— Ты бы не очень нажимал сегодня на эту жидкость, — продолжала Джессика, кивая на бутылку с пивом в его руках.
Паоло вспыхнул.
— Ясное дело!
— Потому что… ну, в общем, ты от него устаешь.
Она сказала это с несколько натянутой усмешкой, словно человек, который делает вид, будто шутит, а на самом деле шутить даже не собирается. Именно так, подумала Джессика, наша мать всегда сообщала нам не очень приятные новости. Глупая старая корова.
— Ясное дело, — с готовностью подтвердил Паоло, откладывая в сторону бутылку. — Я поднимусь вслед за тобой.
— Я восхищен духом этих юнцов! — взахлеб продолжал вещать комментатор. — Уж они-то никогда не сдадутся!
Что-то подсказывало Джессике, что расслабляться ей ни в коем случае нельзя. Потому что вдруг ребенок никогда не родится? Что тогда? Она не знала, как она сможет выдержать этот удар, или какая жизнь начнется у них с Паоло, если окажется, что их брак бесплоден. Ведь он тоже хотел иметь детей со всей страстью, на какую способен мужчина (и которая была, разумеется, совсем не той страстью, с какой хотела иметь детей она). Но что будет с их браком, если разочарование навеки поселится в доме, как безнадежно больной жилец?
— Жду тебя в спальне, — сказала Джессика.
— Иду, Джесс, — ответил Паоло, стараясь не глядеть ей в глаза.
Она всегда умела смутить его. И сегодня предстоящий секс показался ему экзаменом, к которому он совершенно не подготовился.
— О господи! — воскликнул комментатор. — С таким интервалом ему никогда не вырваться вперед!
Из высокого окошка на рабочий стол падал золотой луч солнца. Меган оторвалась от компьютера и обвела взглядом потолок своего крошечного кабинета. Ей показалось, что она заперта тут, как в тюрьме, причем ключи кто-то выбросил. За окном расстилался другой мир, но что это был за мир, она уже успела забыть. Тем не менее, Меган очень любила этот кабинет — первое нормальное рабочее место на ее первой настоящей работе. Каждое утро, входя сюда, она ощущала радостную дрожь. Мысленно улыбнувшись, Меган встала из-за стола и взобралась на вращающееся кресло. Эту операцию она проделывала с достаточной ловкостью.
Трижды в день женщина осторожно взбиралась на облезлую обшивку кресла, протертую множеством сидящих здесь до нее задниц, и, открыв фрамугу, высовывала на улицу голову. Если встать на цыпочки, то с ее наблюдательного пункта можно было обозреть большую часть школьного двора, примыкавшего к тыльной стороне здания. Меган нравилось слушать голоса детей, которые носились по двору во время перемены. И сами дети ей очень нравились: такие маленькие, хорошенькие и шумные. Словно стайка веселых птичек. Она ведь почти ничего не знала о маленьких детях, и все потому, что привыкла быть самой младшей в семье.
— Доктор?
Меган едва не свалилась с кресла.
В кабинет заглядывала измученного вида женщина, при этом она нервно теребила в руках скомканное кухонное полотенце. К ее юбке цеплялся хмурый ребенок, одетый в подобие миниатюрной футбольной майки. Меган снова уселась в кресло.
— Доктор, девушка в регистратуре сказала, что нужно вам показаться. — Женщина явно смущалась. — Я рада видеть вас снова.
При виде этой женщины у Меган не возникло ни единой ассоциации. Слишком много человеческих лиц и тел мелькало перед ней каждый день. Она пролистала бумаги, уточнила имя и дату рождения женщины, и тут только начала припоминать.
Несколько недель назад эта женщина уже была у нее, причем с этим самым малышом. Тогда малыш с чавканьем ел сладкий пончик и, пока Меган осматривала его мать и диагностировала у нее беременность, он ухитрился испачкать своими липкими пальцами все разложенные на столе бумаги. Женщину звали миссис Саммер, она была не замужем, и партнера с именем Саммер у нее не оказалось. Известие о беременности женщина восприняла, как последний приговор налогового инспектора. Немногим старше самой Меган (которой было двадцать восемь), миссис Саммер казалась высосанной, как лимон, преждевременно постаревшей от постоянного материнства. Малыш с жирным пончиком был ее четвертым ребенком, причем все дети были от разных мужчин.
— Чем могу вам помочь? — спросила Меган, с облегчением удостоверившись, что на сей раз ребенок ведет себя приличнее.
— У меня появились кровянистые выделения, доктор Джуэлл.
— Давайте я вас осмотрю.
Все ясно: ранний выкидыш. Если известие о своей беременности женщина приняла с нескрываемым ужасом, то неожиданно еще больший ужас вызвало в ней известие о выкидыше. Вцепившись руками в Меган, миссис Саммер причитала:
— Что я такого сделала неправильно? Отчего такое могло случиться?
— Дело не в вас, — спокойно объяснила Меган. — Четвертая часть всех беременностей кончается ничем. Вот, возьмите. — Она передала женщине коробку с прокладками. Одеваясь, женщина выбросила в мусорное ведро куски разорванного окровавленного полотенца и воспользовалась прокладками. — Право, дело не в вас, — снова повторила Меган, на этот раз мягче. — Наше тело само постоянно проводит множество тестов. Очевидно, оно обнаружило в эмбрионе какие-то отклонения. Почему такое случается? Самый честный ответ — мы не знаем. Выкидыши случаются без предупреждения. Это ужасно, я понимаю. — Некоторое время женщины смотрели друг на друга. — Я очень сожалею о вашей потере.
И Меган действительно сожалела. Ей вдруг стало совершенно ясно, почему эта женщина могла сперва ужаснуться, узнав о перспективе нового материнства, а затем так расстроиться, когда этого будущего ребенка внезапно у нее отняли. Пятый ребенок сразил бы ее окончательно и наповал, но потеря его стала для нее трагедией — все равно что смерть в семье, о чем ясно говорили катящиеся из глаз женщины крупные слезы. Меган ласковым голосом рассказывала женщине о хромосомных и генетических сбоях в организме и о том, что, как ни трудно нам это принять, часто эти сбои бывают несовместимы с жизнью.
— Вы с вашим партнером должны решить, хотите вы иметь еще детей или нет, — продолжала Меган. — Если нет, то вам следует начать практиковать безопасный секс.
— Да я так и делаю, доктор. Это все он… партнер. Он не верит в безопасный секс. Он говорит, что не любит принимать душ в плаще.
— Вы должны ему все объяснить. Презервативы — это ведь не единственное средство, если он их имеет в виду.
Меган прекрасно знала, что именно презервативы он имеет в виду. Но при этом сочла нужным взять покровительственный тон — чтобы утвердить свой авторитет, подняться над морем человеческого страдания, которое то и дело норовило ворваться в ее маленький врачебный кабинет и его затопить.
— А как насчет таблеток? — спросила Меган.
— Меня от них раздувает, как на дрожжах. К тому же на ногах появляются тромбы. Пришлось от них отказаться.
— А прерванный половой акт?
— То есть, выставить его вон?
— Вот именно.
— Не думаю, что это возможно. Вы его не видели. Я пыталась его отталкивать. Пробовала все виды безопасного секса. Даже чертила графики.
— Гормональные графики, да, есть такой метод.
— Я и их пробовала. Но дело в том, что все случается, когда я сплю. Тогда он не церемонится.
— Не церемонится?
— Да, вскакивает на меня, как козел, а потом и был таков. Храпит, как ни в чем не бывало. Попробовали бы вы натянуть на него презерватив, доктор. Я пробовала, ничего не получается.
