– На выходе я заплачу за комнату, – говоришь ты ей.

Целуешь ее в щеку и выходишь из комнаты.

Глава 9

Флавия встает с кровати, ощущая неприятный вкус во рту; на ее щеках – следы от подушки. Она крепко проспала часа два, и ей приснился странный сон: она в образе одного из цифровых существ зашла в Плейграунд, где попросила в посольстве политического убежища, поскольку ей не хотелось возвращаться в Рио-Фугитиво; убежище ей предоставили, и она ощутила небывалую свободу.

Нетвердыми шагами она направляется в ванную комнату. Смотрится в зеркало: под глазами темные круги, белки глаз покраснели. Флавия чистит зубы.

И вдруг бессильно прислоняется к раковине: возвращается боль, и все ее усилия не поддаваться ей идут насмарку. Кого она хочет обмануть?

Флавия не может поверить, что Рафаэля больше нет. Но это так. И он уже не вернется в виде нового аватара, как это случается с теми, кто умирает в Плейграунде. После стольких дней борьбы ей не хватает сил именно сейчас. Как легко было бы пустить все на самотек и затеряться во времени и пространстве… Но нет.

Она не хочет плакать. Она не уронит ни единой слезинки. Она сделает так, чтобы человек, виновный в гибели Рафаэля, ответил за это. Она снова полна решимости продолжать свои атаки. Она еще не расквиталась с Кандинским. И придумала новый способ добраться до него.

В кухне дремлет Кланси. Слышны осторожные шаги Розы. С улицы доносятся чириканье воробьев, шум газонокосилки, в гараже заводит машину сосед. Тучи закрыли солнце, скоро пойдет дождь. Крестьяне будут счастливы: в этом году урожай уж точно не пострадает от засухи, как это случилось в прошлом. Сезон дождей начался раньше обычного. И если ливни начались уже в ноябре, то что будет с декабря по февраль?

Флавия наливает себе стакан апельсинового сока. Он кажется ей таким кислым, что щиплет язык. Цепочка муравьев показалась из дыры под мойкой и уже начинает атаковать раковину. Флавия спокойно наблюдает за ними.

Родители еще не пришли. Отец оставил на автоответчике сообщение: он в Тайной палате, пережидает уличные беспорядки. Флавия не хочет его видеть. Она сделала заявление в органы защиты детей; ей сказали, что она должна лично явиться туда; она кричала, что не выйдет из комнаты, пока они не примут соответствующие меры. Тогда ей посоветовали успокоиться и не нервничать. Что они понимают? Нет мотивов? Сказали, что пришлют своего инспектора. Не сообщили, в какой день его ждать, хотя она очень об этом просила. Они точно не знают. Записали ее адрес.

Флавия садится за компьютер. Кланси идет следом и садится у ее ног. Флавия решает осуществить задуманный план. Это не так-то просто, но лучше, чем ничего; не сидеть же ей сложа руки, ведь иногда бредовые идеи оказываются самыми действенными. Чем черт не шутит?

Она заходит в чаты, особо посещаемые хакерами Плейграунда. Убирает Вольфрама и создает Песталоцци, хакера из Сан-Августина, который ненавидит \"этих, из Сан-Игнасио\". Она пишет его гневную речь почти два часа в надежде, что кто-нибудь да попадется на эту удочку.

Вечером она создает Дрима Уивера, якобы хакера, окончившего Сан-Игнасио; он вступает с Песталоцци в спор и ругает \"Сопротивление\" на чем свет стоит. Флавии одной приходится вести эту беседу за двоих, стуча по клавишам. Это непросто, но у нее есть кое-какой опыт. Несколько хакеров периодически вмешиваются в дискуссию, но быстро из нее выходят – эта тема не вызывает у них эмоционального взрыва.

Флавия готова закруглиться: от бурной переписки за двоих у нее уже болят руки, как вдруг кто-то заходит в чат с нападками на Дрим Вивера в защиту Песталоцци. Он называет себя NSA 2002. Поддерживая эту \"тройную\" дискуссию, она пытается определить местонахождение компьютера NSA. Откуда он зашел в сеть?

Ответ ее удивляет: NSA 2002 пришел с компьютера Тайной палаты. Или он использует телнет, прикрываясь ТП для того, чтобы уйти от возможных преследователей. Но Флавия почти уверена, что этот человек зашел в сеть именно из Тайной палаты. Да и какой смысл использовать телнет для совершенно невинной болтовни об отношении к Сан-Игнасио.

Она безотчетно чувствует, что NSA 2002 – это именно Кандинский, легендарный герой \"Сопротивления\", человек, ответственный за смерть Рафаэля; и работает он именно в Тайной палате.

Глава 10

Рут идет следом за полицейским. Ступеньки настолько крутые, что она с трудом сохраняет равновесие, в коридорах пахнет мочой. Она останавливается передохнуть, и у ее ног стремительно проносится крыса.

– Вам повезло, – внезапно говорит полицейский.

– Почему? Я не делала ничего плохого.

– Или все сделали что-либо плохое, или никто не сделал ничего плохого. А я думаю, что все сделали. Но некоторые есть некоторые, а большинство – никто.

– Это что, скороговорка?

– Замолчите, черт возьми, и следуйте за мной.

Полицейский чихает. Рут молча идет следом, повторяя про себя \"Эулалия Васкес, Эулалия Васкес…\" Другое имя она уже забыла. Слышен стук капель по стенам и крыше. Должно быть, дождь – как нельзя кстати для гвоздик в саду.

Не переставая чихать, полицейский приводит ее в кабинет начальника, толстого потного мужчины лет пятидесяти. Сидя за столом красного дерева, он разговаривает по сотовому телефону (у него – серебристый \"Самсунг\"); на стене за его спиной висит национальный герб и портрет президента Монтенегро. Все кругом засижено мухами, включая папки с деловыми бумагами, которые лежат на крошечном столике у стены.

– Здравствуйте, здравствуйте, – Он выключает свой телефон и выпрямляется. – Нам только что сообщили что среди нас находится супруга высокопоставленного правительственного чиновника. Как такое могло произойти?

– Дело в том, что я хоте…

– Об этом даже говорить не следует, даже не отвечайте. Мы знаем, что случилось. Это ошибка.

– И большая ошибка, я бы сказала. Я здесь уже вторые сутки.

– Вы должны нас понять. Мы находимся в состоянии боевой готовности. Лучше сейчас принять меры предосторожности, чем потом раскаиваться в своих упущениях Уверен, вы нас поймете, а если нет, мы все равно легко уладим этот инцидент. Возможно, это была ошибка во избежание другой ошибки. Так. Мы приносим вам свои извинения. И немедленно выпустим вас.

– Мне остается только поблагодарить вас, сеньор…

– Фелипе Куэвас, к вашим услугам.

– Я хотела бы еще, чтобы мне вернули то, что забрали. – А, это совсем другое дело. Лучше сказать, наше дело.

И именно об этом мы хотели поговорить с вами. Нам сообщили, что вы совершили ошибку. И что ваша рукопись была изъята полицией. Нас просили принести вам извинения за то, что произошло.

Рут не думала, что ей скажут такое. Невозможно, чтобы документ не вернулся к ней. Иначе он будет направлен в ТП для анализа. Там откроется, что речь идет о политических преступлениях, которые совершались в стране не без помощи криптоаналитиков Тайной палаты.

