколдованном лесу. Она нашла еще несколько костей, выброшенных морем на берег, белых или посеревших от старости.
— Чем это ты занимаешься? — спросила как-то раз София.
— Играю, — ответила бабушка. София забралась в заколдованный лес и увидела там бабушкиных чудищ.
— Это что, выставка скульптур? — спросила она.
— Ничего похожего, — ответила бабушка, — скульптуры — это совсем другое.
Они стали собирать кости вдвоем. Собирать что-нибудь — дело особое, в это время голова только тем и занята. Если, например, ищешь бруснику, взгляд твой ловит только красное, а если кости — то белое, и, где бы ты ни находился в это время, не замечаешь ничего, кроме костей. Иногда попадаются тонкие, как иглы, очень красивые и острые, такие кости несешь с большой осторожностью. А иногда наткнешься на огромную бедренную кость или каркас из ребер, похороненный в песке, похожий на шпангоут с затонувшего корабля. Этих костей существуют тысячи, и все разные.
Все свои находки бабушка с Софией относили в заколдованный лес, обычно они ходили туда вечерами. Под деревьями они складывали белые узоры, словно знаки тайнописи, а закончив, садились отдохнуть, поговорить и прислушаться к птицам, снующим в кустарнике. Один раз они увидели, как оттуда вылетел тетерев, а в другой — заметили небольшую сову, сидящую на ветке. Ее очертания были хорошо различимы на фоне вечернего неба. Раньше совы никогда не прилетали на остров.
Однажды утром София нашла потрясающий череп какого-то большого животного, нашла совершенно самостоятельно. Бабушка сказала, что это, наверно, череп тюленя. Они спрятали его до вечера в корзину. Закат в этот день был особенно ярким, зарево разлилось по всему острову, так что даже земля казалась багровой. Они затащили череп в заколдованный лес. Он стоял там, сверкая оскаленными зубами. Вдруг София заплакала.
— Убери! — кричала она. — Убери его! Бабушка молча прижала девочку к себе. Скоро София заснула. Сидя рядом, бабушка думала, как хорошо было бы построить на берегу дом из спичечных коробков, с черничной лужайкой позади. А крыльцо и окна сделать из серебряной бумаги.
С тех пор деревянные чудища были забыты в своем лесу. Узоры из костей постепенно утонули в земле и поросли зеленым мхом, деревья еще теснее сплелись в объятиях ветвями. На закате бабушка частенько одна навещала заколдованный лес. А днем она сидела на ступеньках веранды и мастерила из коры кораблики.
ГАГАРКА
Однажды перед рассветом в комнате стало очень холодно. Бабушка натянула на себя лоскутное одеяло, сняла со стены несколько плащей и укрылась ими, но и это мало помогло. Она считала, что холодом тянет с болота. Болото своенравно. Вроде засыпали его камнями и песком, заложили старыми бревнами и построили сверху сарай для дров, а все равно оно не дает о себе забыть. Ранней весной болото начинает дышать, а над коркой льда появляется туман, напоминая о том времени, когда на этом месте чернела вода и росла пучками осока. Бабушка взглянула на погасшую керосиновую печку, потом на часы.
Они показывали три. Встав и одевшись, она взяла палку и спустилась по каменным ступеням. Ночь была тихая, и ей вдруг захотелось послушать, как кричат гагарки.
Постепенно туман растекался над всем островом, а вокруг стояла такая тишина, какая бывает у моря только в начале мая. В этой тишине отчетливо раздавался звук падающих с веток капель, земля была еще голой, а на северной стороне острова пятнами лежал снег. Природа замерла в ожидании перемен.
Бабушка услышала крик гагарок; наверно, их так назвали, потому что они кричат «гагр», «гагр», «гагр», всегда издалека, эти птицы не показываются людям. Они так же пугливы, как коростель, только коростель живет одиноко, скрываясь в луговой траве, а гагарки по весне устраивают где-то за островами шумные свадебные танцы и поют ночами напролет.
Размышляя о птицах, бабушка медленно шла вдоль горы. Пожалуй, никакой другой живности не дано с такой силой выявлять суть событий и придавать им завершенность, переживая вместе с природой все ее превращения, будь то чередование времен года, или погодные изменения, или перемены, которые происходят в тебе самом.
Она думала о дроздах, поющих летними вечерами, о кукушках, да, и о кукушках, о больших безмятежных птицах, парящих над морем в поисках добычи, о крошечных пичужках, залетающих сюда по пути с кратким летним визитом, этих глупых, беспечных комочках, о ласточках, вьющих свои гнезда только на тех домах, где царят мир и счастье. Странно, что именно с птицами, безликими птицами, связано так много примет. А может, и не странно. У нее самой гагарки всегда рождали предчувствие обновления. Осторожно ступая негнущимися ногами, бабушка обошла гору и, вернувшись к дому, постучала в окно. София тут же проснулась и вышла.
— Я иду послушать гагарок, — сказала бабушка.
София оделась, и они пошли вместе.
На восточной стороне острова возле скал оставалась узкая полоска льда. Еще не начали запасаться топливом, и весь берег был завален грудами досок, фукусом и тростником, валялись деревянные обломки и разломанные ящики, кое-где перехваченные стальной проволокой, а поверх всего этого наискось лежало огромное тяжелое бревно, перепачканное черной смолой. Мелкие обломки лодок, следы давних штормов и бурь, плавали в воде за кромкой льда, то медленно приближаясь, то снова отдаляясь от берега на волнах слабого прибоя. Солнце почти поднялось, и лучи его пронизывали туманную завесу над морем.
Все время были слышны отдаленные мелодичные крики гагарок.
— Их становится все больше и больше, — сказала София.