Да, это был какой-то другой мир. Вокруг ее терапевтического кабинета расстилался совершенно другой мир, где ребенок значил не больше, чем булочка в духовке, а мужчина не церемонился со своей несчастной глупой подругой, которая ночью после очередного тяжелого рабочего дня в изнеможении падала на постель и отключалась.
— Так вы скажите ему, чтобы он вел себя поосторожнее. Такое поведение просто отвратительно. Если хотите, я сама с ним поговорю.
— Вы очень милая, — слегка усмехнулась женщина, пожимая руку Меган, которая начала рассказывать ей о внутриматочных средствах предохранения.
Женщины вообще любили Меган. В клинике она была едва ли не самым молодым доктором, поступившим сюда всего месяц назад для прохождения общей терапевтической практики, и все равно уже очень популярным.
Целых семь лет Меган готовилась к этой работе: шесть из них провела в медицинском колледже, а последний год проходила ординаторскую практику в двух лондонских клиниках. Здесь, в муниципальной клинике общетерапевтического профиля, кроме нее, работали еще три врача — все мужчины, так что ей было с чем сравнивать и из чего выбирать.
Когда к ней приходили женщины с жалобами на месячные боли, от которых им хотелось броситься под трамвай, Меган не говорила им, что надо принимать обезболивающие таблетки и терпеть. Когда молодые мамаши жаловались на тяжелую депрессию, от которой по ночам им хотелось рыдать, она не выпроваживала их вон со словами, что трудности с детьми — дело вполне естественное. Когда сканирование затылочной части мозга у внутриутробного зародыша указывало на то, что у него велика вероятность развития синдрома Дауна, Меган обсуждала с пациенткой все возможные варианты, объясняя, что той предстоит принять одно из самых серьезных решений в своей жизни.
Когда ушла миссис Саммер, в дверь ее кабинета просунулась голова доктора Лауфорда. В крошечном кабинетике сразу запахло сигаретами, сыром и маринованными пикулями. Доктор оскалил зубы, очевидно, воображая, что одаривает ее любезной улыбкой.
— Наконец-то вы освободились, — сказал он.
Мистер Лауфорд был официальным научным руководителем Меган, то есть должен был исполнять роль ее учителя, советчика и воспитателя в течение года, после чего она станет самостоятельным врачом. Некоторые молодые доктора боготворили своих наставников, но, проработав с мистером Лауфордом месяц, Меган убедилась в том, что это циничный и наглый тип, который ненавидел ее и все, что с ней связано.
— Нельзя ли побыстрее, доктор Джуэлл? Последнюю пациентку вы принимали тридцать минут.
— Неужели?
— Именно тридцать. — Он постучал пальцем по своим наручным часам. — Между тем, вы должны укладываться в семь.
Меган мрачно посмотрела на наставника. Воспитанная без матери, она привыкла с боем отстаивать свою позицию.
— У этой пациентки выкидыш. И вообще, здесь не Макдоналдс.
— Разумеется, — рассмеялся доктор Лауфорд. — Старик Макдоналдс может позволить себе роскошь тратить на своих клиентов больше времени, чем мы. Пойдемте, я вам кое-что покажу.
Меган последовала за Лауфордом в битком набитую народом приемную.
Лица пациентов выражали разную степень страдания и измученности. Какая-то крупная женщина с татуировками на голых руках кричала на сидящую в регистратуре сестру. Со всех сторон слышался надрывный кашель, детский плач, астматическое дыхание. Некоторые лица Меган узнавала. Вот женщина с циститом, у этого мужчины гипертония, у девочки астма — как и у многих детей, которые дышат городским воздухом. Господи, подумала Меган, сколько же людей ждут своей очереди на прием к врачу!
— Вам предстоит нелегкое утро, — сказал доктор Лауфорд, как будто отвечая на ее немой вопрос. — Ведь из них добрая половина ожидает именно вас.
Стараясь не выдать чувств, Меган вслед за доктором снова вошла в свой кабинет.
— Это Хокни, а не Харли-стрит, — продолжил наставлять ее Лауфорд. — Семь минут на пациента, вам понятно? И неважно, какая у него болезнь: чума или прыщ на заднице. Вошел — семь минут — вышел. Пока Господь не дарует нам сорокавосьмичасовые сутки или мы не найдем себе работу в частном секторе, у нас не остается другого выхода. Семь минут — вот все, что мы можем для них сделать.
— Конечно.
Лауфорд бросил на нее раздраженный взгляд и вышел.
Чтобы оказаться в этом маленьком кабинетике, Меган пришлось так много трудиться! Но теперь она начала сомневаться, сможет ли выдержать этот последний год с Лауфордом, который следил за ней и отмечал все малейшие промахи. Она слышала, что клиники охотно принимают на работу молодых практикантов по единственной причине — таким путем они получают даром еще одного врача. Но на самом деле никто из этих старых хрычей, каким бы он ни был плохо оплачиваемым и циничным, вовсе не жаждал взваливать себе на шею практиканта, который только усложнял его и без того нелегкую жизнь. Без нее здесь всем явно будет лучше. Меган чувствовала, что Лауфорд только и ждет, когда она совершит какую-нибудь глупость, и тогда он сможет со спокойной душой от нее избавиться.
Но пикантность ситуации заключалась в том, что, по всем признакам, Меган уже совершила глупость. Причем такую глупость, в которую сама едва могла поверить.
Сегодня утром, во время обязательной встречи за чашкой кофе с Лауфордом (Меган обязана была дважды в неделю встречаться с ним для обсуждения своих успехов в профессиональной деятельности — или отсутствия оных), она вдруг вынуждена была извиниться и выскочить в туалет, где ее вырвало. Но только вечером, когда она с больной спиной возвращалась в свою маленькую квартирку, она окончательно убедилась в том, что сильно сглупила.
Да, это невозможно. Да, срок еще слишком маленький. Но…
В животе она почувствовала толчок.
2
— Ах, дорогая, ты еще слишком молода, чтобы иметь ребенка, — сказала мать Меган. — А я еще слишком молода, чтобы стать бабушкой.
Меган вычислила в уме, что ее матери сейчас должно быть шестьдесят два года, хотя последние шесть лет та говорила всем, что ей немногим за пятьдесят. В своей терапевтической практике Меган встречала бабушек из бедных лондонских пригородов, которые были в том же возрасте, что и Кэт, и даже в том же самом возрасте, что и Джессика, — все эти «малышки» чуть-чуть за тридцать, у которых процесс деторождения начался в тот самый момент, когда им это позволила Мать-природа, хотя городской средний класс считал такой возраст еще совсем детским. Но факт оставался фактом — вид у Оливии Джуэлл абсолютно не ассоциировался с представлениями о бабушке. А почему бы и нет? Ведь ее мать по существу и матерью-то никогда не была.
Мужчины все еще поворачивали головы ей вслед. И вовсе не из-за прежней славы (которая исчерпала себя уже лет двадцать назад), а благодаря тому, как она выглядела. Густые черные кудри, белоснежная кожа, огромные голубые глаза. Внешностью она чем-то напоминала Элизабет Тейлор, если бы та выиграла сражение с лишним весом, или Джоан Коллинз — перед тем как та отправилась в Голливуд. Роскошная английская роза (отцветающая, конечно), но все же еще не утратившая былого блеска.
— Ребенок отравит всю твою жизнь, — продолжала Оливия, с удовольствием разглядывая свою младшую дочь. — Ты ведь не хочешь, чтобы кто-то отравлял тебе жизнь?