Она сжимает руки и грызет ноготь указательного пальца правой руки. Васкес… Васкес… А имя? Она уже не помнит.

– Выйти без рукописи? – почти кричит она. – Для меня это равносильно тому, чтобы остаться здесь. Даже лучше, если я останусь здесь.

– Вы не можете здесь оставаться. Нам нужно место для тех, кого еще предстоит задержать. Целая куча арестованных. Сейчас такой хаос… Хуже, чем вчера.

Рут долго молчит. Она слышит жужжание какого-то насекомого и шум дождя за окном.

– Нет, – говорит она наконец, – нет, нет, нет, нет, нет…

– У нас мало времени. Капитан, дайте ей подписать бумаги и проводите до двери.

Взгляд Рут скользит по стенам, облупившимся от сырости, потрескавшейся плитке на полу, паутине, скопившейся на потолке… Муха садится ей на руку и ползет к локтю. Рут поворачивается и идет за капитаном. Механически делает все, что ей приказывают. Механически подписывает бумаги, проходит узкими коридорами, выходит на улицу… Капитан протягивает ей портфель и мобильник и уходит, не попрощавшись.

Рут идет босиком. Легкий ветерок ласкает ее тело. Солнце совсем скрылось за свинцовыми облаками, дождь переходит в ливень.

Когда она придет домой, то первым делом позвонит в больницу и узнает результаты своих анализов. Потом дождется прихода Мигеля. У них будет длинный разговор, или, возможно, короткий, или слова вообще не понадобятся…

Она постарается еще раз связаться с судьей Кардоной. Она не знает, что ему скажет. Шаги Рут становятся уверенней. На самом деле она не знает, что будет, когда она вернется домой. Если вернется.

Глава 11

Моя жизнь не кончится со смертью этого человека. Моя судьба – вечное существование в телах многих людей.

Я произношу эти слова в такой траурный, такой скорбный вечер. Я не способен умереть, а тело мое погибает… В окно я вижу небо, окрашенное в цвета заката. Лиловые сумерки. Зеленая трава. Колышется на ветру. Приглушенная лазурь в вышине…

Человек, выстреливший в меня, ушел… Моя грудь разворочена свинцом. Из ран сочится моя кровь… Простыни становятся липкими… Они и без того пропитаны моей слюной… Потом. Мочой. А теперь еще эта красная лужа…

Минуты проходят. Я знаю, что не умру. В конце концов эта моя жизнь иссякнет, но начнется другая. Возможно, я окажусь в Новой Зеландии или в Пакистане. Буду криптографом или криптоаналитиком… Снова буду раскрывать один код за другим…

Я стал. Я Альберт. Был им. Был многими. Уэттенхайн. Я не был Уэттенхайном.

Проходит примерно час, происходит смена караула. Охранник смуглый, с большими зубами. Обнаруживает меня. Встревоженным голосом звонит начальнику. Вызывает \"скорую\"… Я хотел бы сказать ему, чтобы он успокоился. Чтобы поверил в меня. Или в моего создателя. В нашего Создателя… Потому что это был сам Творец. Всего сущего. Или нет… Возможно, это он сделал меня порочным демиургом… Видимо, только так можно объяснить эту космическую шутку. Сделать меня вечным существом, вынужденным жить в бренных телах.

Вечным в бессмертном теле…

Мое дыхание легкое. Будто тело предпочитает отчаянию безмятежное спокойствие. Будто знает, чего ожидать. Или – не ожидать.

Два санитара бесцеремонно перекладывают меня на носилки… Для них я – просто очередное тело. Я покидаю свою комнату. Я буду скучать только по этому окну. Даже не по фотографиям. Которые уже очень скоро перестанут быть моими… Меня переносят в машину \"скорой помощи\". Наверное, я в последний раз проезжаю по улицам Рио-Фугитиво. По его мостам, под которыми находят приют нищие и умирающие собаки… И самоубийцы…

Да, это будет мой последний вид транспорта. Машины \"скорой помощи\" очень часто перевозят меня в таком состоянии. Службы безопасности этого государства тоже любят их использовать… Перевозить в них военных… Этакий невинный символ государственного произвола.

И я стою за некоторыми преступлениями. Расшифровывая… Или изобретая код. Чтобы погибли те, кто должен погибнуть…

Я электрический муравей. Моя сущность не имеет морали. Иногда. Как сейчас. Я возрождаюсь в людях подлых. Иногда – в тех, кто борется со злом. Или это одно и то же?

Например. Я был. Мариан Режевски. Криптоаналитик, который помог разобраться в сложном механизме \"Энигмы\". Могущественной шифровальной машины нацистов.

С появлением \"Энигмы\"… Бумага и карандаш остались в прошлом. И технологии взяли на себя труд шифровки информации. Появилась возможность механизировать отправку секретных сообщений. \"Энигма\" была похожа на портативную печатную машинку… Нажималась какая-либо буква на клавиатуре… С помощью кабелей клавиши были соединены с несколькими крутящимися дисками, которые смешивали буквы в беспорядке. Таким образом, одна буква превращалась в другую. Одна фраза – в другую. От дисков кабели шли к табло с маленькими лампочками… Каждая из них обозначала одну букву. Загорающиеся лампочки и были зашифрованными буквами, составляющими секретное сообщение.

Но это еще не все.

Каждый раз во время шифровки той или иной буквы вращающийся диск единовременно совершал двадцать шесть оборотов. На каждой из машин было по три таких диска. 26 х 26 х 26… В общей сложности насчитывалось 17 576 опций. И я еще не говорю о рефлекторе… И о круговой комбинации… Которые еще больше усложняли дело…

Машина была изобретена немцем Артуром Шербиусом[35] в 1918 году… Массовое ее производство началось в 1925-м. Еще через год ее уже использовали в немецкой армии. Им удалось купить 30 тысяч машин \"Энигма\". Когда началась Вторая мировая война. Ни одна из стран не могла сравниться с Германией по безопасности систем связи… С \"Энигмой\". У нацистов было громадное преимущество перед остальными. Но они потеряли его из-за многих людей. Особенно из-за Режевски…

И из-за англичанина Алана Тьюринга…

Тогда я был одновременно двумя этими людьми. Я помог победить фашистов.

Я был Режевски. Родился в Бромберге… Городе, который стал польским владением после Первой мировой войны. И стал называться Быдгощ… Я изучал математику в университете. Был робок. Носил очки с толстыми стеклами. Начал заниматься статистикой, так как работал в страховой компании… В 1929 году получил предложение занять должность ассистента преподавателя в университете в Познани… В ста километрах от Быдгоша. И там я нашел свое истинное призвание. Человек из бюро шифров, член польского правительства, читал курс криптографии, на который пригласили и меня. Познань была выбрана из-за того, что до 1918 года принадлежала Германии… Большинство математиков говорили по-немецки. Он собирался подготовить именно молодых ученых… Научить их сложнейшему искусству раскрытия кодов немецкой армии. До того времени лучшими криптоаналитиками считались те, кто работал непосредственно с языком. С появлением \"Энигмы\" все изменилось. Он подумал, что математики лучше справятся с этой задачей… И попал в яблочко… По крайней мере в отношении меня.

