— Здесь вот — не то. Здесь вы — не я! Когда ребенок обижен на родителей, его вовсе не утешит, что родителям иной раз тоже приходится туго. Это лживое утешение. Я бы в жизни так не сказала. Родители должны быть сильны и безупречны, иначе ребенок потеряет веру в них. Надо переделать.

Неожиданно запальчиво Катри воскликнула:

— Но сколько можно надеяться на ненадежное! Сколько лет эти детишки будут обманываться, веря в то, во что верить нельзя? Пусть узнают правду заблаговременно, в противном случае им не выбиться в люди.

— Я выбилась, — отрезала Анна, — и еще как. Теперь взгляните сюда: по-вашему, все дети рано или поздно начинают обижаться на родителей и это, мол, естественно. Думаете, я могла бы написать такое?

— Нет, это ошибка. Тут я — не вы.

— Да, это никуда не годится. Если обижены все дети, то каждый в отдельности становится не так уж и важен. Утрачивает свое лицо.

— Но ведь они, — возразила Катри, — как раз и любят ходить толпой. И изо всех сил стараются быть одинаковыми. И до смерти рады, что другие ведут себя таким же манером.

— Но среди них есть индивидуалисты!

— Возможно. Только этим толпа еще нужнее — чтобы спрятаться. Они знают, что белую ворону гонят прочь.

— Ну а тут! Где отклик? Мальчик нарисовал кролика — способностей ни на грош, сразу видно — тут можно бы написать, что я, мол, приколола его рисунок над письменным столом… Этот же мальчик учится кататься на коньках. Кошку у него звать Топси. Коньков и кошки на целую страницу хватит, если писать крупно. Вы не используете материал.

— Фрёкен Эмелин, — сказала Катри, — а вы, оказывается, немножко циник. Как же вам удается это скрывать?

Анна, не слушая ее, положила руку на письма и объявила:

— Ласки побольше! И буквы покрупнее! И расскажите о моей кошке, опишите, какая она и что вытворяет…

— Так ведь у вас нет кошки…

— Это не имеет значения. Ребенок хочет получить хорошее, доброе письмо, вот и все… Придется поучиться. Только, по-моему, вряд ли будет прок. Вы ведь, пожалуй что, их не любите.

Катри пожала плечами, по лицу ее скользнула волчья усмешка.

— Вы тоже.

Анна вспыхнула и, досадуя на эту свою слабость, поспешила оборвать разговор:

— Какая разница, что я люблю, а что нет; дети просто должны мне верить, я бы никогда не смогла обмануть их.

О Анна Эмелин, все твои заботы лишь об одном — о собственной совести, о ней, именно о ней ты печешься. Лгунишка — вот ты кто. Ребенок пишет: «Я люблю тебя, коплю денежки, а потом приеду жить к тебе и к кроликам», а ты отвечаешь: «Замечательно, добро пожаловать!» — но это же вранье! Посулами, которые идут от нечистой совести, ни себя нельзя выгораживать, ни от других отделываться… Нельзя оберегать свою персону, нельзя всегда старательно увиливать от жизненных затруднений, не решаясь говорить «нет», внушая себе, что в конечном счете все люди добры и можно обещаниями или деньгами держать их на расстоянии. Ты даже понятия не имеешь о честной игре! Сложный из тебя противник. Правду надо вколачивать острыми гвоздями, только ведь в тюфяк их не вобьешь!



Облегчение, завладевшее Анной оттого, что отпала необходимость писать письма детям, выбило неожиданную брешь в ее размеренных буднях — дни стали легкими, пустыми, и девать их было совершенно некуда. Впрочем, она, как и раньше, ставила свою красивую подпись на каждом ответе, который клала перед нею Катри, и рисовала кролика. Однажды, когда Анна устала, Катри допустила оплошность: и подписала все сама, и кроликов нарисовала.

Длинноухие зверьки на картинках сидели в траве, спиной к зрителю, так что особой трудности задача не представляла. Короче говоря, кролики у Катри были нарисованы смело и непринужденно. Анна взглянула на них без единого слова, но взгляд ее был холоднее сугроба за окном, и больше Катри кроликов не рисовала.



Несколько раз Анна пробовала дозвониться до Сильвии, но там никто не отвечал.

19

Односельчане хоть и редко, но ходили еще к Катри за советом по тому или иному затруднительному вопросу. Неловко было заявляться в «Кролик» по своим делишкам: им казалось, все видят и знают, что они сюда пришли. Позвонит человек у двери — открывает, конечно, Катри, но за спиной у нее вмиг обнаруживается старая фрёкен Эмелин, суматошная, как вспугнутая птаха, и смотрит Катри через плечо, и допытывается, в чем дело, и суетится: может, кофе подать или не стоит, лучше чаю? Шиворот-навыворот все, да и только. А когда посетитель поднимался наконец по лестнице в комнату Катри, то, право слово, готов был сквозь землю провалиться от стыда, будто украдкой, в обход закона, пришел к ворожее. В это самое время ребятишки и начали дразнить Катри ведьмой, и где они только это подхватили — впрочем, нюх у детей не хуже собачьего. Когда Катри шагала мимо, они помалкивали и лишь потом заводили свою дразнилку, хором, на одной ноте.

Сейчас вот Катри зашла в лавку. Пес ждал на улице, и дети молчали.

— Как у вас там, в «Кролике»? — поинтересовался лавочник.

— Спасибо, хорошо, — ответила Катри.

— Значит, у Эмелинши все в порядке? Старушка уже составила завещание?

В лавке никого не было, только они двое. Катри прошлась вдоль прилавка, спросила, нет ли хрустящих хлебцев, тех, что помягче.

— Нет. Ей что, кусать стало нечем? Или боязно?

— Вы бы поосторожней, — сказала Катри. — Предупреждаю.

Но его уже понесло, и он бросил ей в лицо:

— Нынче там другие кусают, верно?

Катри обернулась и, широко раскрыв свои яр-ко-желтые глаза, проговорила:

— Берегитесь. Я ведь могу натравить собаку. А она ох как больно кусается.