Когда ее родители встретились в Королевской академии драматического искусства, Оливия считалась безусловным лакомым кусочком. Да и Джек был без преувеличения красивым молодым актером, высоким, стройным и подтянутым — после двух лет службы в военно-воздушных войсках и успешной карьеры в модельном бизнесе (сигареты, клубный пиджак, самодовольная ухмылка на губах, полная раскованность в движениях). Хрупкая же, фарфоровая красота Оливии в условиях послевоенного аскетизма казалась чем-то атавистическим, особенно когда в моду внезапно вошли пышногрудые блондинки.
Преподаватели и одноклассники, глядя на Оливию, замирали от восторга, позже то же самое делали критики, которым нравилась ее капризная, топающая ножкой Корделия в «Короле Лире». Если Джеку все, не сговариваясь, предсказывали в будущем тяжкий труд и вечные вторые роли, то уж Оливия, по их мнению, была просто приговорена к славе. По иронии судьбы в жизни все получилось далеко не по предсказанному сценарию.
После нескольких лет мелькания на заднем плане в английских фильмах, ностальгически воспроизводящих Вторую мировую войну, — то в роли курящего трубку капитана в мешковатом свитере, который шел ко дну вместе со своими матросами, то в роли ревматического военнопленного, застреленного в спину монахиней при попытке к бегству, то в роли хромого руководителя самолетного звена, самоотверженно защищающего кентские небеса, — Джеку Джуэллу посчастливилось заполучить роль всей своей жизни.
А именно: почти двадцать лет он играл роль овдовевшего отца в телевизионной драме Би-би-си «Все рыбы в море», причем играл так долго и усердно, что Меган, самая младшая из его дочерей, едва помнила, чтобы он появлялся в домашних стенах. Он до такой степени вжился в роль отца, обожающего своих экранных детей, что почти забыл о детях настоящих. К тому времени, когда его дочери достигли подросткового возраста, он стал узнаваемым лицом нации, в то время как Оливии так и не довелось сыграть ни одной из предсказанных ей блистательных ролей.
— А отец был бы рад, — сказала Меган, намеренно провоцируя мать упоминанием о ее бывшем муже. — Вот отец был бы счастлив стать дедушкой.
Оливия стрельнула в дочь подозрительным взглядом.
— Ты ему еще не говорила? — с беспокойством спросила она.
— Разумеется, нет. Но даю руку на отсечение — он был бы счастлив.
Тогда Оливия Джуэлл рассмеялась.
— Это потому, что он всего лишь глупый мягкотелый негодяй. И потому что его совершенно не волнует, как это может отразиться на твоей жизни. Я уж не говорю про твое хорошенькое молодое тело.
Меган с матерью сидели в кафе в Риджент-парке, окаймленном домами Нэша — самыми прекрасными зданиями в Лондоне. Глядя на них, Меган думала, что они словно сделаны из мороженого. Они с матерью устроили одно из своих регулярных свиданий: пили чай, смотрели, как по озеру плавают черные лебеди, вдыхали аромат подстриженной травы и запахи животных из расположенного неподалеку зоопарка.
Меган была единственной из трех сестер, кто встречался с матерью регулярно. С Джессикой мать поддерживала связь спорадически: та с трудом переносила таких эгоистичных людей, как Оливия, а Кэт вообще не разговаривала с матерью годами.
Чтобы с ней общаться, надо прилагать усилия, часто думала Меган. То, чего ее сестры не хотят понять. Если приложить усилие, то отношения можно поддерживать.
— В начале 1960-х на Бревер-стрит жил один мальтиец, который занимался тем, что помогал девчонкам, попавшим в беду. — Голос матери каждый раз приводил Меган в изумление. В нем чувствовалась легкая застенчивость и какой-то специфический надтреснутый акцент. Услышав этот хорошо отрепетированный акцент, Меган тут же воображала себе здание Би-би-си, где мужчины в смокингах прохаживаются по роскошному холлу и читают последние новости. — Не помню, как же его звали?
— Неважно, — ответила Меган, бросая на стол салфетку. — Со мной все будет в порядке. — Оливия прикрыла своей рукой руку дочери и слегка потерла ее, словно желая согреть.
— Дорогая, я могу тебе чем-нибудь помочь?
— Спасибо, нет.
— Женское тело после рождения навсегда теряет прежнюю форму. В молодости у меня было такое же тело, как у тебя. Не такое хрупкое, как у Джессики. И не такое тощее, как у Кэт. Практически такое же, как у тебя. — Оливия сощурилась на свою дочь. — Разве что не такое пухлое.
— Еще раз благодарю.
— А знаешь ли ты, что Марлон Брандо однажды сделал мне предложение?
— Кажется, ты это уже упоминала. Раз тысячу.
— А дражайший Лорри Оливье был в восхищении от моей Корделии. Платье, в котором я была на премьере «Так держать, рыжий!», вызвало настоящую сенсацию. В свое время я была общепризнанной Лиз Херли своего поколения.
— И именно из-за этого отец стал Хью Грантом.
— Скорей, Хью Грином. Ах, этот человек… Я мечтала о Беверли-Хиллз, а он запер меня на Максвелл-Хиллз.
«Как странно, — подумала Меган. — Ведь мать по собственной инициативе ушла из семьи». Именно она трахалась потом со второразрядным актеришкой на съемной квартире, бросив детей на попечение отца и целого калейдоскопа случайно нанятых им нянек. Ну, и на Кэт, разумеется. И тем не менее, именно мать чувствовала обиду. Возможно, она не смогла простить отцу того, что он стал гораздо более знаменитым, чем она.
Ее карьеру можно назвать сугубо английским феноменом. Если бы Оливии Джуэлл хоть раз в жизни пришлось писать анкету с описанием своей профпригодности и особенностей амплуа, то «сдобная бабенка» подошло бы в самый раз. В 1950-е годы она с триумфом снялась в полдюжине фильмов ужасов: выскакивала в кадре в ночной сорочке из подземелья Трансильванского замка, на нее набрасывался сумасшедший доктор, у которого на уме были одни извращенные эксперименты, и так далее. Затем, когда времена и акценты изменились и публике понадобились герои из рабочего класса или из далеких и экзотических стран (например, Джеймс Бонд и его одетый в бикини гарем), она перешла на работу в какой-то второсортный провинциальный театр.
В начале 1960-х Оливии Джуэлл было всего двадцать два года, а она казалась выходцем из другой эпохи. Однако, по ее словам (которым, возможно, благодаря своему воспаленному воображению она сама искренне верила), ничего общего с прозябанием эти годы не имели, потому что именно тогда она добилась того, что ей предсказывали учителя из Академии драматического искусства и — в дальнейшем — критики.
Ее звезда вспыхнула с новой силой в первые годы после того, как Оливия навсегда ушла из дома. Капризная слава увенчала женщину своим нимбом весьма поздно: ей было почти сорок (она всем говорила, что тридцать два). Тут ей перепала роль шикарной и шумной соседки из знаменитого телевизионного спектакля 1970-х годов «Еще чашечку чая, святой отец?» Человек, мелькнувший в окне черного такси, играл там ведущую роль застенчивого молодого священника, который оказывал на своих прихожанок совершенно неотразимое влияние. И вот, в расплавленной духоте лондонского лета 1976 года, когда Кэт изо всех сил старалась готовить на всю семью и уже увлекалась какими-то подростковыми панк-группами, Оливия со своим довольно-таки малопривлекательным викарием вдруг появилась на обложке журнала «Телевизионные новости».