Санитары считают меня мертвым. Как это делали многие другие уже много раз. Машина то движется, то останавливается. То движется, то останавливается… Водителю приходится выйти из машины и поговорить с людьми, которые до сих пор перекрывают улицы. Я слышу обрывки фраз… Пожалуйста… Дайте нам проехать… Там умирающий старик. Те просят денег. Некоторые заглядывают в машину. Видят меня, лежащего на носилках. С открытым ртом…

Электрический муравей, который кажется выключенным.

Мы продолжаем свой путь.

Чтобы победить \"Энигму\". Я основывался на том факте, что слабость любой криптографической системы заключается в повторениях… Повторение \"Энигмы\" в самом ее начале… В ключе сообщений, состоящем из трех дважды повторяющихся букв, что сделано из соображений безопасности. Этот ключ определял позицию вращающихся дисков. Ее последовательность… И так далее… Это ключ был в Книге кодов вооруженных сил. Кодификатор указывал на используемый вариант ключа. Человек, получающий сообщение, читал ключ и настраивал свою машину на волну приходящего сигнала… Таким образом закодированный текст расшифровывался автоматически.

И мне пришла в голову догадка… Если шесть первых букв сообщения являются ключом… Той самой группой трех букв, повторяющихся дважды. Скажем, DMQAJT. Тогда: первая и четвертая буквы, вторая и пятая, третья и шестая. Являются одинаковыми. Зашифрованные путем различных перестановок…

Если кто-то получал достаточное количество сообщений каждый день. Он мог получать большое количество информации с помощью первых шести замен. В нашем распоряжении находилось по крайней мере сто сообщений в день. И мы постепенно научились распознавать их ежедневный код. Ключевой сигнал… На это у нас ушел год. Но после этого немецкая система шифрованной связи стала для нас совершенно прозрачной. В тридцатые годы мы уже с успехом принимали шифры \"Энигмы\".

И наши достижения нельзя было недооценить. Недооценить то, что сделал я.

Мы даже сконструировали одну машину… Названную \"Бомбой\".[36] Способную менее чем за два часа распознать все возможные исходные коды \"Энигмы\". Даже выдать текущий код… Все закончилось в декабре 1938-го… Когда немцы решили усовершенствовать свою машину… И добавили еще два вращающихся диска. Что сделало декодировку практически невозможной. Первого сентября 1939 года. Гитлеровцы вторглись на территорию Польши. Началась война. И я ничего не мог поделать. Как раз тогда, когда во мне больше всего нуждались…

Мы вновь останавливаемся. Открывают дверь. Свет бьет мне в глаза. Я чувствую его своей сетчаткой… Мы приехали в больницу… Санитары берут носилки. Вносят в реанимационный зал. Я должен бы сказать им, что в моем случае ни о какой реанимации не может быть и речи. Случится то, что должно случиться.

Возможно, я уйду. Или нет.

В сущности, это одно и то же…

Может быть, это и есть мой приговор.

Кауфбойрен. Розенхейм. Имена возвращаются.

Ребенок… Где я был ребенком? Образы деревни. И ребенка. Но я не знаю, моя ли это деревня. И я ли являюсь этим ребенком.

Я был Алан Матисон Тьюринг. Родился в 1912 году. В Лондоне. В 1926-м начал посещать Шербон. В Дорсете. Я был робким подростком… Меня занимала только наука. Пока я не познакомился с Кристофером Моркомом… Которого также интересовала наука. Четыре года мы были друзьями… Несчастье пришло в 1930-м… Кристофер умер от туберкулеза… Я никогда не пытался разобраться в своих чувствах к нему. Никогда не осмелился бы открыться ему. Он был. Единственным человеком. Которого я любил. В. Своей. Жизни.

Я решил посвятить себя научной работе. В свое время Кристофер выиграл грант на обучение в Кембридже. Я тоже хотел сделать это. Чтобы в память о нем добиться того, чего он не успел достичь сам. Я сделал это в 1931-м. Поставил на свой стол его фотографию. И сосредоточился на занятиях… Через четыре года была готова докторская диссертация… Два года учился в Принстоне. В 1937 году опубликовал свою самую важную научную работу по математической логике. \"О вычислимых числах\".[37] В ней. Я описывал воображаемую машину, чья функция состоит в действиях, предваряющих умножение. Или сложение. Или вычитание. Или деление. Некая \"Машина Тьюринга\" для частного использования… Потом я изобрел \"Универсальную машину Тьюринга\"… Способную объединить действие двух машин…

Из них были созданы первые компьютеры… Когда появились соответствующие технологии. Я не случайно хотел найти алгоритмы функционирования нашего мозга. Логические шаги, с помощью которых можно было бы объяснить суть мыслей… Порядок, скрывающийся за беспорядочностью сумбурных размышлений…

Каждый из нас. Своего рода. Универсальная машина Тьюринга. Весь мир устроен по образцу универсальной машины Тьюринга. Существует алгоритм, которому подчиняются все события, происходящие во Вселенной. Возможно, речь идет о каком-либо коде. Все шаги. От самых элементарных до наиболее сложных. Это подтвердится. Однажды появятся соответствующие технологии. Могут пройти годы. Десятилетия. Века. Единственное, что сейчас важно, это то, что я… Истекающий кровью в больничной палате. Буду существовать.

В 1939 году меня пригласили на должность криптоаналитика в Правительственную школу криптологии. Сорок миль к северу от Лондона. В аристократическом особняке Блетчли. Там находился командный пункт правительственной сети перехвата и дешифровки секретных сообщений, где работали десять тысяч человек. Мы были наследниками тех, кто работал в зале № 40 времен Первой мировой войны. Первые месяцы в Блетчли… Я работал против \"Энигмы\"… Основываясь на открытиях Режевски… Но я должен был найти какую-то альтернативу.

Война очень усложнила ситуацию. \"Энигма\" уже насчитывала восемь вращающихся дисков. И в мае 1940-го. Исчезли те самые шесть букв ключа для сообщений… Немцы придумали другой способ передачи ключа, \"Бомбы\", сконструированные мной для того, чтобы противостоять \"Энигме\", были намного сложнее тех, что придумал Режевски. Я закончил первый чертеж в начале 1940-го… Первая машина прибыла в Блетчли в марте того же года… И была названа \"Виктория\". Она обладала способностью за короткое время сканировать неограниченное количество сигналов, перехватываемых задень… В поиске слов, наиболее часто используемых военными. Типа \"Oberkommando\"… \"Главная команда\"… А далее принимались за дело дешифраторы.

Идея состояла в том, что в \"Энигме\"… Ни одна буква не записывалась той же самой буквой. Так, если в шифровке появлялась О, становилось ясно, что слово \"Oberkommando\" с нее не начинается. И вот такие слова шифровок, которые всячески пытались скрыть, и были целью моей \"Бомбы\". Она распознавала такие слова и выдавала бесчисленное множество их вариантов. И если открывалась нужная комбинация букв… \"Бомба\" могла распознать ежедневный ключевой код для данного сигнала…

Это. Действительно была. Предшественница компьютера. Сначала… На распознание ключа уходила неделя. \"Бомбы\" нового поколения тратили на это не менее часа В 1943 году использовалось семьдесят \"Бомб\". Благодаря им… Уже в первый год войны… Англия могла читать секретные сообщения немецкой армии… Благодаря им… Черчилль узнал о намерении Гитлера завоевать Англию. И приготовился к ее защите…

Одна из основных причин поражения нацистов. Зависит. От раскрытия кода \"Энигмы\".