Она расплатилась, кликнула пса и зашагала к дому; им вдогонку ребятишки опять затянули свою унылую, злобную дразнилку. Услышав крики «ведьма!», Матс, который случился неподалеку, замер как вкопанный. Лицо его побелело.

— Оставь их, — сказала Катри. — Они не виноваты.

Но брат медленно двинулся к детям, готовый схватить любого, кто под руку подвернется, и сорванцы задали стрекача, молчком, как и Матс.

— Оставь, — повторила Катри. — Знаешь ведь, злиться тебе не стоит. Это лишнее. А от меня не убудет.

В тот же вечер в двери «Большого Кролика» позвонил Лильеберг, хотел потолковать с Катри о своих взаимоотношениях с лавочником. Они поднялись к ней в комнату.

— Я насчет фургона, — сказал Лильеберг. — Лавочник, конечно, платит за бензин, и покупаю я у него все со скидкой, но, думаю, пора прибавить мне жалованье. Я справлялся у городских шоферов, они больше получают. А он говорит, что если я, мол, намерен качать права, так за баранку вполне может сесть кто-нибудь другой.

— Ну и как, есть такие?

— Да есть двое-трое. За гроши будут ездить, ведь это для них развлечение.

— Какую же он тебе дает скидку и сколько платит?

Лильеберг вытащил листок бумаги и протянул ей.

— Тут вот написано, сколько он мне платит, а тут — сколько я хочу. Только он кочевряжится.

— Здесь есть одна тонкость, которой ты, видимо, не знаешь, — сказала Катри. — За бензин платит вовсе не он, платит государство — фургон ведь возит газовые баллоны от причала к маяку. В городе понятия не имеют, что ехать там всего ничего. Мало того, им невдомек, что он дополнительно взимает деньги с почтового ведомства и возит вместе с почтой собственный товар. Он их неправильно информировал, и при желании они могут лишить его полномочий.

Помолчав, Лильеберг осторожно полюбопытствовал, откуда у Катри такие точные сведения.

— Долгое время я вела в лавке бухгалтерию.

— Ах ты черт, — сказал Эдвард Лильеберг и снова умолк. А в конце концов заметил, что получается вроде как шантаж. Оно конечно, факты неприглядные, но кто ж пойдет доносить властям, не дело это.

— Как хочешь, так и поступай. А все же намекни ему, что знаешь про его фокусы. Он сразу даст тебе прибавку.

— Может, ты и права… Только мне все это не нравится. Ну да и на том спасибо.

Когда Лильеберг ушел, Катри опять взяла в руки вязание. В доме царила тишина. Катри проворно работала крючком, даже не глядя на покрывало, которым были заняты ее пальцы; зачастую вязание — это способ дать отдых мыслям. На сей раз, однако, они все равно настигли ее и так навалились, что она была буквально раздавлена бременем жестокого открытия, которое повергло ее в ужас. Необходимо снова повидать Лильеберга, прямо сейчас, не откладывая. В безумной спешке Катри бросилась в переднюю, быстро надела шубу и махнула рукой псу: дескать, пошли! На улице уже стемнело. Второпях Катри забыла фонарик, но возвращаться за ним не стала. Короткой дороги к Лильебергам не протоптали, и она шла от дерева к дереву, порой останавливалась, крепко зажмуривала глаза и, вытянув перед собой руки, с трудом брела дальше. Ну вот, навстречу потянуло запахом лильеберговского крольчатника, а немногим позже она различила за стволами свет в окне. Слабенький, мутный отблеск его прямоугольником лежал на снегу. Ужинают, как видно. Надо было подождать до завтра — поступок, конечно, скверный, но ведь дело сделано и сейчас уже все равно. Войдя в сени, Катри сняла сапоги. Дверь ей открыл Эдвард Лильеберг, остальные братья сидели за ужином.

— Мне надо кое-что тебе сказать. Я ненадолго, — начала она. — Можно я подожду?

— Зачем, — сказал Лильеберг. — Ужин-то, чай, не простынет. Идем потолкуем.

Он провел ее в маленькую комнату, где стоял жуткий холод (все четверо братьев ночевали в другой комнате, побольше). Садиться Катри не стала. Поспешно и сурово она проговорила:

— Я ошиблась. Жалованье у тебя в норме и скидка на продукты более чем изрядная. Лавочник, может, кого и обманывал, но только не тебя. Поэтому беру свои слова обратно. Я была несправедлива.

Эдвард Лильеберг стушевался. Предложил чашечку кофе, но Катри поблагодарила и отказалась.

— Во всяком случае, запомни одно: приноровиться — вовсе не значит пойти на попятный, — сказала она, уходя. — Ты за ним приглядывай. И в конечном итоге все равно ты в выигрыше, потому что любишь шоферить, а он об этом даже не догадывается.

На улице Катри опять встретил густой запах крольчатника. Ну вот, дело сделано. Может статься, Лильеберг ей больше не доверяет, а это было бы уже скверно. Ведь лодку для Матса надо заказать именно Лильебергу, и поскорее, иначе к лету не будет готова. А кто может потребовать, чтобы Лильеберг принял на веру деньги, которых покуда нет, и обещания человека, который поставил под сомнение свою честность, единственный раз сбившись с прямого пути, хотя сам же себе жестко этот путь наметил.

20

Зима открыла новую страницу. Морской берег хранил безмолвие. Длинными грядами тянулись по льду сугробы, а между ними ветры дочиста вымели гладкие, как стекло, участки. Многие из деревенских, вооружившись удочками, занимались подледным ловом, а Хюсхольмов красный буер с санками на прицепе — в них сидела жена Эмиля — нет-нет да и проносился мимо них к дальним буйкам. Снег слеживался, оседал, становился ломким, но лед был по-прежнему крепок — что в проливе, что у мысов. И дни стояли сплошь погожие, ясные. Однажды утром Анна спустилась к рыбачьей пристани; она вглядывалась в даль, пытаясь различить на льду громадную кучу мебели, которую Катри обрекла на утопление, но сияние неба слепило ее, и ничего она не увидела. Из лодочной мастерской доносился перестук молотков; колотили в четыре руки, ровно и ритмично, удары разом стихали и разом возобновлялись. Анна, щурясь от солнца, села на канатную бухту.