Но звезда ее славы быстро погасла. Через несколько лет после триумфа «Еще чашечку чая, святой отец?» спектакль воспринимался так, словно был поставлен в прошлом веке в доброй старой Англии: все в нем теперь казалось странным, расистским и до нелепости устаревшим. Его герои — закатывающий глаза житель Ямайки, благодушный индиец, заикающийся ирландец и (да, конечно) аппетитная, стареющая бабенка из соседней квартиры, которая явно была женщиной с прошлым, — всех их словно смыло волной злобных насмешек над Маргарет Тэтчер и другими актуальными реалиями новой эпохи.
В конце концов человек из черного такси бросил Оливию на все той же съемной квартире, где они прожили несколько лет, и вернулся домой, к жене и детям. Но Оливия не казалась запуганной жизнью и обстоятельствами. Та высокомерная манера поведения, которую она приняла еще в 1950-е годы, с тех пор ей ни разу не изменяла. Меган верила в свою мать.
— Что же ты мне посоветуешь сделать, мам?
— Дорогая, ты все делаешь правильно.
— Разве? А вдруг нет?
— Сейчас тебе ни в коем случае нельзя связывать себя по рукам и ногам, Меган. У тебя впереди целая жизнь. А что, если ты встретишь какого-нибудь юного и прекрасного самца? Какого-нибудь даровитого хирурга? — При этой мысли глаза Оливии заблестели от удовольствия, но она тут же нахмурилась, злобно скомкала свою сигарету и заранее обиделась на свою младшую дочь за то, что та не разделяет ее восторгов по поводу возможностей столь блистательной партии. — Представь, разве он захочет брать на себя заботу о чужом ребенке?
— Да это пока еще вовсе и не ребенок, — сказала Меган скорей себе самой, нежели матери. — Джессике я бы не смогла этого объяснить. Именно поэтому я ей ничего и не сказала. Да и Кэт тоже… У него все еще есть хвост. Это скорей устрица, а не ребенок. Представь, вот он вырастет…
Оливия вздохнула.
— Дорогая, ты не можешь себе позволить ни с того ни с сего обзавестись орущей маленькой машинкой по производству дерьма. Именно на этом погорела я. Это не угроза, дорогая. Но тебе ни в коем случае нельзя сейчас рожать.
На глаза Меган навернулись непрошеные слезы.
— Ты так думаешь? — снова переспросила она. — Ты и правда считаешь, что я не могу рожать?
— Только не сейчас, дорогая. После сдачи всех этих ужасных экзаменов. Ты ведь такая умная девочка и столько лет проучилась в медицинском колледже. И столько лет выносила горшки в этих ужасных больницах Ист-Энда. — Вид у матери был испуганный. — О Меган! Ребенок! Только не сейчас, мой цыпленочек!
Меган прекрасно знала, что посоветует мать. В сущности именно поэтому она и решила с ней встретиться. Чтобы услышать, что нет абсолютно никакого выбора. Что ей ничего другого не остается, как избавиться от этой беременности. И тут даже думать не о чем. Возможно, причиной этой особой близости Меган к матери был тот факт, что Меган лучше всех остальных ее помнила.
Последняя встреча Оливии со всеми своими дочерьми произошла больше пятнадцати лет тому назад. Тогда Меган была ясноглазой двенадцатилетней девчонкой, Джессика, которой только что исполнилось шестнадцать, — томной, хорошенькой девушкой, слегка бледной после недавнего школьного похода на лыжах, а Кэт в свои двадцать уже превратилась в молодую женщину и после двух лет учебы в университете чувствовала внутреннюю уверенность в себе. В то время как они пили чай и ели пиццу, именно Кэт не скрывала своих обид и открыто жаждала испортить настроение матери.
Оливия мимоходом сообщила дочерям, что не сможет присутствовать по окончании учебного года на торжестве по случаю присуждения наград в школе Меган (которая всегда была среди лучших учеников), так как ее пригласили попробоваться на роль домохозяйки в одном коммерческом сериале. («Слишком стара, — обменялись мнениями продюсеры после ее ухода, — слишком помпезна».) Тогда Кэт не сдержалась и взорвалась:
— Почему ты не можешь быть матерью, как все? Почему не можешь быть нормальной?
— Будь я нормальной, вы тоже стали бы абсолютно нормальными.
Меган не понравилось такое утверждение. В устах Оливии нормальность представала чем-то ущербным. По ее мнению, если бы Меган была нормальной, то об успехах в учебе пришлось бы забыть, а тем более о получении призов в конце учебного года, — она была бы столь же тупой и медлительной, как все остальные ученики в школе.
— Но я хочу, чтобы мы были нормальными, — засопела носом Джессика, и Оливия рассмеялась, словно ее дочь сказала невесть какую смешную шутку.
— Как поживает моя маленькая Джессика? — спросила Оливия.
— У нее сейчас трудный период, — ответила Меган. — Она слишком долго пытается зачать ребенка. Узнай она… ну, ты понимаешь… для нее это станет настоящим ударом.
— Ты имеешь в виду свой аборт?
— Мои обстоятельства, да.
Про Кэт Оливия не спрашивала никогда, хотя иногда и высказывалась весьма безапелляционно и нелицеприятно в адрес своей старшей дочери.
— Недавно я звонила Джессике. Пабло сказал, что она спит. Очевидно, дают о себе знать женские проблемы.
— Паоло. Ее мужа зовут Паоло.
— Да-да, этот хорошенький Паоло с длиннющими, как у девушки, ресницами. Я слышала, что ей удалили матку или что-то в этом роде.
— Не совсем так. Ей нужно сдать некоторые анализы. Из-за этих ее кошмарных месячных. Господи, мам, неужели ты правда ничего не знаешь?
Оливия смотрела рассеянно.
— С месячными Джессики я никогда не имела дела, моя дорогая. Но ты, разумеется, права: ни в коем случае нельзя говорить с ней о твоем… ну, ты понимаешь… положении.
Меган перевела взгляд на озеро.
— Лучше бы это случилось с Джессикой. Вот она была бы счастлива.
— А кто отец твоего ребенка? — спросила Оливия, зажигая сигарету.
— Ты его не знаешь.
А про себя Меган подумала: и я не знаю. Как могло случиться, что я оказалась такой дурой?
— Моя маленькая, — сказала Оливия и коснулась лица дочери. В отличие от сестер, Меган никогда не сомневалась в том, что мать ее любит. По-своему, конечно. — Поскорее избавься от этого груза, обещаешь? Ты ведь не такая, как Джессика. Несчастная женщина, которая не почувствует себя полноценной до тех пор, пока не заимеет парочку орущих созданий, высасывающих ее сиськи до дна. Ты не похожа на нее. И не похожа на Кэт — та просто обречена быть старой девой и спустить свою жизнь на какого-нибудь недостойного мерзавца. — Оливия победоносно улыбнулась. — Ты больше похожа на меня.
И Меган про себя подумала: «Неужели я и вправду такая?»
Журналов Паоло ожидал меньше всего. Они стали для него полной неожиданностью. Кто бы мог подумать, что министерство здравоохранения перед прохождением анализа спермы предусмотрительно снабжает бедолаг вроде него узаконенной порнографией?
У них с женой все попытки зачать ребенка оказывались до крайности несексуальными: никаких следов страсти, знай себе сохраняй сперму, занимайся любовью, только когда укажет овуляционный тест, а когда все ухищрения ни к чему не приводили, то жена плакала. Поэтому при виде того, что казалось Паоло грязной порнографией, он просто окаменел.
Покраснев, как подросток, он робко сгреб один из журналов под названием «Пятьдесят плюс» и отправился в туалетную кабинку, на ходу соображая, возраст ли это, коэффициент интеллектуального развития или размер груди.