В комнате стоит шум голосов… Я не понимаю, что они говорят обо мне. Они ставят мне капельницу, анестетик наполняет мое тело… Свет гаснет…

На ум приходит неясный образ Мигеля Саэнса в первые дни его работы в Тайной палате. Склонившегося над письменным столом.

На меня произвел впечатление человек, столь преданный своему делу. Обращающий так мало внимания на окружающее. Он казался настоящей \"Универсальной машиной Тьюринга\"… Такой логичной… Такой действенной… И тогда мне вздумалось окрестить его Тьюрингом.

Он всегда считал, что это прозвище дано ему за выдающийся талант криптоаналитика.

Но причина была не в этом.

Глава 12

Рамирес-Грэм готовит сандвич на кухне, когда звонит телефон. Это Флавия, голос у нее взволнованный. Она говорит, что Кандинский действует из здания Тайной палаты.

Один из моих ребят? Надо же. Да, скорее всего… Подозреваемым может оказаться даже он сам, Рамирес-Грэм. Почему нет? В ФБР его учили, что человек не должен доверять никому, даже себе.

– Ты уверена, что не ошиблась?

– Ошибка может произойти всегда. Но вы, кажется, просили моей помощи, не так ли? Возможно, если мы поторопимся, то сможем поймать его. Я постараюсь удержать его в чате. Правда, есть вероятность, что он использует телнет, но попытка – не пытка.

– И все-таки: ты уверена? Я не могу вызывать полицию по ложной тревоге.

– Она станет такой, если мы еще поговорим. И я ни в чем не уверена. Я сделала то, что вы просили, а вы занимаетесь ерундой. Один ложный вызов – еще не конец света. Поторопитесь.

Рамирес-Грэм разъединяется с ней и звонит инспектору Морейрасу. Просит его оцепить Тайную палату и перекрыть все входы и выходы для кого бы то ни было.

– Был такой сложный день, и, кажется, ему нет конца. Вы отдаете себе отчет в том, о чем просите?

– Это важно. Пожалуйста, окажите мне услугу. Позже я все объясню.

Морейрас бормочет что-то себе под нос и вешает трубку. Рамирес-Грэм доделывает свой сандвич с яйцом. Он добрался до своей квартиры всего час назад: забастовка распространилась на весь Энклаве, и он не мог уйти с работы, пока полиция не разблокировала соседние улицы. Он надеется, что теперь дело подходит к концу. Его уже не волнует девушка, давшая ему ключ к решению проблемы; он хочет только побыстрее покончить с Кандинским и вернуться в Джорджтаун.

Выйдя на улицу, Рамирес-Грэм вдыхает свежий после дождя воздух. Внезапно ему приходит мысль, что он похож на актера, который играет в каком-то давно забытом фильме. Он не помнит, что это за фильм, но тем не менее: преступник, задержанный на одном из этажей здания, шеф полиции, выкрикивающий приказы по рации и он сам, решительными шагами направляющийся (или поднимающийся в лифте) к месту последней схватки. Наконец-то он встретится с Кандинским лицом к лицу. Конечно, если права Флавия.

Из своей машины Рамирес-Грэм еще раз говорит с Морейрасом и Флавией. Первый сообщает, что здание ТП оцеплено, и он сам уже выехал на место.

– Мы попросили всех спуститься в центральный зал. Но кто-то этого не сделал и спрятался в одном из двух кабинетов последнего этажа.

Там находятся офисы Центрального комитета… Кто-то из его окружения? Сантана, Баэс, Иванович?… Как я мог в них так ошибиться?

Флавия сообщает, что Кандинский еще в чате.

– Ты задержишь его там еще минут на пятнадцать? – просит Рамирес-Грэм.

– Меня что-то беспокоит, даже не знаю… Казалось, все сложно, и вдруг так просто решается…

– Даже великие преступники совершают глупейшие ошибки.

– Все равно это разочаровывает.

Улицы вокруг Тайной палаты еще темнее, чем обычно, будто владельцы домов решили избежать лишних расходов на свет; либо \"Глобалюкс\" в очередной раз вынудил их сделать это, внезапно прекратив подачу электроэнергии. Группа солдат залезает в грузовик; по радио говорят, что правительство пришло к соглашению с Коалицией и приказало отменить военное положение в городе.

Здание Тайной палаты тоже погружено во мрак. Рамирес-Грэм заходит внутрь и останавливается, ослепленный дрожащим светом фонариков. Морейрас и трое полицейских ожидают его, стоя прямо под гербом Тайной палаты: человек, склонившийся над письменным столом, и кондор, сжимающий в когтях ленту с надписью азбукой Морзе.

– Мои ребята берут показания. У всех, кроме тех, кто остался на последнем этаже.

– Не хватает кого-то конкретно?

– Отсутствуют многие. Когда вы позвонили, некоторые сотрудники уже разошлись по домам, так что мы не можем сказать, кто находится наверху. Понимаете? Вам хорошо знакомо расположение залов на всех этажах. Не на лифте, это опасно.

Морейрас тучен, у него двойной подбородок, но в его лице есть что-то очень приятное, какое-то блаженное выражение, которое так не вяжется с его крупной фигурой. Или, думает Рамирес-Грэм, именно благодаря своей кажущейся доброте Морейрас принимает решения вроде того, что принял сейчас.

– Он уже знает, что мы здесь?

Рамирес-Грэм смотрит на человека, изображенного на гербе, и почему-то вспоминает Мигеля Саэнса. Он видел его сегодня вечером, когда тот пришел в его кабинете заявлением об отставке. Рамирес-Грэм подписал заявление и, прощаясь, впервые назвал Саэнса Тьюрингом, похлопал его по плечу, пошутил, проводил до лифта. Из-за уличных беспорядков Тьюринг не мог уйти сразу. Видели, как он слонялся по коридорам здания; он держал в руках коробку со своими личными вещами; останавливался то около стены, то возле окна, внимательно вглядываясь в них, словно пытаясь прочесть еще какое-то секретное сообщение.

– Я уверен, что да, – отвечает тем временем Морейрас. – На последнем этаже нет света. Мои люди стоят у каждой двери, но в темноте они почти бессильны.

– Это можно уладить. Для экстренных случаев у нас есть генератор. Я прикажу, чтобы включили свет.

Он уже не вспоминает о пустых колыбельках и разбросанных по комнате игрушках. Случилось то, что случилось. Сейчас он думает только о Светлане, ее черных кудряшках, маленькой фигурке в полумраке комнаты Ему страшно. Он не хотел бы подниматься на последний этаж, где его может подкарауливать пуля. Он не желает больше играть со своей судьбой, надеется снова увидеться со Светланой, сказать, как он скучал, и попросить прошения за все. Возможно ли это? Какими бы словами и жестами, каким бы ледяным холодом она его ни встретила, он сделает то, что должен сделать, – и будь что будет.

Да, это верно. И я не могу без нее.

Они поднимаются по лестнице, освещенной желтоватым светом прожектора. Рамирес-Грэм идет позади всех; он вообще предпочел бы остаться внизу и предоставить все людям из АНБ, но он начальник Тайной палаты и должен показывать пример храбрости. И он хочет посмотреть предателю в лицо. Неужели это действительно кто-то из его окружения? В темноте с каждым шагом все явственней вырисовывается перед ним лицо Светланы. Он не должен быть таким пессимистом.