— Хороша погодка, — сказала у нее за спиной Катри. — Вы забыли темные очки.

Анна поблагодарила и сунула очки в карман.

— А еще пришла почта. Опять из пластмассовой фирмы.

Анна только напряглась, выпрямила спину и еще крепче зажмурилась. Потом, почувствовав, как мало-помалу пригревает солнце, начала тихонько насвистывать. Катри постояла-постояла да и вернулась в «Кролик».



О пластмассовой фирме Анна сумела забыть, так же как и о многом другом. Ведь «коричневые конверты» — так она их называла, — с машинописным адресом, без единого цветочка, омрачали ее жизнь уже не первый год. Большей частью Анна кое-как выходила из положения: благодарила за проявленный интерес, мол, приятно узнать, что ее кролики идут в дело, и условия вполне ее устраивают, «искренне ваша» и так далее. Порой, однако, возникали сложности, фирмы запрашивали сведения, факты, которые Анна не могла отыскать ни в памяти своей, ни в ящиках стола. Тогда она малодушно прятала докучливые письма в шкаф, на предмет последующего рассмотрения, и всеми правдами и неправдами ухитрялась постепенно про них забыть. Та же судьба наверняка постигла бы и письмо из пластмассовой фирмы: им понадобились копии всех договоров, когда-либо заключенных Анной Эмелин по поводу кроликов. Такое послание Анна получила с месяц назад и уже пошла было к шкафу, но в эту самую минуту Катри принялась выбивать на улице ковры. Анна тотчас остановилась с письмом в руке, вернулась назад, перечитала текст, причем не один раз, и не нашла ничего, что бы можно было истолковать неправильно. В конце концов она наудачу выдвинула несколько ящиков в своем большом шкафу — каждый из них был до отказа набит письмами и всяки-ми-разными бумагами. Стоит ли удивляться, что Анна снова их задвинула и уткнулась в книжку.

Но на следующее же утро припожаловала эта новая деловая совесть и так взяла Анну в оборот, что слова «возможно быстрее» огненными письменами проступили сквозь коричневый конверт пластмассовой фирмы. Торопливо, чтобы не успеть раскаяться, Анна опорожнила на кровать два-три ящика и принялась рыться в письмах. Очень скоро она сообразила, что все надо разложить на стопки. Кровать оказалась мала, стопки сыпались на пол, мешались одна с другой. Пришлось переехать на ковер. И ведь не упомнишь, что в какой куче, — Анна то и дело клала бумаги не туда. В конце концов у нее разболелась спина, и часам к двенадцати она пошла за Катри.

— Смотрите, что они со мной делают! — сказала она. — Вынь да положь им все мои договоры! Да откуда я знаю, где они… Вдобавок папины и мамины письма перепутались с моими собственными, все до одной рождественские открытки и все до одной расписки, которые мама и папа получали чуть не с прошлого века.

— И много еще этого добра?

— Полный шкаф. То, что мне казалось ненужным, сложено справа. Или, может, посредине…

— А что, дело срочное?

— Да.

— Подождут, — решила Катри. — Тут нужно время. Но, думаю, я вполне сумею все это разобрать.

Матс перенес бумаги в комнату Катри, шкаф опустел. Анна восприняла это как сокрушительный разгром, и однако же досада заглушалась чувством огромного облегчения.

Не переставая изумляться, Катри быстро начала наводить порядок в той безумной неразберихе, которую способен учинить человек рассеянный и лишенный деловой хватки, если его надолго предоставить самому себе. Время от времени Катри прочитывала строчку-другую, догадываясь, что все обстоит хуже некуда — правда, пока это касалось только Анниных договоров. Катри отыскала их и сразу поняла, что эти бумаги никому нельзя показывать, ведь если дознаются, что Анна безропотно сносила вопиющий обман, то здравомыслящим людям в голову не придет предлагать более выгодные для нее условия. Так Катри и сказала Анне.

— Но они ведь ждут, — переполошилась Анна.

— Пускай потерпят. Мы им напишем, что хотели бы в ближайшее время ознакомиться с их условиями.

— Ну а с договорами-то как быть? Может, напишем, что они потерялись?

— Договоры не теряются. Зачем врать. Мы ничего не напишем.



Тогда-то в доме и появились коричневые папки. Катри выписала их из городка. Вязание было отложено, все вечера напролет она скрупулезно штудировала черновики Анниных деловых писем — даты на них отсутствовали, непронумерованные страницы зачастую обнаруживались в разных ящиках. Терпение и прямо-таки собачий нюх помогли Катри разыскать большую часть. С детских лет ее обуревала сильнейшая потребность в ясности и порядке, ей хотелось, чтобы по возможности всему было отведено свое место, поэтому работа над письмами Анны Эмелин приносила ей спокойное удовлетворение. Исподволь у Катри сложилось весьма отчетливое представление о том, что происходило эти долгие-долгие годы, и она начала вычислять, складывая суммы, которых Анна Эмелин лишилась по едва ли не преступной своей доверчивости или же попросту из-за халатности и лени. Кое-что можно было отнести за счет неумения отказывать либо за счет понимания своего долга перед обществом, но, собственно, не столь много, как думалось поначалу, — чаще всего Анна проявляла обыкновенное безразличие. Убытки Катри записала в черную тетрадь.

— Ну, как дела? — с порога спросила Анна. — Милая фрёкен Клинг, боюсь, я была чуточку небрежна…

— К сожалению, да. Вы заключили весьма неблагоразумные сделки. Много тут не спасешь.

Катри говорила о процентах, о гарантийных суммах, меж тем как Анна хмуро молчала, стоя перед шеренгой коричневых папок, у каждой из которых на корешке белел квадрат, а на этом квадрате ее же собственным каллиграфическим почерком указано, что находится там внутри. Она не слушала. Эти папки нагоняли на нее уныние, казалось, все, что она делала или, наоборот, не делала, нежданно-негаданно выстроилось в суровом порядке на всеобщее обозрение — мол, разбирайте по косточкам, охаивайте.

Катри вдруг оборвала свои рассуждения и сказала:

— Не свистите.

— А разве я свистела?