Солнце взошло, на какое-то время туман заблестел, а вскоре совсем растаял. На берегу на скалистом выступе лежала мертвая гагарка; вся мокрая, она была похожа на скомканный пластиковый пакет. София сказала, что это старая ворона, но бабушка с ней не согласилась.
— Но ведь сейчас весна! — настаивала София. — Ты же сама сказала, что гагарки сейчас женятся, значит, они молодые и умрут еще не скоро.
— Тем не менее эта умерла.
— Тогда почему она умерла? — гневным голосом спросила София, она очень рассердилась.
— Из-за несчастной любви. Всю ночь она пела и звала своего возлюбленного, но вместо него прилетел чужак, и тогда она бросилась с горя в воду и утонула.
— Неправда, — закричала София и заплакала, — гагарка не может утонуть, расскажи как следует.
И бабушка рассказала, что конечно же эта гагарка разбилась, когда летела, распевая свои песни, и в упоении не заметила, как наскочила на скалу. Вот и случилось то, что случилось, потому что гагарка потеряла голову от счастья.
— Вот теперь лучше, — сказала София. — Давай ее похороним.
— Не стоит. Когда начнется прилив, это произойдет само собой. Морские птицы должны быть погребены так же, как моряки.
Бабушка и София пошли дальше, разговаривая о том, как хоронят моряков. Издалека доносилась перекличка гагарок. За зиму мыс изменился до неузнаваемости. Раньше здесь были только скалы и камни, а теперь штормы нанесли песка, так что мыс превратился в песчаный пляж.
— Жаль, что это ненадолго, — сказала бабушка и показала палкой на песок. — Когда вода поднимется и подует северный ветер, все это снова уйдет в море. — Она вытянулась во весь рост на ворохе побелевшего тростника и стала смотреть в небо. София пристроилась рядышком. Солнце пригревало.
Они долго лежали и слушали, как воздух постепенно наполнялся дробным криком перелетных птиц, нескончаемой стаей тянувшихся к северо-востоку.
— Что теперь будем делать? — спросила София. Бабушка предложила ей пройтись по мысу и посмотреть, не выбросило ли на берег что-нибудь интересное.
— А ты не будешь скучать? — спросила София.
— Не буду.
Бабушка повернулась на бок и подложила руку под голову. В маленький треугольник, образовавшийся между рукавом, шляпой и ветками тростника, был виден кусочек неба, моря и песка. Неподалеку торчал сухой пучок травы, а в ее острых стеблях застряло птичье перо. Некоторое время бабушка разглядывала эту хрупкую конструкцию: прямые белые прутики пронизывали невесомое глянцевое перышко бледно-коричневого цвета, чуть потемнее у основания и с маленьким игривым завитком на конце. Перо колебалось от потоков воздуха, которых бабушка даже не ощущала. Оно находилось как раз на таком расстоянии, что она могла хорошенько его рассмотреть. Странно, что перо оказалось здесь в эту пору, может быть, какая-то птица потеряла его ночью, или оно застряло тут с прошлого лета. Она рассматривала круглые ямки в песке вокруг пучка травы и прядки водорослей, опутавшие толстые стебли. Тут же валялся обломок лодки. Если долго на него смотреть, он покажется большой старой горой, изрытой кратерами и воронками. Исполненная мрачной красоты, эта гора нависла над серым песком, придавив собственную тень. Ранним утром небо и море были абсолютно чистыми.
Вприпрыжку подбежала София.
— А я нашла настил, — сообщила она еще издали. — Большой, с настоящего корабля! Длиною с лодку!
— Не может быть, — сказала бабушка. Стараясь не делать резких движений, она стала медленно подниматься и заметила, как перо выпуталось из прутьев и легкий ветерок относит его в сторону. Бабушка осторожно поднялась, теперь все казалось меньше, и перо потерялось из виду. Она сказала:
— А я видела перышко гагарки.
— Какой гагарки? — удивилась София. Она уже успела позабыть о птице, погибшей от любви.
ВЕРОНИКА
Однажды летом к Софии в первый раз в жизни приехала гостья, ее новая подружка. Они совсем недавно познакомились, у девочки были красивые волосы, Софии они очень нравились. Звали девочку Хердис Эвелине, но чаще просто Недотрогой.
София предупредила бабушку, что Недотрога не любит, когда спрашивают, как ее зовут по-настоящему, и что вообще она всего боится, поэтому на первых порах с ней нужно держаться очень осторожно, чтобы не напугать чем-нибудь незнакомым. И вот Недотрога приехала. Одета она была чудно, в ботинках на кожаной подметке, вела себя чересчур воспитанно, слова из нее не вытянешь, зато волосы были так прекрасны, что дух захватывало.
— Правда, красивые? Сами вьются, — шепотом сказала София бабушке.
— Очень красивые, — согласилась бабушка. София и бабушка заговорщически переглянулись. Переведя дыхание, София сказала:
— Я решила защищать ее. Давай создадим тайный союз защитников Недотроги. Жаль только, что «Недотрога» звучит неаристократично.
Бабушка предложила называть девочку Вероникой, разумеется в кругу членов тайного союза, это имя царицы, прославившейся своими прекрасными волосами, в ее честь даже назвали созвездие.
Пока шли эти чрезвычайно важные переговоры, Недотрога, маленькая и беззащитная, бродила по острову одна-одинешенька. София поспешила вернуться к своей гостье, не рискуя оставлять ее надолго. Бабушка тем временем прилегла в своей комнате и спустя некоторое время услышала, как София, сопя, спешно поднимается по ступенькам. Дверь с грохотом распахнулась, София влетела в комнату, плюхнулась к бабушке на кровать и зашептала:
— С ума сойти! Она не хочет учиться грести, потому что боится залезть в лодку. Говорит, вода холодная. Что будем делать?