Они приходят на последний этаж. Свет уже зажжен. Морейрас шепчет, чтобы Рамирес-Грэм не двигался и предоставил действовать ему.

– Какого черта вы просили меня следовать за вами, а теперь запрещаете участвовать в деле? – произносит Рамирес-Грэм совершенно неожиданно для себя.

Морейрас осведомляется о готовности своих людей. Они подтверждают ее легкими движениями головы; так, будто они не совсем уверены в своей собственной боеготовности, будто им задали риторический вопрос, который предполагает такой же риторический ответ.

Морейрас открывает дверь ударом ноги и укрывается за столом справа. Другие полицейские, входя в зал следом за ним, направляются одни направо – к Морейрасу, – другие налево. Да, говорит себе Рамирес-Грэм, это реальность; я ничего не выдумываю, не снимаюсь в фильме. И все-таки никто не убедит меня, что все это происходит на самом деле. Наверное, это мог бы сделать выстрел куда-нибудь в плечо… Боль – вот это действительно реально.

Проходит несколько минут в полной тишине. Затем Морейрас предлагает тому, кто прячется, выйти из своего укрытия. Никакого ответа.

Он снова кричит, давая последний шанс. Снова никто не отвечает. Полицейский идет по коридору, держа револьвер в вытянутых руках, поворачивает ствол то в одну сторону, то в другую. Его люди идут следом. Морейрас не проходит и двадцати метров, как раздается звук бьющегося стекла и целая очередь выстрелов; Рамирес-Грэм падает на пол, он не знает, с какой стороны стреляют. Поднявшись, он замечает движение в коридоре. Морейрас лежит на полу, его лицо залито кровью; один из полицейских склонился над ним, другой – прикрывает, третий продвигается вперед, продолжая стрелять.

Вскоре Рамирес-Грэм слышит крик и шум от падения еще одного тела. С того места, где он находится, нельзя различить, кто это. Полицейский предупреждает его, что это тот человек, что стрелял в Морейраса. Рамирес-Грэм вскакивает и выбегает в коридор: полицейский, пытавшийся помочь своему начальнику, смотрит на него с отчаянием.

– Он уже не дышит! – восклицает он и снова бросается к телу Морейраса.

Тот полицейский, что стрелял, знаками показывает, что опасность миновала. Вдвоем с Рамиресом-Грэмом они приближаются к телу, распростертому в глубине коридора.

Рамиресу-Грэму даже не нужно внимательно вглядываться, чтобы понять, что Кандинским оказался Баэс. Это конец карьеры Рамиреса-Грэма в Рио-Фугитиво.

И вот теперь ему кажется, что Флавия была права. Финал истории разочаровал. Остается лишь думать, что этой ночью им удалось поймать Кандинского только потому, что он сам этого хотел.

Глава 13

Судья Кардона наблюдает за охранниками коттеджного поселка, сидящими в металлической будке; их силуэты видны через пробитое (возможно, пулями) стекло. Неудивительно: в наше время все крутятся в водовороте насилия и жестокости, подчиняясь воле случая. Как там говорилось в романе, который я читал в студенческие годы: \"Я поставил на кон сердце, а выиграл жестокость\". Примерно так или что-то в этом роде. Один из охранников читает газету; он поднимает взгляд, и Кардона понимает, что у него косоглазие. Другой смотрит новости по телевизору. Кардона знает весь этот сценарий: они попросят его удостоверение личности и позвонят в дом для подтверждения того, что его ожидают. И миновать их никак нельзя. Лучше повернуться, уйти и сесть на остановке общественного транспорта в нескольких метрах отсюда. Там, на закате, обдуваемый влажным после дождя ветром, он выкурит сигарету и вспомнит свою двоюродную сестру; или, возможно, свой фантасмагорический уход из Огненного дворца. Скамейка на остановке пуста. Кардона садится, поставив кейс на колени, и внезапно его одолевает страшная усталость. Болят швы, гудят ноги. Его раздражают мокрая одежда и этот скрип кожаных туфель. Он трогает пятна на щеках – увеличатся ли они еще? Обычно они не очень заметны, но, когда он нервничает, превращаются в настоящие острова, грозящие перерасти в архипелаги.

Сейчас ему хотелось бы принять УБП, чтобы забыться и дать отдых своему телу. Мирта не могла бы им гордиться. И никто не мог бы, даже он сам. УБП – это то, что дает мне избавление и освобождение, но и является проявлением смертельной распущенности, непоправимой ошибкой, дурной привычкой, в конце концов… Сейчас я делаю все это для того, чтобы вновь спокойно смотреть в зеркало, но уже знаю, что ничто не может спасти меня, в кого бы я ни выстрелил. Ни одно зеркало не стоит этого. Однако если выбирать, делать это или нет, то лучше первое. Я должен где-то укрыться, так лучше всего. Кардоне кажется, что он слышит ток крови в своих артериях. Что напоминает звук, производимый нашей кровью? Неконтролируемый поток воды? Или спокойную реку? Видимо, внешне я кажусь ручейком, в то время как внутри меня захлестывает настоящее бурное наводнение. Нет, дальше так сидеть невозможно; он направляется к кабинке охранников. Косой замечает его приближение и приоткрывает окошко. Другой по-прежнему поглощен телевизором.

– Добрый вечер, чем могу помочь?

– Я ищу Рут Саэнс. У меня была встреча с ней. Я судья Густаво Кардона.

– Позвольте ваше удостоверение.

Судья открывает бумажник и протягивает документы. Охранник смотрит на фотографию, потом пристально вглядывается в лицо Кардоны.

Мне знакомо ваше лицо.

– Мне тоже. Я все еще узнаю его по утрам.

– Я говорю серьезно.

– Я тоже. Несколько лет назад я занимал пост министра юстиции.

– При предыдущем правительстве?

– При нынешнем. Только недолго. Если быть точным, четыре месяца. Вы знаете, как это бывает. Мы приходили и уходили, как карты в колоде.

– Извините, моя память оставляет желать лучшего. Я не видел сеньору со вчерашнего дня. Из-за манифестаций эти дни были такими беспокойными. Но теперь, кажется, все пришли к соглашению.

– Вот и я говорю. Все из-за этого проклятого перекрывания улиц. Когда же это кончится? Можно подумать, они когда-нибудь начнут прислушиваться к народу. А ее супруг?

– Дон Мигель? Его я тоже не видел со вчерашнего дня. Обычно он приходит около семи. Посмотрим, как будет сегодня. Ведь уже как раз семь часов? В любом случае я позвоню. Их дочь должна быть дома. Это правительство – слабое, и в любой момент его свергнут. Вы не слышали последние известия? Было совещание кабинета министров и представителей \"Глобалюкса\". Кажется, контракт будет расторгнут. – Охранник поднимает телефонную трубку и набирает несколько цифр. Кардона смотрит по сторонам и переминается с ноги на ногу, стараясь скрыть свое нервное напряжение. Он старается сосредоточиться на том, что показывают по телевизору: встреча журналистов с молодежью на главной площади. Какой оценки заслуживает отставка префекта? Имеет ли это отношение к \"Глобалюксу\"? Как насчет решения корпорации покинуть рынок страны и требования возместить миллионный ущерб? Люди говорят о полном народном триумфе, достигнутом путем создания Коалиции. Иллюзии. Два дня забастовки, десяток смертей. Один шаг вперед. Двадцать назад. Народ ничего не добился и продолжает сидеть без света. Однако теперь совершенно понятно, что Монтенегро потерял доверие, обезумел и может быть свергнут в один миг. Вопрос лишь в том, отважится ли на такой шаг вице-президент. Ведь, кроме него, этого не сделает никто. А разброд тем временем усиливается, и страна катится в пропасть.