— Да, фрёкен Анна. Вы все время свистите. Будьте добры, перестаньте. Так вот, как я уже говорила, теперь, когда у вас есть эти папки, будет гораздо легче, быстренько откроете нужную — и ситуация ясна.

Анна бросила на Катри долгий взгляд и повторила:

— Ситуация…

— Ваши дела, — добавила Катри медленно, дружелюбно. — Договоры, условия. Что сказали вы, что — они. Например, какой процент был в прошлый раз, помнить-то надо, иначе его не повысишь, верно?

— А что это у вас на полу? — неожиданно спросила Анна.

— Будущее покрывало. Пробую подобрать по цвету.

— Вот как, по цвету подбираете.

Анна взяла один из разложенных на полу вязаных квадратов и внимательно присмотрелась к нему. Не глядя на Катри, она коротко сказала:

— Вы очень любезны, что разобрали письма, теперь можно любое найти, если захочется, только надеюсь, нужды в том не возникнет. Что делать, так уж получилось.

— Вот именно, — буркнула Катри, — так уж получилось. И если никто не вмешается, все и дальше так будет. — Она секунду помедлила и спросила: — Анна, вы мне доверяете?

— Не особенно, — учтиво отозвалась та.

Катри расхохоталась.

— Знаете, Катри, — Анна повернулась к ней, — почему-то ваш смех нравится мне гораздо больше, чем ваша улыбка. И покрывало у вас замечательное, только зеленый тут не на месте. Зеленый вообще очень трудный цвет. А теперь, по-моему, не худо бы прогуляться. Может, отпустите со мной Тедди, лапы разомнет, а?

Лицо Катри снова замкнулось.

— Нет, — сказала она. — Ваша компания псу во вред. Он будет гулять только со мной или с Матсом.

Анна, пожав плечами, с неожиданной враждебностью заметила, что Катри проявляет к деньгам преувеличенный интерес, а вот у них в семье деньги считались неподходящей темой для разговора.

— В самом деле? — точно хлыстом стегнула Катри. — Как вы говорите? Неподходящей темой для разговора? — Она побледнела, неуверенно шагнула к Анне.

— Что такое? — Анна попятилась. — Вам дурно?..

— Да, мне дурно, даже очень дурно, когда я вижу, как вы ни за что ни про что швыряетесь деньгами, а ведь что, собственно, вы пускаете на ветер и до глубины души презираете? Возможности — вот что! Неужели непонятно? Возможность жить спокойно и уверенно, совершенно не думая о деньгах, возможность быть щедрым, развить новые замыслы, которые и возникнуть не смогут при безденежье, без денег мысли и то усыхают, съеживаются! Нельзя давать себя так обманывать, вы не имеете права… — Катри говорила очень тихо, каким-то новым, грозным голосом, и вдруг резко умолкла. Воцарилось тягостное молчание.

— Не понимаю, — наконец сказала Анна.

— Значит, не понимаете.

— Вы так побледнели. Я могу чем-нибудь помочь вам?..

— Да, — кивнула Катри. — Можете. Разрешите мне заняться вашими делами. Я сумею. Я знаю, как это делается. Я вдвое увеличу ваш доход. — Снова нависло молчание, и она добавила: — Извините, не сдержалась.

— Еще как, — сказала Анна. — Но с вами, кажется, опять все в порядке. — Она воспользовалась маминой манерой говорить, давно умолкшим благожелательно-высокомерным тоном: — Милая Катри, можете делать все, что вам угодно. Но не думайте, что мне хоть сколько-нибудь недостает спокойствия и щедрости. А мои замыслы, уверяю вас, совершенно не зависят от моих доходов.

Анна еле заметно кивнула Катри и после этого короткого поклона вышла из комнаты. На лестнице ее вдруг охватила огромная усталость, принудила остановиться. Лишь мало-помалу ощущение это развеялось.

— Опрометчивость? — презрительно прошептала Анна. — Опрометчивость? Это у нее-то? Она же считает, что никогда не говорила опрометчиво… Но что она имела в виду? В чем моя вина?..

А внизу лежал пес, таращил свои желтые глаза, самонадеянный, опасный пес, которого ни трогать нельзя, ни кормить, и впервые Анна, подойдя прямо к громадному зверю, потрепала его по голове, скорей даже шлепнула, и шлепок у нее получился веский и отнюдь не дружелюбный.

«Dear Sir[2], к сожалению, фрёкен Эмелин не имела возможности раньше ответить на ваш запрос от…» Катри справилась в бумагах: дата была двухгодичной давности. Но, может быть, еще не поздно. Предложение было очень выгодное. Катри положила ручку и устремила невидящий взгляд в окно. На столе перед нею лежало «Руководство по ведению деловой переписки» и английский словарь. Писать по-английски было трудновато, но все же получалось. Собрав в кулак волю, Катри писала неуклюжие по форме, но предельно ясные по содержанию письма людям, каждый из которых был по-своему заинтересован в том, чтобы заработать на цветастых кроликах. Вынужденно упрощенные формулировки придавали этим письмам чуть ли не жестокую категоричность. Всякий раз, когда удавалось повысить гонорар или заменить единовременную выплату процентными отчислениями автору, Катри отмечала свой успех в черной тетради. Туда же она заносила суммы, сбереженные через твердый отказ от любой благотворительности и дилетантских затей, через глухоту к призывам о помощи, исходящим от неделовых и назойливых лиц. Все честно записывалось в тетрадь, до последнего пенни. Катри воображала себе, будто благодаря своей суровой неуступчивости и отсутствию опрометчивых порывов она выгадала эти деньги для Матса. Ответные письма были холодны, но исполнены уважения, и процент ей приходилось снижать крайне редко. Ни та, ни другая сторона о погоде в конце писем не рассуждала. К обложке черной тетради Катри приклеила листок и написала на нем: «Для Матса». Серьезная забава — раззадорить, сделать первый ход и вернуть утраченное — превратилась в настоящую азартную игру, которая неотступно занимала ее мысли. Катри стала похожа на чудака коллекционера — занося в тетрадь отвоеванную сумму, она испытывала глубокое удовлетворение: мол, наконец-то появился у нас с таким трудом добытый бесценный экземпляр. Скрупулезно и продуманно высчитывала Катри, какие деньги по закону причитаются Анне и какие могли бы стать собственностью Матса. В Аннину копилку шло все, что получила бы Анна, ведя дела сама. Из тех сумм, что Катри умела вернуть или хоть как-то возместить, Анна получала две трети; что же до операций с попрошайками и авантюристами, которые хотели иметь, ничего не давая взамен, вся прибыль от них отходила Матсу. Были и пограничные случаи, когда Аннина уступчивость в конечном итоге могла обусловить рост тиражей, — тогда Катри делила барыш поровну.