Они наспех обсудили эту новость и не пришли ни к какому решению, потом София снова выбежала из комнаты.
Эту комнату пристроили к дому позже, поэтому она была необычной формы. Она лепилась прямо к просмоленной задней стене дома, ставшей теперь одной из стен этой комнаты, на ней по-прежнему висели сеть, болты, веревки и прочие необходимые вещи. Потолок — продолжение крыши — был сильно скошен, а сама пристройка стояла на сваях, потому что как раз на этом месте, между домом и дровяным сараем, где когда-то было болото, гора круто спускалась вниз. Кроме того, рядом росла сосна, поэтому в длину комната была не больше кровати, иными словами, это был маленький коридорчик, выкрашенный в голубой цвет, с дверью и прибитыми над нею ящиками с одной стороны и непропорционально большим окном с другой. Окно доставало почти до самого потолка, а левый угол его был срезан крышей. На белых спинках кровати красовался голубой с золотом орнамент. В подполе хранились канистры с бензином и смолой, ящики, лопаты, лом, старые садки для рыбы и другое барахло, которое жалко было выбросить. Словом, что и говорить, комната эта была уютным уединенным уголком. Бабушка отвлеклась от мыслей о Веронике и снова погрузилась в свою книгу. Лежа на кровати, она прислушивалась к легкому зюйд-весту, гулявшему вокруг дома и по всему острову, к радио в большой комнате, передававшему прогноз погоды, и следила за солнечным лучом, скользящим по подоконнику.
Вдруг дверь с шумом распахнулась, и в комнату вошла София.
— Она плачет, потому что боится муравьев, они ей всюду мерещатся. Стоит на одном месте и вот так смешно задирает ноги и все время плачет. Что нам с нею делать?
— Я, голубчики, тоже государственный преступник. Восьми государств и двух сатрапий. Это что, по-вашему, повод отлынивать от работы? Фарт, ты поступаешь в распоряжение консультанта лейб-малефициума. Со всеми вытекающими. А тебя, отрок, попрошу запомнить…
Было решено выбрать наименьше из двух зол: посадить Веронику в лодку — там по крайней мере нет муравьев. Бабушка снова углубилась в чтение.
Взгляд Нексуса задержался на стеллаже с фолиантами в кожаных переплетах.
В ногах ее кровати висела картина с изображением отшельника, которую она очень любила. На цветной репродукции, вырезанной из книги, была изображена пустыня в сумерках: высохшая земля и небо. А посередине, в открытой палатке, лежал отшельник и читал книгу. Рядом с кроватью стоял ночной столик с керосиновой лампой. Все это — палатка, кровать, столик и круг света от лампы — занимало почти так же мало места, как и сам отшельник. А вдали, едва различимый в сумерках, сидел лев. Софии казалось, что этот лев таит в себе опасность, а бабушка считала, что он, скорее, охраняет отшельника.
— Без отрыва от основной работы. Понял? Без отрыва. Знаю я вас, ранних…
Бедняга Мускулюс не рискнул сообщить старичку, что основная работа успела накрыться медным тазом. К счастью, пламя стало гаснуть, прерывая связь.
Когда дует зюйд-вест, кажется, что дни сменяют друг друга незаметно, круглые сутки только и слышен равномерный, спокойный гул. В такое время папа не разгибаясь сидит за письменным столом. Ставят и выбирают сети. Каждый на острове занят своим обычным делом, настолько само собой разумеющимся, что о нем не говорят, ни для того, чтобы похвалиться, ни в поисках сочувствия, и кажется, что лето тянется бесконечно, все живое только и делает, что растет с отмеренной ему скоростью. Поэтому появление Вероники (назовем ее этим тайным именем) внесло в жизнь острова неожиданные осложнения. Здешним жителям было невдомек, что девочке непривычен сам их размеренный быт, в такт медленному летнему ритму. Больше, чем моря, шума деревьев в ветреную ночь и муравьев, она боялась их самих с их особым укладом жизни.
На третий день София вошла к бабушке в комнату и заявила:
SPATIUM VIII
— С меня хватит, надоело. Еле-еле уговорила ее нырнуть.
СТАРАЯ ДОБРАЯ БАЛЛАДКА
— Неужели она нырнула? — удивилась бабушка,
(из сборника «Перекресток» Томаса Биннори, барда-изгнанника)
— Ну да. Правда, для этого пришлось столкнуть ее в воду.
— А-а. Ну и что дальше?
Когда я был зелен, как виноград, —
Пей, приятель, всю жизнь напролет! —
Слагал стихи я с утра до утра —
Еще стаканчик, и счастье придет!
Ах, рифма к рифме, строка к строке —
Пей, приятель, всю жизнь напролет! —
И билась жизнь у меня в кулаке —
Еще стаканчик, и счастье придет!
Затем я стал жгучим, как перца стручок, —
Пей, дружище, всю жизнь напролет! —
И крепче сжал я свой кулачок —
Еще стаканчик, и счастье придет!
Остроты с насмешкой на много лет —
Пей, дружище, всю жизнь напролет! —
Сатира, фарс, фельетон, памфлет —
Еще стаканчик, и счастье придет!
Потом я стал крепеньким, как морковь, —
Пей, красавчик, всю жизнь напролет! —
И зрелой взял я перо рукой —
Еще стаканчик, и счастье придет!
За словом я больше не лез в карман —
Пей, красавчик, всю жизнь напролет! —
Роман, роман, и еще раз роман —
Еще романчик, и счастье придет!
Теперь я засох, будто старый инжир —
Пей, дедуля, гуляй, душа! —
На лбу морщины, на брюхе жир, —
Еще стаканчик, и в гроб не дыша!