– Их дочь говорит, чтобы вы проходили. Родителей нет дома, но вы можете подождать, – говорит охранник и открывает дверь.

Кардона благодарно кивает головой. Останавливается:

– Вы должны проверить мой чемоданчик?

– Не беспокойтесь, не нужно. Вторая аллея, четвертый дом справа.

Судья Кардона шагает по мощенной камнем главной улице поселка. Все дома – как справа, так и слева – абсолютные близнецы, от изображения камина на крыше до цвета стен и изгибов дорожек к гаражам. Отличаются детали: ухоженные или не очень садики да желтоватый или голубоватый свет, который льется из окон второго этажа. Кардона содрогается, представив, что будет, если он ошибется домом. Вторая аллея. Дома №№ 1, 2, 3 4. Он останавливается. Звонит в дверь. Дочь Рут открывает дверь и пропускает его. Она босая, на ней серая майка с желтым рисунком; кем она себя воображает, с такими лохмами? Внебрачной дочерью Боба Марли? Поспешное замечание:

– Добрый вечер. Проходите, проходите. По правде говоря, я не знаю, где мама. Папа позвонил и сказал что придет немного позже. Посидите у него; если хотите чего-нибудь выпить, то в холодильнике есть пиво и лимонад, а я, с вашего разрешения, должна вернуться к себе.

– Вы так торопитесь, – говорит Кардона, скользя взглядом по фигуре девушки, – можно узнать, что же это за срочное дело?

– Извините, но, если даже я расскажу, вы не поверите.

– Но вы можете попытаться.

– Это нечто очень секретное.

– Я клянусь, что никому не расскажу об этом. Могила.

Флавия будто раздумывает. Гордо надувает губы. \"Какая молоденькая, – думает Кардона, – совсем не умеет сдерживаться. А ей так хочется рассказать. Какое разочарование, что нужно поддерживать образ\". Флавия поворачивается и быстро поднимается по лестнице. Кардона остается один, спрашивая себя, происходил ли их разговор на самом деле. Направляется в кухню, открывает холодильник и наливает себе стакан газировки. Она горчит. Он выпивает этот стакан и наливает еще один. Садится за стол, оглядывает домашнюю утварь: вдоль стены выстроились баночки со специями – чеснок, орегано, тмин, мята; рядом – банка с оливковым маслом; на мозаичном полу пятна от кофе; на столе недопитый стакан со спиртным… Тьюринг, такой спокойный человек, повинный в стольких смертях, завтракает здесь, наливает себе кофе и солит яичницу воскресным утром. Ах, я все еще способен сочувствовать – что ж, сейчас как раз подходящий момент для избавления от этого чувства. Кардона спрашивает себя, кто придет первым. Достает из чемоданчика револьвер, кладет его в правый карман своего плаща. Следит за неторопливым движением стрелки настенных часов.

Меньше чем через полчаса парадная дверь открывается и Мигель Саэнс робко заходит в свой дом. Сидя в кухне, судья Кардона наблюдает за этим человеком, которому неудобно везде, где бы он ни находился. Очки в массивной оправе, мятый плащ, черные кожаные ботинки; сейчас Кардона не в состоянии судить его со всей строгостью, но его удивляет патетический и какой-то поверженный вид Саэнса. Действительно ли этот человек способен, хотя бы косвенно, быть виновным в смерти его двоюродной сестры и многих других? Он ожидал увидеть человека более уверенного в себе, чей талант сразу бросался бы в глаза. Кардона встает из-за стола и опирается о косяк двери, отделяющей кухню от прихожей. Саэнс поднимает глаза и встречается с ним взглядом.

– Кто… Кто вы?

– Судья Густаво Кардона. Добрый вечер, Тьюринг.

– Что вы здесь делаете? Кто вас впустил?

– Ваша дочь.

– С ней все в порядке?!

– Более чем.

– Я вас не знаю. Вы ждете мою жену?

– Я жду вас. И только вас.

– Что-то важное?

– Вы даже не представляете насколько.

Глава 14

В результате ты не пошел ни домой, ни в церковь: что-то, возможно, сила привычки, потянуло тебя в Тайную палату. Ты говорил себе, что идешь туда для того, чтобы подать в отставку, но это был всего лишь предлог. Ты хотел попрощаться со зданием, в котором прошла половина твоей жизни. Машину пришлось оставить, не доехав нескольких сотен метров до здания. За несколько монет демонстранты разрешили тебе пройти. У здания солдат не было, возможно, основная их масса находилась на плошали и на мостах. Конечно, нет смысла ставить солдата на каждом углу, но все-таки непонятно их отсутствие у здания, которое представляет собой стратегический центр национальной безопасности. Надо было посмотреть по сотовому новости и разобраться в том, что происходит.

Уже в лифте ОТИС, в котором путешествовал столько раз, ты чувствуешь, как тебя охватывает меланхолия. Вот как все закончилось: не внезапным взрывом, а лишь горьким сожалением. Ты спускаешься в глубь земли, в страну мертвых. Ты едешь в Архив и уже сам являешься его частью.

Ты протираешь свой письменный стол, собираешь в картонную коробку личные вещи. Стираешь всю информацию из своего компьютера, закрываешь электронный почтовый ящик. Совершаешь прощальную прогулку по коридорам Архива. На какой из этих полок будет храниться твое личное дело? Или они постепенно разберут весь этот этаж, и все, чем ты был и что сделал, займет всего несколько килобайтов информации в компьютере? Такова твоя судьба: кодом ты был, кодом ты станешь.

Ты мочишься (всего несколько капель) в углу коридора. Уже нет смысла пользоваться своим стаканчиком из \"Макдоналдса\". Тебя снимут на камеру? Не важно.

Ты подаешь Рамиресу-Грэму заявление об уходе. Надеешься услышать от него какие-то теплые слова – возможно, он не такой уж плохой человек, и единственная его проблема в том, что пост Альберта ему не по силам? Это не его вина. Любой бы много потерял в сравнении с этим великим творцом.

Полицейские не дают тебе выйти. Один из них говорит, что получен приказ, предписывающий всему персоналу Тайной палаты оставаться в здании до следующего объявления: ситуация, которую еще в четверг ночью полностью контролировали военные, заметно ухудшилась. На главной площади – беспорядки.

Это сообщение тебя не беспокоит. Идет дождь, и лучше переждать его под крышей. Ты веришь, что власти наведут порядок. А у тебя будет время попрощаться со зданием.

Это была неторопливая прогулка; ты заходил во все залы, говоря \"прощай\" этим стенам, которые помнят столько исторических событий и всех тех, кто здесь работал. Ты знал, что какая-то частичка тебя навсегда останется здесь.