— Ну вот, с пластмассовой фирмой порядок, — сказала Катри. — Все даже лучше, чем я рассчитывала. И договор с ними вовсе не помеха контракту с «Объединенной резиной».

— Да-да, — кивнула Анна.

— Из издательства опять пишут.

Прочитав письмо, Анна заметила, что тон его не столь любезен, как обычно.

— Разумеется. Они поняли, что больше вас не обманут. В следующий раз мы получим отчисления с каждого проданного экземпляра, а не единовременную сумму. Надеюсь, вы не передавали им прав на будущие книги?

— Может, и не передавала. Не помню…

— В бумагах об этом нет ни слова. Ну а если они не предоставят вам более выгодных условий, можно в конце концов сменить издательство.

Анна резко выпрямилась, но, прежде чем она успела раскрыть рот, Катри продолжила:

— Один из любительских театров хотел бы использовать цветастых кроликов. Цветы они рисуют своими руками и, по всей видимости, совсем в них увязли. Денег у них нету, но они берут плату за вход. Я предложила очень низкий процент.

— Нет, — отрезала Анна. — Никаких процентов.

— Они согласились на два. Мы не можем менять условия. Это вот — текстильная фирма, предлагают три процента, я запросила пять. Дадут, скорее всего, три с половиной, максимум четыре. Нет, пожалуйста, не возражайте. Если мы не станем увеличивать ставки, нас просто не будут уважать. А тут снова «Объединенная резина», они намерены снизить процент и снабдить кроликов говорящим устройством. Обойдется недешево, но поднимет продажную цену. И мы от этого не откажемся.

— Что они говорят?

— Три процента.

— Да я имею в виду кроликов.

— Тут не написано.

— Кролики не говорят. По-моему, они кричат, от страха. Или перед смертью.

— Анна, дорогая, это работа, и мы обязаны ее выполнить, понимаете? Обязаны.

— Да мне-то какое дело! — воскликнула Анна. — Я не хочу никаких кричащих кроликов, это же дикость!

— Но вам ведь незачем на них глядеть, пусть себе кричат где-нибудь в Центральной Европе. А там никто вас не знает, и вы о них тоже представления не имеете.

— Так сколько они нам дают?

— Три процента.

— Два! — выпалила Анна, перегнувшись через стол, шея у нее налилась кровью. — Два процента! Один мне, другой вам.

Катри молчала. Долго молчала, и Анна, поняв, что сказала что-то важное, повторила:

— Один мне, другой вам. Мы поделим. Поделим Центральную Европу. — Фраза эта прозвучала весьма странно, и она повторила ее еще раз. Катри, глубоко вздохнув, с некоторым холодком ответила, что об этом даже речи быть не может. Но если Анна не против, можно записать процент от «Объединенной резины» на Матса.

— Так и сделаем, — сказала Анна. — Отлично. И никогда больше не напоминайте мне про «Объединенную резину».

Катри открыла черную тетрадь и вывела своим собственным размашистым, витиеватым почерком: «Матс, 1 %».

— Еще есть важные дела?

— Нет, Анна. Самое важное мы уладили.

21

В сумерки, когда работа в лодочной мастерской подошла к концу, Катри отправилась к рыбачьей пристани. Снова дул сильный ветер. Вот и братья Лильеберг домой идут; Катри заступила дорогу Эдварду. Остальные пошагали дальше.

— Ветрено очень, — сказала Катри, — может, спрячемся куда-нибудь, в затишье?

— Куда тут спрячешься, — отозвался Лильеберг. — Да в чем дело-то? — Он еще не забыл их последний разговор и побаивался ее.

— Я насчет лодки. Хочу заказать лодку.

Лильеберг молча смотрел на нее. Тогда Катри крикнула, стараясь перекричать ветер:

— Лодку! Я хочу, чтоб ты построил Матсу лодку!

Не ответив, он все же вернулся к мастерской и отпер двери. Катри ни разу не бывала здесь. Ветер весело гремел кровельным шифером, но просторное помещение дышало тишиной, совершенным покоем. В полумраке вырисовывался контур недостроенного бота, на фоне стены силуэтом выступали гигантские ребра-шпангоуты. К потолку подвешены пачки широких тесин — будущая обшивка бортов, пахнет стружкой, смолой, скипидаром. Катри поняла, отчего сюда ежеминутно, ежечасно рвался ее брат: это был мир безмятежного покоя, где все правильно и чисто. Она повернулась к Лильебергу и спросила, возьмется ли он построить большой бот, с рубкой.

— Какие габариты?

— Девять с половиной метров. Обшивка вгладь.

— Что ж, может, и возьмемся. Только это недешево. Насчет мотора-то как?

— Четырехцилиндровый, нефтяной, — ответила Катри. — «Вольво-Пента» на сорок — сорок пять лошадиных сил. Матс уже и чертежи подготовил. По-моему, хорошие. Впрочем, я в лодках не разбираюсь.

— Так я и поверил! — воскликнул Лильеберг.

— Это я Матсовы записи просмотрела.

— Вон оно что. Ну, он-то, пожалуй, кой-чего кумекает. Не грех бы и глянуть как-нибудь на его чертежи.

— Тут есть небольшая закавыка, — сказала Катри. — Пока я не вполне уверена, Матс не должен об этом знать.

— В чем не уверена? В том, что сможешь расплатиться?

Катри кивнула.

— А сможешь расплатиться-то?

— Да, только не сейчас. Весной.

— По правде говоря, — заметил Лильеберг, — кое-что в этом заказе здорово меня смущает. Что я скажу братьям? Ведь как ни верти, а заказчик должен быть. Это кто — Эмелинша?

— Нет. Не она.