Доктор заверил Паоло, что анализ, который ему предстоит пройти, на самом деле анализом вовсе не назовешь.
— Вы не должны чувствовать себя скованно, — сказал доктор. — Никто не ожидает, что вы в момент наполните пробирку.
Но, как и всякий другой экзамен, анализ спермы предполагал в конечном итоге либо успех, либо провал. В противном случае что же это за анализ?
Поэтому Паоло тщательно подготовился. Но вместо практических занятий или изучения правил дорожного движения, он сделал все, чтобы увеличить количество живых существ внутри самого себя и направить их движение в нужное русло.
Широкие трусы. Холодные ванны. Препараты цинка, селена и витамин Е — все куплено в магазинах здоровых продуктов, где по каким-то таинственным причинам и персонал, и клиенты выглядели на редкость нездоровыми.
Паоло прочел массу соответствующей литературы (которой оказалось ошеломляющее количество). Надо полагать, что человечество просто забыло, как себя воспроизводить. В Интернете стоило набрать слово «сперма», как оттуда выскакивало столько информации, что в ней можно было утонуть.
Все эти ухищрения (то есть пространные трусы, витаминные пилюли и обжигающе холодные ванны), безусловно, должны были оказать влияние на количество спермы и ее подвижность. Но (думал Паоло) какой здесь проходной балл? Сколько миллионов сперматозоидов надо произвести для успешного прохождения теста? По его мнению, главное — это чтобы сперматозоид атаковал яйцеклетку, и в таком случае для зачатия требуется всего один.
Экзаменационным кабинетом оказался туалет в государственном госпитале. Паоло слышал, что если делать спермограмму на Харли-стрит, то жене клиента позволено приходить в клинику вместе с мужем и держать его во время процедуры за руку.
Но в государственном госпитале, который больше походил не на место для поправления здоровья, а на приграничный городок, где в укромных местах прятались раковые больные в пижамах и жадно сосали сигареты, а покрытые татуировками мужчины с забинтованными головами регулярно атаковали молодых медсестер, клиенту приходилось попросту отправляться в туалет и заниматься любовью с маленьким пластиковым флакончиком.
Впрочем, само событие показалось Паоло впечатляющим. В этом было нечто новое. Мастурбация ради великой цели. После долгих лет подобных упражнений за закрытыми дверями (когда Паоло постоянно боялся, что родители схватят на выходе из ванной комнаты, откуда он шел, прикрываясь номером какой-нибудь воскресной газеты), он вдруг оказался в ситуации, когда его к этому делу прямо-таки подталкивали. Словно все вокруг говорили: вперед, Паоло! Онанируй, глупый, в свое удовольствие!
В туалете висела бумажка с инструкцией (как будто человека надо инструктировать, как ему обращаться с собственным телом), однако по существу мужчина оставался здесь один на один с самим собой, с порнографическим журналом и с маленьким пластиковым флакончиком.
Как много зависит от этого смешного акта! Создавалось впечатление, что здесь тестировалась вовсе не сперма, а его будущее (то есть будущее семейного союза с Джессикой). Паоло расстегнул молнию на брюках, но затем моментально застегнул ее обратно и сделал несколько глубоких вдохов.
Надо отнестись к этому спокойно, уговаривал он себя. Надо просто эякулировать в маленький пластиковый флакончик в условиях туалета государственного госпиталя. Джессика уже прошла невероятное количество анализов и говорила, что у нее такое чувство, будто все части ее тела выставлены напоказ в анатомическом театре.
Все эти анализы, тесты… Какое это имеет значение, если они попросту любят друг друга? Но так распорядились не они, а какая-то внешняя великая сила, древняя и жестокая.
Паоло полистал номер «Пятьдесят плюс». Ничего подобного он не держал в руках долгие годы. В школе у них был мальчишка, которого все звали Картофельная Морда, опытный онанист с толстыми ляжками и красными щеками. Во время игр он все время глупо ухмылялся, стоя где-нибудь в сторонке, и регулярно приносил в класс то, что называл «хорошим кормом для онаниста».
Паоло — робкий, задумчивый мальчик, любящий читать технические журналы, — никогда не интересовался его «кормом». Но однажды Картофельная Морда выступил из разгоряченной, хихикающей толпы, вечно окружавшей его на переменах, и окликнул Паоло:
— Эй, Бареси, невинная детка, глянь-ка сюда. Здесь есть кое-что получше машин.
Паоло бросил взгляд на журнал и едва не упал в обморок: какой-то бородатый азиатский мужчина, совершенно голый, совершал нечто непередаваемое с козлом, который, судя по всему, испытывал от этого крайнее удовольствие. Действительно, если к прочим козлам в округе хозяева относились, как положено, плохо, били их и все такое прочее, то именно этот козел выиграл по жизни лотерейный билет и получил очень сладкую работенку.
Такого количества порнографии Паоло хватило на всю оставшуюся жизнь. Он и тогда терпеть ее не мог, а сейчас тем более: на его неиспорченный вкус, в ней было что-то слишком гинекологическое. И пусть в семейной жизни он чувствовал себя едва ли не пенсионером (заниматься любовью и заниматься производством детей — далеко не одно и то же), но женщины в «Пятьдесят плюс» его абсолютно не возбуждали. Он захлопнул журнал. Потом закрыл глаза. Взял себя в руки. Подумал о жене…
В том и заключалось его отличие от прочих онанистов, которые прошли тестирование в туалетах государственного госпиталя.
Меган узнала об измене своего дружка, когда застукала их вместе. Его рука покоилась на ее заднице. Причем вид у него был такой, словно он чувствовал себя на этой территории, как дома.
Уилл и Кати поднимались по эскалатору в метро, в то время как Меган спускалась. Она успела внимательно рассмотреть руку Уилла, слегка поглаживающую маленькую женскую попку. У Кати хватило достоинства при виде Меган слегка вскрикнуть, в то время как Уилл побледнел, да так и остался стоять с рукой на заднице подружки, словно воришка, пойманный на месте преступления.
У Меган промелькнула мысль: что же мне теперь делать? Я только что потеряла лучшего друга.
— Биологическое предназначение женщины — иметь детей, — сказал Уилл. — А биологическое предназначение мужчины — оплодотворять как можно больше женщин. Но это же не значит, что я тебя не люблю.
Вот что он ей сказал в свое оправдание. Он еще много чего говорил: что Кати в его жизни ничего не значит, что любит только Меган, что они вместе слишком долго и не стоит так просто рвать отношения из-за одной ошибки. А они, действительно, были вместе уже очень долго. Еще в медицинском колледже они стали любовниками и жили вместе, в то время как большинство их сверстников при каждом удобном случае играли в игру «доктор и его преданная медсестра». И вот все закончилось тем, что Уилл изменил ей с Кати, потому как от этого зависело выживание человеческой расы.
— Что же мне было делать? Ведь я создан для того, чтобы распространять свое семя. В этом мой биологический императив.
— То есть ты хочешь сказать, что ты постоянно этим занимаешься? Вставляешь свой жалкий член в разных незнакомок?
— Кати вряд ли можно назвать незнакомкой. Ты сама с ней знакома еще со времен медицинского колледжа.
— И тогда она была не промах. Молодые доктора слетались на нее, как осы на варенье, и тоже следовали своему биологическому императиву.
— Мы сошлись, когда вместе работали на скорой помощи и в клинике Хомертон. Такое в жизни случается. Нас просто бросило друг к другу в объятия.
— Ты хочешь сказать, что вы сами не заметили, как это произошло? Что твой член вдруг сам собой затвердел и оказался в Кати? Это ты имеешь в виду, гнусный подонок?