Когда ты выходил из здания, на соседних улицах не было света. До освещенных улиц пришлось пройти несколько сотен метров. Фонари, мигая, словно посылали кому-то невидимому сигналы азбукой Морзе; не стоит беспокоиться – мир говорит, не переставая, и твоя задача – слушать его и стараться понять. Время от времени смысл очевиден; но чаще Вселенная посылает совершенно бредовые сигналы.

Звонит твой мобильный телефон: видеосообщение Сантаны извещает об экстренной ситуации в Тайной палате. Он просит всех, кто находится в здании, не сопротивляться сотрудникам АНБ и оказывать им всяческое содействие. Просит всех собраться в центральном зале. Ты не понимаешь, что происходит: ты ушел из здания сорок пять минут назад. Пытаешься убедить себя: ты больше там не работаешь.

Ты открываешь сообщение Рут, не замеченное раньше: она срочно хочет поговорить с тобой. Она провела прошлую ночь и весь день в полицейском участке. Только что ее освободили, она бродит по городу и придет домой поздно. Ты думаешь о том, что Флавия оставалась одна всю ночь. Только бы ничего не случилось.

Ты звонишь Рут. Бедная, как она удивится, когда узнает, что ты уходишь из дома. Когда ты предложишь пожить отдельно или даже развестись. Ты пообещал Карле что потребуешь развода. Быть может, лучше просто пожить какое-то время порознь, посмотреть, как будут складываться отношения с Карлой, а уже потом решаться на такую серьезную процедуру, как развод. Нужно признать: вас с Рут многое объединяет; годы не проходят бесследно.

Ты слышишь ее голос и понимаешь, что некоторые темы можно обсуждать только при личной встрече. Говоришь, что сожалеешь о том, что с ней случилось, и скоро придешь домой. Сообщаешь о своем увольнении из Тайной палаты; она удивлена, хочет знать подробности. Потом, потом.

– Лучше, – говоришь ты, – я попрошу тебя об одолжении. Ты сильна в истории, говорят ли тебе что-нибудь названия городов: Кауфбойрен и Розенхейм?

– В Кауфбойрене находился один из главных разведывательных центров времен Второй мировой войны. А Розенхейм… я почти уверена, что там союзники держали пленных сотрудников службы разведки, и среди них было несколько криптоаналитиков. Позже я скажу тебе точно. А что…

Ах, Рут… Это дает ответ на все вопросы. Ты удивишься… Мало-помалу ты начинаешь разбираться в биографии Альберта.

– Еще вопрос. Говорит тебе что-нибудь имя \"Уэттенхайн\"?

– Произнеси по буквам.

Ты произносишь.

– Эрик Уэттенхайн, – недолго думая, говорит Рут, – с двумя \"Т\". Нацисты давали криптоаналитикам вымышленные имена и отправляли работать на американское или английское правительства. Уэттенхайн был одним из таких, причем наиболее известных: не было ни одного мало-мальски важного открытия в немецкой криптоаналитике, к которому он не приложил бы руку. Он был послан с секретной миссией в США, где и работал во время холодной войны.

Военный преступник, работающий на правительство… Американцы обычно такие прагматичные… Кто бы мог подумать?

– Ты думаешь, Альберт мог быть Уэттенхайном?

– Возраст не соответствует. Возможно, его сыном. Мог бы спросить о моем самочувствии.

Рут кладет трубку. Ты представляешь историю. Историю Альберта, молодого немецкого криптоаналитика, который работал в Кауфбойрене и после прихода союзников был задержан и отправлен в научный центр Розенхейма. Блестящий криптоаналитик, чьим учителем был человек по имени Уэттенхайн. Когда ему предложили свободу в обмен на смену личности и сотрудничество с североамериканским правительством, он согласился при условии, что молодому Альберту будет сделано аналогичное предложение. Альберт получил новое имя, сделал карьеру в ФБР во времена холодной войны, а в семидесятых был направлен в Боливию. Когда ты в последний раз приходил к нему, он намекнул тебе на свою связь с Уэттенхайном…

Слухи подтвердились. Альберт действительно был нацистом, но не беглым. Он был агентом ФБР. Возможно, в бреду он не случайно упоминал имена известных криптографов и криптоаналитиков, но всегда избегал касаться периода с 1945 по 1976 год, когда он был подпольным путем переправлен в США, а после – в Боливию. Это время его работы в ФБР. Возможно, немец Альберт, чтобы осуществить свои планы в Соединенных Штатах, во вражеской стране, должен был утаивать сведения о своей жизни до 1945 года. Сейчас же, в предсмертном бреду в его памяти всплыли годы, когда он предавал свою родину. Создание Тайной палаты в Боливии освободило его от необходимости работать в США.

Возможно, ты никогда не узнаешь правды. Но тебе достаточно знания факта великой преемственности в криптоаналитике, идущей от Уэттенхайна к Альберту, а от Альберта – к тебе.

У тротуара останавливается джип одного из твоих соседей. Он предлагает довезти тебя до дома. В машине идет разговор о том, что правительство, которое не сумело вовремя разрешить возникший конфликт, теперь потеряло контроль над ситуацией.

– Но меня беспокоят даже не забастовки, – говорит сосед. – К ним мы уже привыкли и даже не обращаем особого внимания. Знаете, что меня волнует? Вирусы в компьютерах и нападения на сайты. Такого раньше никогда не случалось, и к этой проблеме нужно отнестись более чем серьезно. Я работаю в аэропорту, и для нас атаки такого рода гораздо опасней, чем для остальных. Какой-нибудь вирус может одним махом парализовать всю нашу работу.

– Членов \"Сопротивления\" – единицы, – говоришь ты, не глядя на собеседника. – Наш технологический уровень не так высок, чтобы кибертерроризм стал проблемой для страны.

Но ты не договариваешь: \"Сопротивление\" уже практически парализовало работу Тайной палаты. Нападения не имеют массового характера. Однако своими сообщениями на твой электронный адрес люди из \"Сопротивления\" добились того, что ты ощутил беспокойство и даже более того – почувствовал себя виновным (Рут в течение многих лет не могла этого добиться).

Ты пытался как можно рациональнее объяснить самому себе свою непогрешимость. Огромными усилиями воли ты заставлял себя поверить в нее. Но в конечном итоге не мы управляем своими мыслями, а они – нами.

– Все равно, – говорит сосед. – Судя по несогласованности действий, их действительно немного. Но правительство не делает того, что нужно бы сделать: создать специализированную организацию для борьбы с преступлениями такого рода.

Ну как сказать ему о Тайной палате?

– А вот открыть какую-нибудь частную фирму – это всегда пожалуйста, – продолжает сосед. – Я говорю вам, что сейчас – это просто цветочки, а ягодки будут потом, через несколько лет.

– Мы не смотрим в будущее, – говоришь ты без особого желания продолжать этот разговор. – И реагируем только на то, что уже случилось, никак не раньше.

Оставшуюся часть пути вы молчите.