— А ты, стало быть, не хочешь, чтоб тебя поминали в этой связи?

— Да, пока не хочу.

— Слушай-ка, — Лильеберг посмотрел ей прямо в глаза, — что я, по-твоему, должен делать? Врать заместо тебя, потому как ты сама не умеешь?

Катри не ответила, отошла к стене, на которой был развешен инструмент — аккуратнейшим образом, каждый на своем особом крючке, каждый начищен до блеска; она с любопытством трогала то одно, то другое. Ну в точности как брат, подумал Лильеберг. Берутся за вещи совершенно одинаково. Нельзя ее выдавать. Ежели пронюхают про этот заказец, опять всем скопом на нее, беднягу, кинутся. Что ж, не заплатит, так можно и другого покупателя найти. И он сказал, прямо чуть ли не рявкнул:

— Ладно, пошли. Я попробую, сделаю, что смогу.



В тот же вечер Лильеберг явился в «Большой Кролик» и спросил Матса: он, мол, слыхал про лодочные чертежи и хотел бы на них взглянуть.

— Этот вот вполне недурен, — сказал Лильеберг, когда они вместе просмотрели чертежи. — И все ж таки многое можно сделать получше. Прихвати его завтра в мастерскую. Только молчок, никому ни слова.

Дома он сказал, что им заказали лодку, с обшивкой вгладь, девять с половиной метров, причем заказчик решил сохранить свое имя в тайне.

— И давно ты узнал про это?

— Да уж порядком, — соврал Лильеберг, соврал так естественно, так просто, будто подарок вручил достойному человеку.

22

Анна стала молчаливой и угрюмой. Гадкое подозрение завладело ею: что все сплошь и рядом обманывали ее, такую милую и добрую женщину. Впервые в жизни Анна стала недоверчива, и ей самой, и окружающим было от этого прескверно. Она бродила по дому и размышляла о них обо всех: о соседях, и издателях, и маленьких невинных детишках, — все они, все как один, обманывали ее; она воскрешала в памяти минувшее время и останавливала себя, только дойдя до папы и мамы. И, разумеется, до Сильвии. Мир за стенами «Кролика» превратился в непрочную обитель мелочной пустоты и тайной насмешки. Доверчивые люди не внушают уважения, сказала тогда Катри. И вот опять Катри сидит со своими бумажками и терпеливо, настойчиво увещевает Анну, что нельзя быть врагом собственным интересам, надо просто говорить «нет», до тех пор пока не разберешься, о чем идет речь, на сей же раз речь идет о крупной сумме, а ведь сколько можно сделать на такие деньги, если учесть, что эту сумму можно еще и значительно увеличить, партнер-то был не вполне честен, и прочая, и прочая.

— Катри, — сказала Анна, — послушайте-ка теперь, что я вам скажу. А скажу я вот что: по мне, лучше быть обманутой, чем вечно глядеть на всех с подозрением.

И тут Катри допустила ошибку.

— Но ведь вы опоздали с этим, верно? — сказала она. — У вас нет выбора, так как вы больше им не верите.

Анна встала от стола. В передней она распахнула настежь дверь черного хода, решительно подошла к Катрину псу и прошипела:

— Марш отсюда!

Анна чувствовала под жесткой шкурой сильные мышцы большого зверя, но ей не было страшно, она дала псу хорошего пинка и выгнала на снег, потом выдернула из поленницы деревяшку, кинула подальше и крикнула:

— Апорт! Неси сюда! Живо!

Пес, не двигаясь с места, смотрел на нее. Анна бросила еще одну деревяшку и повторила:

— Апорт! Играй! Делай, что говорят!

От злости она расплакалась. Было очень холодно. Она ушла в дом, но дверь оставила открытой.



Анна продолжала свои попытки. Каждый раз, когда никого дома не было, она выгоняла пса на улицу. Упорно, с ожесточением швыряла она под деревья поленца, неустанно, день за днем. В конце концов пес начал слушаться, медленно, очень медленно приносил деревяшку, потом отпрядывал, прижав уши, и замирал в снегу, глядя на нее.

— Что это вы делаете? — спросил Матс. Он только что взобрался по косогору и стоял возле дома.

— Тедди играет, — ответила Анна, изрядно струхнув. — Все собаки любят приносить палки…

— Только не наша, — возразил Матс. — Наша не должна слушаться никого, кроме Катри. Идемте в дом. — Раньше Матс никогда не говорил с Анной так строго. Он придержал дверь, и она торопливо прошла мимо него в переднюю.

— Новые книги привезли. Бери любую, — сказала Анна. — Мне сегодня читать не хочется.

Матс по одной брал книги и снова клал на стол, а в конце концов обеспокоенно заметил, что обученные собаки — это особая статья, нельзя сбивать их с толку и лишать уверенности. Нужно, чтобы их боялись. Катри никогда не разрешала псу носить поноску.

— Но ваша собака несчастна.

— Не знаю, — сказал Матс, — по-своему ей, наверно, хорошо. И мне кажется, уже поздно что-либо менять.

— Ну, какую же книгу ты возьмешь? — нетерпеливо спросила Анна. — Дай-ка посмотрю, что они тут прислали… «Морское путешествие малыша Эрика». Бессовестные. Такое впечатление, будто они шлют один только хлам, от которого хотят избавиться… Ты читал Джозефа Конрада? «Тайфун»?

— Нет.

Анна сходила за книгой.

— Держи. Почитай для разнообразия живое слово. «Тайфун» — лучшее из написанного о кораблях в шторм. Это гораздо больше, чем приключение. И больше, чем шторм… Поверь, даже твоя просвещенная сестрица и та наверняка читала Джозефа Конрада. — Помолчав, Анна добавила: — Только вот поняла ли.

Пряча глаза, Матс открыл книгу, полистал ее, так же бережно, как прикасался ко всему вокруг, и осторожно заметил, что Катри много чего понимает, она ведь очень умная.

— Куда умней нас, — сказал он.

— Возможно, — согласилась Анна. — Тебе видней. Но вот ведь какая штука, дружок: она бесталанна. А это совсем другое дело.

Когда Анна ушла, Матс заварил себе чашку чаю, сел за кухонный стол, начал читать. И от шторма все в доме притихло.