Но в ваших садах я увидеть рад —
Пей, дедуля, гуляй, душа! —
Мой перец, морковку и виноград —
Еще стаканчик, и жизнь хороша!
— Ее волосы плохо переносят соленую воду, — с грустью заметила София. — Они стали такие противные. А она мне нравилась как раз из-за волос.
Бабушка сбросила одеяло и поднялась с кровати. Она взяла свою палку и спросила:
— Где она сейчас?
— На картофельном поле.
CAPUT IX
Бабушка отправилась через весь остров на картофельное поле. Оно находилось с подветренной стороны, среди скал, чуть выше моря, там с утра до ночи палило солнце. На этом поле, расположенном прямо на песчаном берегу и удобренном фукусом, выращивали скороспелый сорт. Соленая вода то и дело заливала грядки, омывая корни и обнажая мелкие розовые клубни овальной формы. Девочка сидела, прислонившись к камню, наполовину скрытая ветками сосны. Бабушка присела неподалеку и стала лопаткой выкапывать клубни. Так она выкопала с десяток малюсеньких картофелин.
«И я б хотел бойцам зачесть сраженье за девичью честь, как доблести залог…»
— Видишь, — сказала она Веронике, — посадили одну большую, а выросло много маленьких. А если немного подождать, они бы стали побольше.
Вероника бросила на бабушку быстрый взгляд из-под спутанных волос и снова отвернулась — какое ей дело до картошки и вообще до всего остального.
Надежды не оставалось. Хоть все обстоятельства вдребезги расследуй. Учитель Просперо сотрет в порошок, начальник Нексус испортит, как Вечный Странник — зверя-гуманитерия. Попал ты, братец Андреа, в переплет, только не из мягонькой шкурки лилльчанок, а из ссыхающейся на жаре бычьей «удавки». Дураку ясно: «ледяной дом» потек, замок-наговоры грубо вскрыты, — и с отставными девственницами, утратив разум, увлеченно совокупляется половина Красильной слободы. Включая гвардейцев. Верней, гвардейцы наверняка были первыми…
Будь она постарше, хоть чуть-чуть, подумала бабушка, я сказала бы ей, что понимаю, как ей плохо. Вот так попадешь нежданно-негаданно в спаянный круг, где на правах хозяев все ведут себя так, как они привыкли, как им удобно, как у них заведено, и не дай бог им почувствовать хоть малейшую угрозу сложившемуся порядку. Круг этот станет тогда еще теснее и неколебимее. Жизнь на острове, в которой всем определены свои роли, все имеет свое, и только свое, место, может показаться ужасной человеку со стороны. Она проходит согласно раз и навсегда заведенному ритуалу, на самом деле столь прихотливому и случайному, что можно подумать, будто мир кончается за горизонтом. Бабушка так глубоко погрузилась в свои мысли, что забыла и о картофеле, и о Веронике. Она смотрела, как на полоску суши накатывали с двух сторон волны, подгоняемые ветром, и, слившись воедино, наступали на берег и снова отходили назад, оставив после себя только маленькую спокойную лужицу. Вдруг во фьорде появилась рыбацкая лодка, по обе стороны от ее носа пенились большие белые усы.
Увы, Мускулюс слыл педантом. Значит, обязан удостовериться лично.
— Эй! — окликнула бабушка Веронику. — Лодка плывет.
Хотя бы для проформы.
Она оглянулась в поисках девочки, та совсем скрылась за сосной.
— Прошу прощения, мастер Фортунат, я на минутку отвлекусь. По основной, так сказать, работе.
— Эй! — снова окликнула бабушка. — Сюда плывут пираты! Прячемся!
— Разумеется, коллега!
Не без труда бабушка тоже залезла под сосну и прошептала:
Одна дозорная паутинка чудом уцелела. Осторожно, чтобы не оборвать, Андреа потянулся вдоль ниточки к дому Швеллера. Тусклый блеск. Ржавчина. Изъязвленные до дыр наговорные скобы. Как ни странно, держатся на последнем издыхании. Колдун машинально наложил поверх скоб добрый слой восстановительной суспензии. Глупость, конечно. Старательность идиота. Толку запирать сундук, когда все добро утащили? Ладно, смотрим дальше. Ария «Плач по волосам после драки», исполняет тенор-малефик. Смотрим, нюхаем, слушаем, внимаем… Овал Небес! Сладость вожделения обожгла небо хмельным сиропом с перцем. В ноздри ворвались заклятые эманации трех прелестниц. По ушам ножом резанул скрип шатающихся моральных устоев. Эфирная сенс-плева? Цела! Целехонька! Ни одного разрыва, ни единого изъяна!
— Смотри, вот они. Идут сюда. Давай за мной, нужно перебраться в более безопасное место.
Выходит, еще поживем?!
Она стала карабкаться вверх по горе, а за ней, на четвереньках, и Вероника, да так быстро, что только пятки сверкали. Они обогнули небольшую болотистую впадину, заросшую голубикой, и очутились в зарослях ивового кустарника — там было сыро, но куда деваться.
— Ну вот, — сказала бабушка, — теперь мы в относительной безопасности.
С трудом подавив всплеск буйной, щенячьей радости, Андреа тщательно зашарил вокруг. Девицы были одни в своих апартаментах. Проекции решеток свидетельствовали, что их материальные носители не повреждены. Суспензия на скобах успела схватиться и держала крепко. Едва ли не впервые в жизни судьба являла скромному чародею Мускулюсу не козью морду, а светлый лик.
Она взглянула на Веронику и поправилась:
Может, и «ледяной дом» стоит твердыней?!
— То есть я хотела сказать, что теперь мы в полной безопасности. Здесь им никогда нас не найти.