Меган пришло в голову, что ей следовало ожидать подобного. Она заметила резкое снижение его сексуальной активности как раз в то время, когда Уилл проходил свою шестимесячную практику на скорой помощи и в клинике Хомертон, в то время как сама Меган проходила педиатрическую практику в Королевском госпитале. Тогда она объяснила это обстоятельство тем, что Уиллу приходится регулярно смотреть на страшные раны, потому что ведь Хомертон находится в районе Хэкни, и инциденты, требующие участия скорой помощи, случаются там едва ли не каждую ночь. Но тут Меган поняла, что ей давно следовало обо всем догадаться, потому как Кати регулярно терлась во время чайных перерывов среди докторов. Первое, чему в жизни учится любой студент-медик, — это то, что средний градус сексуальной активности в госпитале близок к таковому в порнографическом магазине. Молодые доктора и медсестры работают день и ночь бок о бок в крайне стрессовых условиях, причем большинство из них слишком заняты, чтобы поддерживать с кем-то постоянные отношения, — разумеется, это влияет на гормоны.
Меган и сама в качестве обязательной профессиональной практики полгода работала в приемном отделении скорой помощи в Хомертоне, но на ее либидо этот факт никак не повлиял. Ей тогда показалось, что она впервые в жизни видит реальный мир, как он есть. Но, очевидно, воображение у нее было развито лучше, чем у Уилла с Кати.
Он попытался ее обнять, но она его оттолкнула. Кажется, Уилл еще не понял, что между ними все кончено. Да и как могло быть иначе? Он был совсем не похож на Меган. Его родители по сей день жили в счастливом и прочном браке. Из его дома никто не уходил навсегда. В его семье никто не самоутверждался за счет близких и не бежал без оглядки от своего прошлого. Уилл никогда не видел, что творится в доме после такого бегства.
Он был младшим ребенком в крепкой, любящей семье, жившей в пригороде Хэмстед-Гарден.
Именно это Меган в нем больше всего и нравилось. Он происходил из невредимого, надежного мирка, в котором по воскресеньям вся семья собиралась за долгими обедами, непринужденно болтала и шутила и годами наслаждалась безоблачным счастьем. По выходным и праздникам Уилл привозил Меган к себе домой, к родителям, и она чувствовала себя там очень хорошо, словно и сама являлась частью его семьи. Ей это нравилось — принадлежать к другой семье, к другому мирку с его другой, гораздо лучшей жизнью.
Однако детки из таких непоколебимо прочных семей смешили ее. Уилл считал, что прощение ему обеспечено само собой, что любовь никуда не денется, что полное доверие друг к другу — вещь совершенно естественная. Как и все отпрыски счастливых семей, Уилл верил, что в любой драме может быть только счастливый финал.
Но Меган защелкнула свой чемодан, сдернула его с кровати и брякнула прямо на ноги Уиллу.
— Меган, прекрати, я тебя очень прошу.
Сейчас он ей казался весьма жалким (каким он, если смотреть объективно, был всегда). Он принадлежал к числу тех хорошеньких, гладеньких коротышек, которые словно обречены вечно попадать в дурацкие ситуации. Достаточно чувствительный, но абсолютно ненадежный; яркий, но ленивый; очаровательный в компании, но не способный к учебе — воистину медицинская карьера была абсолютно не для него. Он отчаянно пытался учиться, и родители (отец — седой, подтянутый глазной хирург и мать — хорошо сохранившаяся блондинка и врач-педиатр в одном лице) столь же отчаянно подталкивали его к этому. Но долгие годы учебы и ординатуры их хорошенький сынок спотыкался буквально на каждом шагу.
Уилл был одним из тех несчастных студентов-медиков, которым постоянно приходилось пересдавать экзамены. В конце концов, после долгих усилий, они обнаруживали, что не способны иметь дело со смертью, кровью и прочими столь же приятными субстанциями, и, устроившись с трудом на какую-нибудь непыльную работенку, очень быстро обзаводились животиками и разного рода депрессиями. Но у Уилла даже депрессии были довольно легковесными. Меган, с одной стороны, очень хотелось его придушить, а с другой, она испытывала к нему жалость. Бедный Уилл. Он не подходил для той роли, которую должен был играть в собственной жизни. Точно так же, как не подходил и для нее.
Но было и еще нечто, в чем он оказался не прав. Если собственная анатомия не играла в жизни Меган определяющую роль, то этого нельзя было сказать про Уилла. Член заставлял его шарахаться из стороны в сторону — словно направляемый каким-то сумасшедшим туроператором, который составлял маршруты и приводил в места абсолютно непредсказуемые, такие, которые сам Уилл в ближайшие миллион лет посещать даже не собирался.
Но иногда Меган сама тосковала по такого рода человеческим контактам. Бывали дни, когда жажда — любви, секса или чего-то еще, гораздо более сильного и лучшего, — накатывала на нее с такой силой, что свой биологический императив она воспринимала с неменьшей силой, чем Уилл, который трахал Кати в тиши ординаторской во время долгих ночных дежурств.
Другое дело, что поведение Уилла подчинялось приказам маленького розового кабачка в его штанах, который улавливал сигналы от любой мини-юбки, стоило той появиться на горизонте, а желание Меган определялось чем-то гораздо более всеобъемлющим.
В один из таких тоскливых вечеров, недели через две после того как она отослала Уилла домой, к его горько разочарованным родителям, она в кои-то веки выбралась на вечеринку с друзьями. Там она и встретила молодого австралийца, который совершал ознакомительное путешествие по миру и должен был весьма скоро возвращаться домой, к своему солнцу и виндсерфингу, к родителям и любимой девушке.
Как же его звали? Впрочем, это не имеет значения. Меган не планировала когда-либо снова с ним встречаться.
По сравнению с Уиллом, с его небольшим ростом, темными волосами и немного женственными чертами лица, австралиец был высоким, атлетического сложения мужчиной, с носом, который дважды ломал — в колледже во время игры в регби и второй раз, упав с барного стула в одном из лондонских баров.
Совершенно не ее тип. Но, с другой стороны, вы только посмотрите, что с ней сделал ее тип, то бишь Уилл.
Свою жизнь Кэт Джуэлл очень любила.
Каждый раз, когда она входила в свою квартиру, окнами выходящую на Темзу и Тауэрский мост, то чувствовала себя так, словно в ее жизни случился праздник.
Почти двадцать лет тому назад она ушла из дома и вот, наконец, нашла место, где царили спокойствие и тишина и открывался сказочный вид на реку. Такое место она искала долгие годы.
Внизу на подземной парковке стоял ее серебристый «Мерседес-Бенц», спортивная модель. Несмотря на все подтрунивания ее деверя Паоло (который знал толк в машинах): «Это не спортивная машина, Кэт, а фен для волос», — она все равно обожала колесить в ней по городу, жалея лишь о том, что — в отличие от ее жизни — эта штучка предназначена для двоих. В самом худшем случае.
Да, ее квартирка была самой маленькой во всем прибрежном квартале, а машине уже исполнилось пять лет, и в некоторых местах она слегка проржавела. Но все равно и то, и другое наполняло душу Кэт спокойствием и гордостью. Все это принадлежало ей! Все это она заработала сама! Выскочив из тюрьмы своего детства, она сама построила собственную жизнь.
Когда Кэт, отучившись в университете, вернулась в Лондон, женщина, которая дала ей первую настоящую работу, сказала, что в этом городе можно получить все, только иногда для этого нужно немного терпения: например, с хорошей квартирой и настоящей любовью иногда приходится немного подождать. И вот, в тридцать шесть лет Кэт, наконец, заимела квартиру. И, как она считала, мужчину.