Анна потеряла вкус к чтению. Герои морей-океанов, джунглей и глухих уголков стали вдруг безжизненными фигурами, ей больше не было доступа в мир искренности, торжества справедливости, вечной дружбы и заслуженного наказания. Анна не могла понять, как же это получилось, и чувствовала себя изгоем.

В один прекрасный день, совершенно мимоходом, она объявила, что не желает отныне иметь ни малейшего касательства к делам, не желает ни говорить о них, ни слышать, пусть Катри, которая великолепно разбирается во всякого рода процентах, делит их по своему усмотрению.

— Но, Анна, я так не могу. Самые важные письма я не могу брать под свою ответственность. Это же серьезное дело, а не игрушки.

— Да, играть вы не умеете, — с легким ехидством вставила Анна. — Совсем не умеете, в том-то и беда.



Примерно в это время Катри и выдумала игру в проценты, назвав ее про себя «игрой в пользу Матса». Все было очень просто: картонные квадратики, на каждом четко выведено «5 %», «4,5 %», «7 %», «10 %» и так далее; раздают их, как игральные карты. Игра ведется быстро и без подробных разъяснений.

— Нам предлагают четыре процента, — говорит Катри. — Сколько поставим?

— Пять, — мгновенно отвечает Анна и бросает на стол свой квадратик. — Не давайте им себя надуть!

— А сколько Матсу?

— Два с половиной.

— Нет, — протестует Катри, — я даю четыре вам и два Матсу. На сей раз у меня было преимущественное право. Тут мы выиграли один процент за счет повышения до пяти. Его мы отложим.

— Отложим. А на что?

— Решайте сами.

— Купим Тедди одеяло, — смеется Анна. — Ну а дальше? Что там у нас?

— Дают семь с половиной.

— Десять! — кричит Анна. — Но для Матса только четыре.

— Анна, вы мухлюете. Десять вам не получить.

— Ну, тогда восемь. Но Матсу, как я говорила, четыре. Нет, пять. Пять с половиной.

Катри записала. Партнерша ее откинулась на спинку стула и повторила:

— А дальше? Что там у нас?

— Пока больше ничего. На все, что было в шкафу, я уже ответила.

— Так ведь можно и понарошку? — сказала Анна. — Я хочу еще.

Они начали играть на вымышленные суммы. Чаще всего за игру садились с наступлением сумерек. Разжигали огонь, ставили на стол две свечи, запасались карандашом и бумагой, раздавали картонки, получали и делали предложения, сбрасывали карточки, а карточки-картонки символизировали крупные суммы, которые порою исподволь вырастали до миллионов. Катри записывала. Она свыклась с этой забавой и частенько позволяла Анне выиграть, но неправдоподобие игры мучило ее, ей чудилось, будто у цифр отбирают их достоинство. Когда они играли на реальные Аннины интересы, точнее, на Аннину манеру говорить об этих интересах, Катри охватывало ощущение нереальности, и подчас ей стоило большого труда вернуться от этих выдуманных цифр к цифрам подлинным. Бывало, она складывала новые выигрыши в честной игре с прежними суммами, которые по ее расчетам отходили Матсу, и с еще большим тщанием записывала проценты для Анны. Игра на несуществующие деньги действовала Катри на нервы, Аннина манера обращаться с нулями ставила ее в тупик, и впервые в жизни Катри сбивалась со счета и долгими часами сидела у себя в комнате, крепко закрыв руками глаза и пытаясь разграничить реальность и беспочвенную забаву. Цифры гнали ее вперед и вперед, но не были уже ее союзниками. И Катри поняла, что Аннина забава — это своего рода наказание. На забытые письма она давным-давно ответила, а новые приходили редко. Анна казалась разочарованной.

— Что, некого нам сегодня обмануть? Тогда сыграем на миллионы.

В этой забаве противника можно было разгромить процентами, все равно какими — высокими ли, низкими ли.

Они было перешли на пикет, и совершенно напрасно. Анна проигрывать не любила, злилась и ворчала. В конце концов стали играть как раньше.



Оставаясь в доме одна, Анна выводила пса на задний двор и заставляла приносить палку. Пес изменился. Пройдешь мимо — возьмет и вскочит, да еще зубы оскалит.

— Место! — говорила Катри.

И пес ложился.

23

У Анны в спальне под окном была приделана выкрашенная белым кованая жардиньерка, которая с незапамятных времен пустовала. Здесь-то Катри и решила расставить папки с частной перепиской Анны и бумагами, оставшимися от ее родителей. На этот раз папки были из белого коленкора, под цвет мебели.

— Так-так, — сказала Анна. — Папины и мамины письма. Я думала, они давно отправились на лед. Вы их тоже читали?

Катри окаменела, внезапно увидев, как сильно изменилось Аннино лицо: оно съежилось, в нем появилась какая-то неприятная хитреца.

— Нет, не читала, — ответила Катри.

— Надо же, все аккуратно, все по порядку, и год на корешке. Могу открыть что угодно и когда угодно, скажем письмо, которое некто написал папе в девятьсот восьмом году.

Катри с минуту пристально смотрела на нее и, ни слова не говоря, вышла.