Сбоку потянуло тревожным сквознячком. С алыми искорками. «Лисий хвост» всегда сулит неприятности… Колдун немедленно сунулся в ту сторону. Любые происшествия в тварном мире на Вышних Эмпиреях отражаются слабо. Если, конечно, не приходят в движение потоки маны. Рожденные, к примеру, проклятием, издавна тяготеющим над лилльскими барышнями. В данном случае маной и не пахло. Зато эхо проклятия имело место быть. Оно позволило Мускулюсу ощутить бушующий внизу ураган чувств и каких-то неясных, но активных действий. В Эмпиреях сей ураган напоминал бурю в стакане воды; однако сам факт, что возмущения, пусть минимальные, докатились до горних высей, говорил о многом.
— Почему ты решила, что это пираты? — шепотом спросила Вероника.
— Да что же там творится?!
— Потому что они приплыли сюда и нарушают наш покой, — ответила бабушка. — Мы хозяева острова, а все остальные пусть убираются восвояси.
Оказалось, малефик произнес это вслух, потому что мастер Фортунат не замедлил откликнуться:
— Разрешите, коллега?
Вскоре рыбачья лодка уплыла. Вот уже полчаса София бродила по острову в поисках бабушки и Вероники, а когда наконец обнаружила их, как ни в чем не бывало собирающих колокольчики, то пришла в ярость.
— Сочту за честь…
— Где вы были? — закричала она. — Я вас всюду ищу!
Мгновенье, и эфирное тело мага возникло рядом. Мускулюс ощутил мимолетный укол зависти. Когда еще он сам научится пушинкой летать меж пластами бытия?! Интересно, Цвях и в Преисподнюю столь же легко нисходит?
— Мы прятались, — объяснила бабушка.
— Я плохой эмпат, коллега… Но там творятся явные беспорядки. Где это?
— Мы прятались, — повторила Вероника, — потому что мы не позволим никому нарушать наш покой. — И она, не сводя глаз с Софии, перебралась поближе к бабушке.
— Красильная слобода. Мне следует торопиться.
София ничего не сказала, только молча повернулась и убежала.
Мускулюс кубарем выпал в тварный мир — выход из Эмпиреев всегда давался ему проще, чем вход. Покачнулся, с трудом удержал равновесие.
Остров вдруг показался Софии маленьким и тесным. Куда ни пойдешь, обязательно наткнешься на эту парочку, а когда они наконец скроются из виду, все равно приходится за ними следить, чтобы ненароком опять не встретиться.
Охотник на демонов деликатно тронул колдуна за плечо:
Поднимаясь по ступенькам в свою комнату, бабушка почувствовала, как она устала.
— Я с вами, напарник. Или я неправильно понял уважаемого лейб-малефактора?
— А теперь я хочу почитать, — сказала она Веронике. — Иди поиграй немножко с Софией.
— Да, но… Нам придется бежать. Самым вульгарным образом.
— Нет, — ответила Вероника.
Оба воззрились друг на друга, прикидывая возможности. На фугасис-вектор уйдет слишком много сил. И оба выпадут из нихиль-спатиума у дома Швеллера, выжатые, как тряпки в руках опытной поломойки.
— Тогда поиграй одна.
— Бежать? Отлично! Я в чудесной форме, — Фортунат подмигнул малефику с откровенным ребячеством. — Кто последним добежит до цели, тот девчонка!
— Нет, — снова сказала Вероника, и голос ее испуганно задрожал.
Мэлис ринулась, было, за мужчинами, но отстала у моста.
Бабушка принесла блокнот и угольный карандаш и положила их на крыльцо.
* * *
— Вот, нарисуй картину.
— Я не знаю, что нарисовать.
Ласковый дождик оказался оборотнем. Из мелкого баловня он сперва стал мелким проходимцем, а там и частым гребнем. Трава ерзала, скользила, норовя запутать ноги. Над головой хохотали вороны. Стервы. Стервятники. Всех ворон удавить. Всех перекрасить. Расстрелять из арбалетов. Раз-два, левой-правой… От Ляпуни тянуло вонью тины, сбивая дыхание. Подъем к Вылковой Круче был пыткой. Вот когда Мускулюс пожалел, что он — ученик боевого мага Просперо, а не, допустим, капитана лейб-охраны Рудольфа Штернблада. Небось, гвардейцы, когда бегают, не топочут слонами. Не хрипят, тщетно пытаясь примирить вдох с выдохом. И сердце у них не колотится в ребра, надеясь выскочить и покатиться рядом, по ухабистому проселку.
— Нарисуй что-нибудь страшное, — сказала бабушка, она ужасно устала. — Нарисуй что-нибудь самое страшное и постарайся не беспокоить меня сколько можешь.
Что, уже проселок?
С этими словами бабушка заперла дверь на крючок и легла на кровать, закрыв голову одеялом. Зюйд-вест с ровным гулом долетал с берега до середины острова, где как раз стояли дом и сарай.
Раз-два, раз-два…
София приставила к стене садок, забралась к окну и постучала в стекло: три долгих, три коротких. Когда бабушка вылезла из-под одеяла и приоткрыла окно, София заявила, что выходит из тайного союза.
Рядом спотыкался мастер Фортунат. Радовало, что полный маг со всей его квалификацией оказался таким же аховым скороходом, как и его менее сановитый коллега. Если Цвях и за демонами гоняется подобным образом, легко понять, почему он решил спрятаться на хуторе у сдобной ведьмочки. Подленькая радость. Гаденькая. Удивительное дело — именно подлостью своей и гадкостью это чувство дало колдуну новые силы. Словно отвар ушлой злейки. Редкая, гнусная, но полезная дрянь. Хлебнешь — полдня ищешь, где столб от земли до неба, да с кольцом, чтобы взяться-перевернуть. Следующие полдня тонешь в гиблой мизантропии, рад сам удавиться и любого удавить, начиная с близких родственников. Ох, прав учитель Просперо: лежать полезно, бегать вредно. Экий бред в голову лезет!