Спустя долгие годы, за которые Кэт успела в полной мере отдать дань разным наркоманам, извращенцам или тайно женатым мужчинам, она наконец встретила (по одному памятному случаю) своего Рори и с тех пор не могла вообразить себя с кем-то кроме него.
Кэт встретила его в то время, когда он учил Меган приемам боевого карате. Он стоял в сторонке на праздновании Меган окончания семестра в медицинском колледже, и Кэт почему-то пожалела его. Создавалось впечатление, что у этого мужчины не было ни малейшего желания заводить с кем-нибудь разговор.
С виду он был мало похож на инструктора боевых искусств: мягкая, спокойная речь, заметная робость в общении, никакой чванливости или развязности в манере держаться. И когда вечеринка очень быстро скатилась к тому, что, по словам Меган, было типичным времяпрепровождением молодых сестер и докторов в медицинском колледже, Рори в это время объяснял Кэт, каким образом пришел в боевые искусства.
— В школе меня часто задирали. По некоторым причинам более крепкие мальчишки меня не любили. Всегда норовили толкнуть или подставить подножку. И в один прекрасный день они зашли слишком далеко: для меня все закончилось сотрясением мозга, переломом нескольких ребер, и вообще я потерял много крови.
— И тогда ты решил изучать… как это? — кунг-фу?
— Карате. Вадо-рю карате. Мне оно очень понравилось. Я делал успехи. Через некоторое время меня уже никто не смел толкать.
— И ты врезал хорошенько своим обидчикам?
Рори усмехнулся, наморщив нос, и тут Кэт поняла, как ей нравится этот мужчина.
— Все было совсем не так.
Спустя тридцать лет после школьных переживаний в нем все еще жил тот мальчишка. Невзирая на работу (а Рори дни напролет занимался тем, что учил людей бить, брыкаться, мутузить других и ставить от них защиту), в нем чувствовалась какая-то мягкость. Сильный, но добрый и спокойный мужчина. Человек, от которого хочется родить детей (разумеется, если женщина вообще собирается рожать).
Чего Кэт делать не собиралась.
После непрерывных упражнений в спортивном зале тело Рори стало твердым, как железо. Но за этим внешним фасадом скрывалась внутренняя ранимость разведенного мужчины, давно перешагнувшего сорокалетний возрастной барьер. В прошлом он столько сил и времени потратил на создание нормальной счастливой семьи, что, когда его усилия не увенчались успехом, он решил больше в этом смысле не рисковать (хотя и платил исправно детям алименты). И с точки зрения Кэт, это было хорошо.
Рори был больше чем на десять лет старше нее. Он жил на другом конце города в Ноттинг-Хилл — иногда вместе с сыном. Тот периодически наведывался, когда ссоры с матерью и отчимом ему надоедали.
После развода Рори встречался со множеством женщин — у всех, как у одной, начинали бить тревогу биологические часы, всем было чуть за тридцать и все отчаянно пытались встретить своего мистера Того-самого, чтобы тут же превратить его в мистера Ту-самую-сволочь. Для Рори это было слишком. Последнее, что он желал услышать от женщины, это что она желает иметь мужа и ребенка. Такие слова могут убить мужчину наповал. Особенно разведенного. В этом смысле Кэт он воспринял с облегчением.
Она не хотела ни выходить за него замуж, ни рожать от него ребенка. Она любила свою жизнь и не желала, чтобы какой-то стареющий Принц в ней что-то менял. Ей нравилось, что их отношения никого ни к чему не обязывают. Оба были счастливы тем, что имеют на сегодняшний день.
Все складывалось наилучшим образом, потому что Рори оказался мужчиной, не способным оплодотворить женщину. Кэт он рассказал об этом через месяц после вечеринки, в ту самую ночь, когда они впервые отправились вместе в постель.
— Если хочешь, я надену презерватив, — сказал он. — Но в сущности в этом нет необходимости.
Кэт недоверчиво посмотрела на него, раздумывая, какую избрать линию поведения.
— Я имею в виду, что надену презерватив, если тебе так будет спокойнее. Но относительно беременности тебе в любом случае нечего волноваться.
«Может, он имеет в виду прерванный акт? — подумала она. — Или собирается улизнуть, оставив на тумбочке чек?»
— Дело в том, что я не способен к оплодотворению, — продолжал Рори.
— Что?
— Я сделал маленькую операцию. Вазектомию. Стерилизацию.
Почему-то она ему сразу поверила. По некоторым признакам — как он наклонял голову, произнося эти слова, и при этом горестно улыбался, — Кэт поняла, что говорить об этом ему непросто.
— Я сделал это перед разводом. Мы с женой… ну, в общем, дела шли все хуже. Мы старели и понимали, что не хотим больше детей. Я сделал операцию, а она забеременела от своего тренера по теннису. — Горестная улыбка. — Право, ситуация получилась занятная.
— Это больно?
— Примерно, как если яйца защемить щипцами для орехов.
— Хорошо. Давай больше об этом не говорить. Иди сюда.
Сперва ощущения были странными: спишь с мужчиной — и никаких волнений относительно беременности! Столько лет она изворачивалась, чтобы не залететь, применяла различные средства: уголь, колпачок, презервативы, пилюли, — что в ее сознании это отпечаталось намертво, как и беспокойство, от которого не так-то легко было избавиться. Рори оказался вдумчивым, опытным любовником, совсем не из тех мужчин, которые категорически настаивают на том, чтобы женщина начинала первой, а в остальном отличаются отвратительными манерами. Некоторые из ее прошлых любовников даже прибегали к обману относительно средств предохранения, которых на самом деле не было.
— Как себя чувствует твоя яйцеклетка? — любил спрашивать ее Рори, и она радостно отвечала:
— Не оплодотворена!
На свою неспособность иметь детей от Рори она начала смотреть как на еще одно преимущество. Как на квартиру с видом на Тауэр, или на маленький старенький автомобиль, или на свою работу. Работала она, кстати, менеджером в одном из самых фешенебельных ресторанов Лондона — «Мамма-сан», где столы стояли в непосредственной близости от продовольственных припасов, в том числе от холодильников с мясом и бассейна с рыбами и омарами, и посетителям, чтобы заказать себе ужин, надо было ткнуть пальцем в облюбованный ими экземпляр.
Необремененность — вот слово, которое очень любила Кэт.
По воскресеньям она чувствовала себя свободной и могла позволить себе все, что угодно: провести весь день в ночной сорочке за чтением газет, прыгнуть в самолет и отправиться на уикенд в Прагу, приехать к Рори, если накатывало соответствующее настроение. Полная необремененность — именно под этим девизом ей хотелось жить. Потому что когда мать ушла из дома, детство Кэт стало сплошной и беспросветной обремененностью. Ей совершенно не хотелось вновь связывать себя по рукам и ногам домашним хозяйством.
Она не желала иметь детей, а теперь к тому же могла месяцами вообще не думать на эту тему. Иногда, конечно, кто-нибудь ей ненароком намекал, что в таком желании вести ничем не обремененную жизнь есть что-то неестественное, извращенное, но она себя чувствовала слишком успешной и слишком удовлетворенной, чтобы обращать на такие намеки внимание. Кэт не считала себя бездетной — скорее, не обремененной детьми. И в этом заключалась большая разница, между прочим.
Она была не похожа на других женщин. На свою сестру Джессику, например. Чтобы чувствовать себя полноценной, а свой мирок самодостаточным, Кэт не нуждалась в детях.