Анна бродила по комнате, брала в руки то одну, то другую вещицу, опять клала на место, а дурное настроение все не отступало, и в конце концов потребность в утешении стала совершенно невыносимой. Анна взяла белую папку с письмами Сильвии и села на кровать. Письма были подшиты в хронологическом порядке. Анна пропустила школьные годы, замужество Сильвии и все открытки из итальянского путешествия приятельницы. Вот соболезнования по случаю кончины родителей, умерших вскоре друг за другом. Анна нетерпеливо продолжала поиски, сейчас, сейчас речь пойдет о первых акварелях. Ага, нашла. «Дорогая Анна, отрадно слышать, что ты придумала себе хоть какое-то занятие, так все же будет легче». Нет, не то. Пока это еще не набрало важности… Позднее, когда Сильвия увидела их. Или после выхода первой книжки, точно уже не вспомнишь… Во всяком случае, когда они в первый раз говорили об Анниной работе, говорили по-настоящему серьезно, Сильвия сказала… Она помогла Анне, каким-то образом действительно помогла. Может быть, вот это: «Жизнь коротка, а искусство вечно, продолжай борьбу, милая Анна». Нет. Нет-нет. А здесь: «Не принимай это так близко к сердцу, вдохновение приходит, когда ему заблагорассудится». И еще: «По-моему, кролики у тебя премиленькие, за них тебе нечего беспокоиться». И уже к концу папки: «Что ты имеешь в виду, когда пишешь „сберечь пейзаж и, однако же, не поддаться обману“? Получила ли ты мой маленький новогодний подарок?..» Затем письма стали редки и мало-помалу сменились рождественскими открытками. Анна вернулась к началу, пытаясь отыскать то важное, то решающее, что Сильвия говорила о ее работе, но тщетно. Сильвия ничегошеньки не понимала, не выказывала интереса и была неисправимо сентиментальна. Анна поставила пустую папку на место, сложила письма в пластиковый мешок, потом спустилась в подвал, напихала в мешок глиняных черепков и крепко завязала. Кроме пса, дома никого не было. Анна потеплее оделась и пошла к морю. Путь по скользкому льду до мебельной горы оказался более долгим, чем она рассчитывала. Гора была солидная, прямо монумент, она разглядывала ее, стараясь опознать отдельные вещи, но не сумела, бросила свой мешок и повернула обратно к дому. Никто не видел ее прощания с Сильвией. В передней, проходя мимо пса, Анна обронила:

— Ну, что скажешь? — Но в голосе ее на сей раз не было торжества, слова эти прозвучали почти как беглое замечание.

24

Матс целыми днями пропадал в мастерской, а вечером после ужина сразу уходил к себе. Катри ни о чем не спрашивала.

Сидит небось чертит ту или иную деталь, желая придать ей более удачную форму. Даже книги забросил, только лодкой и занят. Скоро нужно будет внести Лильебергу задаток, треть стоимости. Следующая выплата — когда лодку зашпунтуют и обошьют борта, а последняя — когда все будет готово. Вот обеспечу задаток — и сообщу Матсу, что лодку он строит для себя. Но пока не время, пока я еще опасаюсь поговорить с Анной, с ней теперь не угадаешь, возьмет да и схитрит, объявит Матсовы проценты самоуправством, лучше выждать и быть с нею настороже. Ждать, ждать — сколько себя помню, я только и делала, что ждала, ждала, когда наконец можно будет действовать, поставить на карту все мои познания, дальновидность и смелость, ждала великой перемены, которая все рассудит и справедливо расставит по местам. Лодка — дело очень важное, но это лишь начало. Необходимо приумножить, удвоить Аннино наследство, мертвые деньги, что лежат без всякой пользы, поместить их с умом, дать им жизнь и снова вернуть ей, вдвойне, сторицей, в игре на миллионы, которая идет уже не понарошку, в игре, которая достойна меня. Быть не может, чтобы я опоздала, нельзя мне опаздывать.

25

Однажды, когда Катри ушла гулять с собакой, Анна открыла свой рабочий ящик, единственный, где всегда царил безупречный порядок. Всю зиму он был на замке. Анна исполнила ритуал, который неизменно повторялся из года в год, когда с моря наплывали первые вешние туманы. Достав шкатулку из тисового дерева, старенькую, потертую, она придирчиво осмотрела краски. Докупать не надо. Анна пощупала мягкие кисти — куний волос, лучше не бывает. Тщательно проверила свои запасы и, не обнаружив никаких недочетов, уложила вещи обратно, в той же последовательности, а затем пошла в лес за домом и выкопала в снегу ямку. Обнажился мох. Она прижала руку к мерзлой земле и почувствовала, как лед начинает потихоньку таять. Но покуда еще не время, ждать еще долго.

26

Катри шла к мысу, слушая токование первых тетеревов на лесной опушке. Лед посерел, как асфальт, и по нему вереницей скользили синие тени облаков. Пес беспокоился, не держал шага и почти у самого маяка кинулся прочь от хозяйки. Катри подала команду очень тихим голосом, который пес хорошо знал и которому подчинялся, он повернул, по-волчьи, стороной, но близко не подошел. Катри достала сигареты. Повторила команду, еще более тихим голосом, — собака не пошевелилась. Катри отвернулась. Залитый сильным и чистым светом, ландшафт словно бы замер в ожидании. Лед у самого берега уже растрескался, и воды прилива дышали в разломах, поднимались, выплескивались на льдины и вновь опадали. Закурив, Катри скомкала пустую пачку и бросила ее на лед. И вдруг пес устремился вдогонку, прямо по воде, схватил бумажный комок, принес и положил к ее ногам. Шерсть у него на загривке стояла дыбом, голова повернута вбок, но глаза смотрят в глаза, и Катри поняла, что пес стал ей противником. Вернувшись домой, она сразу прошла к Анне и сказала:

— Анна, вы испортили моего пса. И сделали это исподтишка, нарочно. Я больше не могу на него положиться.

— Положиться, положиться… — повторила Анна. — Не знаю, о чем это вы… Собакам играть хочется, разве нет?!

Катри отошла к окну и, стоя к Анне спиной, продолжила:

— Вы отлично знаете, что натворили. А вот пес больше не знает, что от него ждут. Неужели так трудно понять?

— Нет, я не понимаю! — воскликнула Анна. — То можно играть, то нельзя…

— Вы играете с ним не ради игры — и знаете об этом.

— Ну а сами-то вы, Катри Клинг! Ваша игра на деньги вовсе не забавна, и напрасно вы думаете, будто ваш пес совершенно счастлив, он ведь только повинуется…

Катри обернулась к Анне лицом.

— Повинуется… да вы же понятия не имеете, что это означает. Это — возможность проникнуться к кому-то доверием и выполнять точные, логические приказания, и ведь так гораздо легче, потому что с тебя снимается ответственность. Все упрощается. Ты знаешь, что должен делать, и веришь только в одно, а это гарантирует спокойствие.

— Только в одно! — вскипела Анна. — Весьма красноречивая лекция. Но с какой стати я должна вам подчиняться?!

— Я думала, мы говорим о собаке, — холодно произнесла Катри.

27