— Ну ее, эту Недотрогу! — сказала София. — Она меня больше не интересует! Что она сейчас делает?
Левой-правой…
— Рисует. Самое страшное, что только можно придумать.
Пыхтение Фортуната ощутимо толкалось в ухо. Временами оно переходило в отрывистый, знакомый кашель, но охотник давил эту заразу усилием воли. С напускным гонором поглядывал на малефика: «Ничего! Прорвемся!» Однажды Мускулюсу даже показалось, что напарник — а куда денешься? напарник… — на краткий миг растянулся вдоль дороги памятной колодой карт, но почти сразу собрался в прежнего светского льва.
— Но она же не умеет рисовать, — возмущенно зашептала София. — Ты что, дала ей мой блокнот? Зачем ей рисовать, если она все равно не умеет?!
Интересно, он взаправду не контролирует сей процесс? Или здесь тайный умысел? Вряд ли… раз-два…
— Б-бе… б-бежим?
Бабушка захлопнула окно и легла на спину. Трижды появлялась София, каждый раз с новой ужасной картиной, которые она прикрепляла к оконному стеклу рисунком внутрь так, чтобы его можно было увидеть, находясь в комнате. На первой картине была изображена девочка с жидкими волосенками, по которой ползали огромные муравьи. Слезы лились у нее в три ручья. На второй прямо на голову той же девочке падал камень. На третьей было нарисовано кораблекрушение, но довольно небрежно. Бабушка поняла, что София уже выпустила пары. Когда бабушка снова открыла книгу и наконец нашла в ней место, на котором остановилась, в щель под дверь просунули еще один лист бумаги.
— Еще б-бе…
Рисунок Вероники был великолепен. Выполненный с маниакальной тщательностью, он изображал некое существо с черной дырой вместо лица. Существо это надвигалось, выставив вперед плечи, вместо рук у него были длинные, неровно обрезанные крылья, как у летучей мыши.
На подходах к Красильной слободе дождь отстал. Издали стали слышны крики, ржание лошадей, стук и треск. Опять пожар? Зарева не видно. Орда наемников, обезденежившись на простое, берет Ятрицу штурмом? Командир пообещал головорезам три дня на разграбление? Ох, братец колдун, плохо на тебя бег действует. Добежишь баран бараном. Поскользнувшись на мокрой брусчатке, Андреа чуть не упал, но вовремя поймал равновесие. Из-под ног шарахнулась рябая курица: умница, она спасалась бегством из буйной слободы. За курицей семенил взвод бойких цыплят, неприятно напоминая живую стайку одуванчиков.
Они начинались от шеи и волочились по земле с обеих сторон — то ли опора, то ли, наоборот, помеха этому не похожему ни на что бескостному телу. Чудище было настолько ужасно и выразительно, что бабушка некоторое время стояла в оцепенении, а потом отворила дверь и закричала:
Все оттуда бегут.
— Здорово! Вот это действительно страшный рисунок!
Даже куры.
Она не могла от него оторваться, и в голосе ее не было ни снисходительности, ни поощрительных ноток.
Одни вы туда бежите, волшебнички драные…
Вероника сидела на ступеньке и даже не обернулась. Она подобрала с земли камешек и подбросила его в воздух, потом поднялась и медленными неловкими шагами стала спускаться к берегу. София наблюдала с крыши сарая.
И самые безумные предположения показались детскими шалостями, когда Андреа Мускулюс увидел собственными глазами: в Красильной слободе, растянувшись от дома Швеллера до тупика, идет бой.
— Что она там делает? — спросила бабушка.
Люди, одетые в шнурованные камзолы-доломаны, с ментиками на левом плече, числом до двух десятков, атаковали дом Швеллеров. Размахивая острыми сабельками, они тщетно пытались прорвать разношерстную цепочку защитников. Узкая улочка способствовала обороне, но опыт был на стороне военных. «Форма конных пращников, — мимоходом сообразил малефик, вспомнив, что эскадрон этой легкой кавалерии квартирует на ближайшей окраине города. — Что они с кожевниками-то не поделили?!» На фронтах пращники, гордецы и бахвалы, использовались для рейдов в тыл врага, ловли дезертиров и сопровождения пехоты, которая обычно вербовалась из отбросов общества. Во время бунтов или отказа идти в бой мятежники-«пешедралы» всласть наедались свинцовых и глиняных, высушенных до каменной твердости ядер.
— Бросает камешки в море, — — сказала София. — А теперь пошла на мыс.
Предположить, что мужское население Красильной слободы за время отсутствия колдуна успело завербоваться в пехоту и сразу поднять мятеж, — на это фантазии Мускулюса не хватало.
— Это хорошо. Иди сюда, посмотри, что она нарисовала. Ну как?
За спинами неистовых кавалеристов, у табунка лошадей, крутили пращами двое офицеров. Третьего, совсем молоденького, оттаскивали в укрытие с пробитой головой.
— Ничего, — ответила София. Бабушка приколола рисунок к стене двумя кнопками и сказала:
— Которые наши? — деловито спросил Фортунат Цвях, держась позади колдуна. — Военные?
— Какое необычное воображение. Оставим теперь ее в покое.
— Вряд ли…
— Ты считаешь, она умеет рисовать? — хмуро спросила София.
В эпицентре схватки наступило временное затишье. Пращники бранились, обещая надрать «короедам» седалища, защитники же независимости перестраивались, руководимые величественным мастером Леонардом. В лапах кожевника грозил врагам кол, достойный легенд древности. С забора благим матом орал котище Косяк, поддержанный лаем оголтелого Нюшки.