Откуда это идет — навязчивая мысль о том, что без материнства у женщины нет жизни, что она просто обязана желать детей? Кэт знала, откуда: эта мысль идет от мужчин, которые своих женщин не очень-то любят. От мужчин, которые норовят оставить в их жизни дыру, заполнить которую можно только с помощью орущего существа, непрерывно пачкающего пеленки.
Она лежала, прижавшись в темноте к Рори, и думала: «Разве это не замечательно? Вести такую хорошую, необремененную жизнь». «Необремененность» — замечательное слово.
И с чего некоторые хотят большего?
3
Паоло и Майкл выросли в одном из самых неприглядных районов Эссекса. Их отец работал инженером на заводе Форда, и во всех детских мечтах братьев фигурировали машины.
Больше половины мужчин района работало на том же самом заводе, и куда ни глянь — любой пейзаж в округе обязательно включал хоть какую-нибудь, но машину. Машины здесь означали все: работу, твердую зарплату, надежду на свободу. Благодаря машине мальчик становился мужчиной. Первый «Форд Эскорт», подаренный подростку родителями или заработанный им самим, означал пересечение им некоей заветной черты — как получение шрамов во время обряда инициации. Братья тоже любили машины, но каждый на свой манер.
Паоло был просто одержим восьмицилиндровыми движками, распределительными валами и не мыслил свое будущее без «Феррари Энцо». Майкл скорее тяготел к тому, что он называл «магнитами для кошечек».
Паоло любил машины ради них самих. Майкл — ради того, что они могли ему в жизни дать, ради сладких иллюзий и снов, которые с их помощью могли стать явью. Майкл любил женщин не меньше, чем машины. Даже в детстве его тянуло к определенного рода поступкам: например, он любил (еще будучи сопливым девственником) спать со своим старшим братом на одной кровати. Это, по его собственным словам, «приводило его в экстаз».
Пока Паоло изучал конструкции разных машин, Майкл читал не предназначенные для детских глаз журналы и с их помощью брал теоретические уроки взрослой жизни.
Оба обвесили стены комнаты фотографиями «Феррари» и автомобилей других фешенебельных марок, но у Майкла под этими фотографиями скрывались другие, совсем иного содержания, и однажды их благочестивая мать эту тайну раскрыла.
— Я не желаю терпеть дома вавилонскую блудницу, — сказала она, одной рукой брезгливо вытащив на свет изображение голой девки, а другой крепко оттаскав Майкла за ухо. Она прекрасно понимала, что Паоло на такое не способен. — Сейчас же повесь на это место изображение Божьей Матери.
— Никаких проституток на стенах, парни, — вечером спокойно объяснил им отец, когда пришел с работы. — Они расстраивают нашу маму.
А братья про себя подумали: проститутки? Интересно, что знает о проститутках их престарелый отец?
Их родителей еще детьми привезли в Англию из Неаполя, с интервалом в год, хотя тогда они, разумеется, друг о друге ничего не знали. Их отец, тоже Паоло, прошел все крути лондонского пролетария и имел чистейший выговор рабочего откуда-нибудь из Вест-Хэма или Ромфордских окраин, в то время как мать так никогда и не избавилась от итальянского акцента и прочих особенностей своей родины.
Мария (которую оба ее мужа и сына дружно называли Ма) не водила машину, в глаза не видела чеков или банковских карт и никогда не работала. «Моя работа — это мой дом», — любила говорить она. В своем доме она была бессменным и непререкаемым императором, давала сыновьям то, что сама называла «крепкой хваткой за ухо», и окружала их любовью, граничащей со страстью. Мальчишки не могли вспомнить, чтобы их отец хоть раз повысил голос.
В детстве, приходя к друзьям, Паоло чувствовал себя скорей итальянцем, нежели англичанином. Именно тогда он понял, что его семья — это нечто особенное, не похожее на другие семьи. И вовсе не потому, что они посещали мессу или ели национальные итальянские блюда, и даже не потому, что его родители между собой говорили на иностранном языке, а потому что они представляли собой тип семьи, которая в этой стране вымирала.
Некоторые из его друзей жили со своими настоящими матерями, один парень жил со своим отцом, а семьи всех остальных являли собой странную смесь из новых отцов, сводных братьев или сестер и приемных матерей. Семья Паоло по сравнению с ними была довольно простой и старомодной, и этот факт его очень радовал. Именно такую семью со временем хотел иметь и сам Паоло.
Разница между братьями составляла всего десять месяцев, и многие ошибочно принимали их за близнецов. Они росли в тесной дружбе друг с другом и мечтали о том, что однажды вместе откроют свой бизнес — что-нибудь связанное с машинами. Прокат, или починка, или торговля — все равно. То есть то, чему братьев с детства учил отец или что они сами узнали благодаря непосредственной близости к заводу. «Человек не может разбогатеть, работая на чужого дядю», — любил повторять отец, засыпая каждый вечер перед телевизором, где смотрел десятичасовые новости.
С шестнадцати лет, после окончания школы, братья стали таксистами, только Паоло — после прохождения курсов вождения — водил черное лондонское легковое такси, а Майкл — микроавтобус. Это продолжалось десять лет — пока они не скопили достаточно денег, чтобы взять ссуду в банке.
После этого они открыли автосалон на севере Лондона и начали торговать в нем импортными итальянскими моделями. Они покупали по предварительному заказу небольшие партии машин в Турине, Милане или Риме, затем сами переправляли их в Англию (что было дешевле), здесь сами же переставляли руль на правую сторону. Или же покупали подержанные автомобили в маленьких провинциальных английских городках, вроде Айлингтона, Кемдена или Барнета. Их наискромнейший автосалон был украшен вывеской «Братья Бареси», над которой весело развевались зелено-бело-красные итальянские флаги.
Оборот у них был хорошим, по крайней мере достаточным для того, чтобы каждый мог содержать семью, хотя — как и многие мелкие бизнесмены — они постоянно жаловались либо на то, что мало работы, либо (смотря по обстоятельствам) на то, что они не могут с ней справиться.
В данный момент торговля шла вяло, и Майкл занимался тем, что рассматривал фотографии своей дочери Хлои, разложив их на бампере «Феррари Модена». Надо сказать, что женитьба на Наоко существенно успокоила Майкла, а рождение Хлои, по наблюдениям Паоло, кажется, окончательно его усмирило.
Пока оба брата восхищались последними портретами маленькой принцессы, к ним подошла Джинджер — рыжеволосая секретарша автосалона. Джинджер была замужней женщиной лет за тридцать, и при виде Хлои ее могучие груди (что не преминул заметить Паоло) начали взволнованно вздыматься в мерном, величественном движении.
— Просто потрясающий ребенок! — с восхищением сказала она.
И Майкл в ответ на это гордо улыбнулся, будучи уверен в абсолютной неотразимости своей дочери. Глаза Джинджер затуманились, и она пошла ставить чайник.
— Секретаршам нравится, если у босса есть дети, — сказал Майкл, когда братья остались одни.
Паоло с ним согласился.
— Это доказывает, — сказал он, — что энергетический потенциал босса высок, а орган в полном рабочем состоянии. В общем, что он — хороший хозяин и просто хороший человек.
— Да, — подтвердил Майкл. — От этого они просто дуреют, не правда ли?
Меган плохо помнила все подробности той вечеринки. Рассыпающийся викторианский дом обеспечил приют дюжине медиков-стажеров. В комнатах стоял сладковатый запах травки. Все гости, которых Меган прекрасно знала, изображали из себя людей лет на десять лет моложе, чем им было на самом деле. И эта ужасная музыка, то есть музыка, ей не знакомая.