— Нет, — ответила бабушка, — может быть, и нет. Но она, несомненно, принадлежит к той породе людей, которые хоть раз в жизни достигают совершенства.
Вперед, на нейтральную полосу, выбежал расхристанный бродяга Янош. Левая штанина с прорехой от бедра до голени, рукав куртки оторван с мясом. На лбу ссадина. Струйка засохшей крови, ржавым ручейком протянувшись через бровь и ниже, по скуле, где наливался красивый синяк, делала лицо бродяжки неузнаваемым.
ЛУГ
— А я вот! Вот я вас! Сейчас!
Парень совсем задохнулся и отчаянно, со смешной безнадегой выпалил:
София спросила, на что похож рай, и бабушка ответила, что, возможно, рай похож на этот луг. Они шли по лугу вдоль проселочной дороги и остановились, чтобы осмотреться. Было очень жарко, дорога потрескалась и побелела от палящего солнца, листья деревьев и трава вдоль обочины запылились. София и бабушка вышли на середину луга, где не было пыли, и сели в высокую траву, вокруг цвели колокольчики, кошачья лапка и лютики.
— Заколдую!
— И муравьи в раю есть? — спросила София.
— Нет, муравьев нет, — ответила бабушка и осторожно легла на спину, она надвинула шляпу на нос и попробовала украдкой вздремнуть. Где-то вдали мирно и неутомимо тарахтела какая-то сельская техника. Если отвлечься от ее шума, что не так уж трудно, и прислушаться к трескотне насекомых, то кажется, что их миллиарды и что они заполнили весь мир, нахлынув на него восторженной летней волной. София держала в руке цветы, их стебельки нагрелись и стали неприятными на ощупь, тогда она положила букет на бабушку и поинтересовалась, как же Бог успевает услышать всех сразу, кто обращается к нему с молитвой.
«Дурачок!» — охвачен болезненным сочувствием, малефик едва не кинулся к глупому юнцу, видя, как тот начинает совершать различные пассы и выкрикивать зловещие, устрашающие, но абсолютно бесполезные слова. Похоже, шмагия ударила парнишке в голову. Даже напрягая все воображение, которого Андреа было отпущено не так уж много, колдун плохо представлял, что значит быть шмагом. Связанный воин? Безрукий плотник? Немой оратор? Врач, ни при каких обстоятельствах не допускаемый к пациенту?! Нет, не то, не так… Иметь и утратить — здесь ясно без вопросов. Не иметь и завидовать — здесь тоже понятно. Глядя на кудесничанье Яноша, колдун дал себе зарок: если повезет вернуться в столицу и сохранить голову на плечах — найти меж коллегами специалистов по «синдрому ложной маны» и расспросить.
— Он очень умный, — сонно пробормотала бабушка из-под шляпы.
— Отвечай как следует, — сказала София. — Как он все успевает?
Вдруг удастся понять… вон какие штуки вытворяет, бедняга!..
— Наверно, у него есть секретарь…
— Но как же он успевает сделать то, о чем его просят, если ему некогда переговорить с секретарем, когда что-нибудь случается?
Паренек действовал настолько убедительно, что пращники попятились, делая знаки от «чудной силы». Увы, долго это продолжаться не могло. Время шло, кары земные и небесные не спешили рухнуть на кавалеристов, и с минуты на минуту пращники должны были осознать: парень блефует.
Бабушка притворилась было, что она спит, но провести Софию не удалось, пришлось сочинять, что за время, пока молитва доходит до божьего слуха, ничего страшного произойти не может. Тогда внучка спросила, как же Бог поступит, если, например, она обратится к нему с просьбой о помощи на лету, падая с сосны.
Мускулюс понял, что судьба дает ему еще один шанс.
— Тогда он сделает так, что ты зацепишься за ветку, — нашлась бабушка.
Не замеченный бойцами, он собрался с духом. Кавалерия была слишком многочисленной, мана колдуна держалась на последнем издыхании, силы телесные отказывали. Он скреб по сусекам, по задворкам, стараясь не упасть в беспамятство. Если произойдет хоть что-то, пращники поверят в колдовство Яноша. Поверят. Испугаются. Остынут. Тогда можно будет попробовать вмешаться, поговорить, пригрозить гневом Его Величества…
— Не глупо, — согласилась София. — Теперь твоя очередь задавать вопросы. Только чур про рай.
Янош подпрыгнул, крутанулся в воздухе и взвыл белугой.
— Как ты думаешь, все ангелочки летают в платьицах и никак не узнаешь, мальчик это или девочка?
Ответом ему был дикий вопль кавалерии. Из лихих военных превратясь в обезумевших от ужаса детей, пращники ринулись к лошадям. Животные бесились, вставая на дыбы, сесть в седла удалось не каждому. Когда забияки скакали прочь, нещадно нахлестывая лошадей и вопя сорванными голосами, часть бежала пешком, не отставая от конных товарищей. Что происходит? Шмагия дурачка, капризная дама, наконец вздумала проявиться во плоти?! Сгорая от недоумения, Мускулюс обернулся к мастеру Фортунату: может, он соображает, в чем дело? К счастью, крик колдуна затерялся в общем гаме.
За спиной малефика стоял демон.
— Глупо задавать такой вопрос, если ты и сама знаешь, что все ангелочки летают в платьицах. Теперь слушай, что я тебе скажу: если хочешь знать точно, мальчик это или девочка, надо подлететь снизу и посмотреть, не торчат ли из-под платьица брюки.
Живой и вполне дееспособный кошмар.
— Вот оно что. Теперь буду знать. Твоя очередь спрашивать.
Язык человеческий плохо способен описать детей Нижней Мамы. Ну жвалы. Ну хвост. Суставчатый, как у скорпиона. Ну крылья. С зубцами, на которых кишела ядовитая мошкара. Когтистые лапы вывернуты коленями назад. Любое описание блекнет, теряется в привычных смыслах, меркнет перед личным опытом. Кричишь, а чего кричишь, и сам не понимаешь, пока тебя не сожрут. Или пока сердце не лопнет мыльным пузырем.
— Ангелы могут залетать в ад?
Или пока кошмар не кончится, как, например, сейчас.
— Еще бы. У них же там полно друзей и знакомых.
Глядя на корчи демона, из которого заново рождался знакомый охотник с аккуратной бородкой, Андреа думал, что в колдовских сплетнях есть доля истины. Значит, правда. Значит, мастер Фортунат действительно обладает выпестованным Обликом. Значит, и впрямь способен продолжить поиск или преследование добычи не только здесь, но и на смутных ярусах Нижнего Мира, в княжестве Госпожи Мании.
— А вот я тебя и поймала! — закричала София. — Вчера ты сказала, что ада вообще не существует!
Исчезли крылья. Скукожились жвалы.
Бабушка была раздосадована, она села и сказала:
Закрутился колечком и сгинул хвост.
— Я и сегодня так думаю. Но мы же сейчас говорим в шутку.
— Хорошо, что наши стояли к нам спиной, — безмятежно подвел итог Фортунат Цвях.
— Когда говорят о Боге, не шутят!
Из-за поворота у старой акации на бешеном галопе вылетел китоврас Гриня. Верхом на нем сидел знакомый Мускулюсу униформист с кочергой в руке.
— И вообще, не мог он создать такую никчемную вещь, как ад, — сказала бабушка.
— А он создал.
— Кто? Где?! — китоврасий бас с легкостью перекрыл царящий на улочке переполох. И, увидев покидающих поле боя пращников, прежде чем развернуться на скаку, циркач крикнул малефику, словно это все объясняло: — Вы Зизи защищали! Хо-хо, сударь! Вы смешной!
— Нет, не создал.
Копыта ударили дробь смертельного номера. Вытянув хвост трубой, Григорий Иннолиур шел в погоню. И на спине его сидела теперь не безобидная лилипутка Трабунец, а хорунжий Рустам Клещ, лучший наездник Дикого эскадрона.
— Нет, создал. Такой огромный-преогромный ад!
«Хана пращникам», — подумал Мускулюс, падая в обморок.
Бабушка резко встала, она была раздражена. От быстрой смены положения луг поплыл перед глазами, и некоторое время она молча стояла, ожидая, когда к ней вернется равновесие. Потом она сказала:
* * *
— Незачем ссориться, София. Пойми, жизнь и без того тяжелое испытание, зачем же наказывать людей, прошедших его. Человек должен уповать на что-то, в этом весь смысл.
Прохладная, мокрая тряпка на лбу пахнет винным уксусом.
— Неправда, жизнь не испытание, — закричала София. — И что тогда делать с дьяволом? Он же живет в аду!
Это хорошо.
Бабушка хотела было сказать, что дьявола вообще не существует, но сдержалась. Шум сельской техники действовал ей на нервы. Она вернулась на дорогу, наступив по пути на большую коровью лепешку. Внучка осталась стоять на прежнем месте.
Подушка взбита ласковыми руками. Голова тонет в облаках мягчайшего пуха, плывет по белоснежному морю к далеким островам, где ни у кого нет основной работы. А значит, можно делать что угодно, хоть с отрывом, хоть без.
— София, — окликнула ее бабушка. — Не забудь, что ты еще должна сбегать в магазин за апельсинами.
Это тоже хорошо.
— За апельсинами, — презрительно фыркнула София. — Как можно думать об апельсинах, когда разговор идет о Боге и дьяволе.
Тело купается в благодатной перине. Перья для этого чуда света добыл лично Вечный Странник, ощипав стаю тучек небесных, идущих от Края Праведников. Там, в Краю, все растет, не требуя дождя, и тучки переваривают дождик в жирных брюшках, отчего перо становится мягким и шелковистым.
Бабушка притворилась было, что она спит, но провести Софию не удалось, пришлось сочинять, что за время, пока молитва доходит до божьего слуха, ничего страшного произойти не может. Тогда внучка спросила, как же Бог поступит, если, например, она обратится к нему с просьбой о помощи на лету, падая с сосны.
Лучше и быть не может.
— Тогда он сделает так, что ты зацепишься за ветку, — нашлась бабушка.
— Не глупо, — согласилась София. — Теперь твоя очередь задавать вопросы. Только чур про рай.
Сбоку хлопочет душенька Цетинка. Когда девица наклоняется над предметом своей опеки, лицо ее дышит материнской заботой. Мускулюс никогда не видел лица родной матери, и это чудесно. Можно наделять родительскими чертами любое приглянувшееся лицо. Например, личико Цетинки. Хромуша зарумянилась, на лбу — бисеринки пота. В глазках ангелы играют концерты для арфы с оркестром.
— Как ты думаешь, все ангелочки летают в платьицах и никак не узнаешь, мальчик это или девочка?
«Славно было бы жениться, — всплывает со дна счастья вялая мысль. — Не век же холостяковать, как учитель Просперо! Хромая? — ну и что! Зато, вон какая милая…»
— Глупо задавать такой вопрос, если ты и сама знаешь, что все ангелочки летают в платьицах. Теперь слушай, что я тебе скажу: если хочешь знать точно, мальчик это или девочка, надо подлететь снизу и посмотреть, не торчат ли из-под платьица брюки.