Ты ищешь в мобильном телефоне канал новостей. Лана Нова, с перламутровыми румянами на скулах и в облегающей черной футболке, сообщает, что уже имели место тридцать смертей в самом Рио-Фугитиво и три – за городом, есть трое убитых среди полицейских. Правительство, осаждаемое со всех сторон, решило уступить требованиям Коалиции и обещало объединиться с полицейскими, бастующими в Ла-Пасе, а также с кокаиновыми лидерами из Чапаре, аймарами из окрестностей озера Титикака и предпринимателями из Санта-Круса. Монтенегро решил в последние месяцы своего правления пустить все на самотек, отложив решение всех проблем на будущее, когда они свалятся на плечи нового правительства, выборы которого состоятся в августе следующего года. Это произойдет через шесть месяцев, а президентская кампания начнется уже в январе. Свои кандидатуры выдвинули один из кокаиновых лидеров и нефотогеничный экс-алькальд Кочабамбы. Ты не понимаешь нерешительности Монтенегро: ты, как никто другой, знаешь, что если власть бездействует, то воцаряются хаос и анархия, и тогда любая группа забастовщиков чувствует в себе силы управлять государством. Именно это сейчас и происходит. Ты не слишком хорошо разбираешься в политике, не хочешь вмешиваться в это дело и анализировать все стороны конфликта; единственное, что ты знаешь точно: ни одна страна не может существовать без твердого управления сверху.

Ты выключаешь телефон. И вдруг тебя как молнией поражает мысль о том, что если твоя новая работа будет опять состоять в расшифровке кодов и тебе придется трудиться на тех, кто сейчас противостоит правительству, то ты постараешься действовать, как всегда: продуктивно и энергично, не задумываясь о последствиях. Причины и следствия неразрывно связаны между собой, и в паутину всегда могут угодить как виновные, так и невинные; и все покатится в тартарары, если каждый будет думать о возможных последствиях содеянного им. Человеку не остается ничего, кроме как хорошо делать свое дело, ради которого он призван на этот свет. И если Альберт использовал тебя, насмехаясь над твоей доверчивостью, – то это только его проблема, а вовсе не твоя. Ты лишь делал то, что тебе предписывали, и не в твоей компетенции – знать, ошибался ты или нет.

Желание посетить церковь было минутным проявлением твоей слабости. Тебе не в чем каяться: миллионы людей на протяжении столетий работали на правительство, не ощущая себя виновными. Значит ли это, что именно ты запятнан? Да, возможно, но в этом нет твоей вины. Ведь история – это не игра послушных детишек. Спасутся не только те, кто работал на исключительно честные правительства. \"Убийца, твои руки в крови\". Да, это так, должен признать ты. Так же, как и все твои современники, если судить их дела и поступки со стороны. Жаль, что это так, потому что ты работал эффективнее, чем другие. Очень жаль. Но ты просто не можешь и не мог работать хуже.

Машина останавливается у въезда в коттеджный поселок; один из охранников поднимает тяжелый шлагбаум. Сосед высаживает тебя у дверей твоего дома.

В холле ты сталкиваешься с незнакомцем. Он высокий, крепкого сложения, с пятнами на щеках; кажется, сильно промок. Какого черта он делает в твоем доме? Друг Рут? Или Флавии?

– Я судья Густаво Кардона. Добрый вечер, Тьюринг.

– Что вам здесь нужно? Кто позволил вам войти?

– Ваша дочь.

– С ней все в порядке?

– Более чем.

– Я вас не знаю. Вы ждете мою жену?

– Я жду вас. Только вас.

– Что-то важное?

– Вы даже не представляете насколько.

– Я не собираюсь ничего представлять. Говорите. Или я звоню в полицию.

– Я двоюродный брат женщины, убитой в J 976 году. Она погибла благодаря вам и вашему шефу Альберту.

– Так это вы посылали мне сообщения.

– Я ничего не посылал. Просто решил, что никто не может оставаться безнаказанным. Другие судьи выносят приговоры тем, кто спускал курок. Кто-нибудь более честолюбивый и смелый, чем я, когда-нибудь займется Монтенегро, хотя не знаю, может ли наше правосудие пойти так далеко. Я же займусь вами.

– Вы бредите.

– Все мы бредим. Просто бред одних из нас безобидней, чем бред других.

Кардона достает револьвер и стреляет.

От удара в солнечное сплетение у тебя перехватывает дыхание; кровь брызгает на твои очки, они падают на пол и разбиваются вдребезги. Ты хватаешься за живот и падаешь навзничь. Распростертый на полу, ты видишь на перилах лестницы, которая ведет на второй этаж, чью-то тень. Это твоя дочь Флавия.

Ты думаешь (потому что только способность мыслить может отдалить момент твоей смерти), что только сейчас все приобрело смысл. Ты понимаешь, что твоим предназначением были напрасные попытки раскрыть шифры которые привели бы к пониманию Кода Кодов. Твоим уделом была не сама дешифровка, а ее постоянный поиск. Твои маленькие победы – ничто по сравнению с величием Вселенной. В этом величии угадывается кропотливый труд Всевышнего, безмерно далекого от всяких кодов, что он и пытается донести до нас. Но в то же время он старается объяснить, что ты неповторимый код, как и человек, только что выстреливший в тебя, как и Рут, и малышка Флавия, и Альберт.

Все мы – товарищи по несчастью, коды, которые ищут друг друга в лабиринте, куда нас заключили на долгие, долгие годы…

Твоя последняя мысль – о том, что на самом деле ты никогда не думал, а всегда лишь бредил; незнакомец прав – все мы бредим; твоим предназначением было бредить; мысль – всего лишь одна из форм бреда, только бред одних из нас безобидней, чем бред других.

Тебе хотелось бы, чтобы твой бред был безобидным. Ты знаешь, что это было не так. Принимаешь это. Смиряешься. Закрываешь глаза.

Эпилог

Стучат в дверь. Кандинский не знает, открывать или нет. Он несколько дней не выходил из квартиры. Но полицейские не стали бы так церемонно стучать. Он громко спрашивает, кто там.

– Баэс.

Кандинский удивляется. Не обманывают ли его?

– Я не знаю такого человека.

– Вы знаете, кто я. Доверьтесь мне. Я не имею ничего общего с полицией.

Кандинской тихонько открывает дверь и видит молодого человека с беспокойным взглядом, в джинсах, рубашке кофейного цвета. Он впускает его. Баэс останавливается посреди пустой комнаты.

– Так это вы…

– Так это ты…

Они неуверенно обнимаются. Несмотря на то что они единственные выжившие члены \"Сопротивления\", Кандинскому непривычен этот физический контакт: ему, привыкшему общаться посредством своего аватара в Плейграунде или в чатах, это в новинку. Он еще не знает, что говорить, и не понимает, что происходит; он ждет, когда заговорит Баэс.

– Я по-другому представлял вашу квартиру. Не знаю… Не такой пустой. Минимализм. Беспорядок.

– С постерами, изображающими хакеров, на стенах. Это не так.

– Революционные лозунги… Что-то в этом роде.

– Стены, исписанные граффити? Здесь мне ничего этого не нужно.

Баэс приближается к стоящему в углу компьютеру. Прикасается к клавиатуре.

– Не могу поверить, что нахожусь рядом с великим Кандинским.

– Как ты сюда попал?

– Легко. Любой может сделать это, и очень быстро. Я знал имя вашего аватара, это же имя – у руководителя нашей группы в Плейграунде. Вы помните, что одно время я работал в фирме, обслуживающей эту систему. Это было до моего поступления в Тайную палату. Я занимался секретными архивами, где значились настоящие имена всех, кто принимает участие в игре. У нас было письменное распоряжение не разглашать их, даже близким родственникам, под угрозой увольнения.

Кандинский чувствует ноющую боль и стискивает руки.

– Болят? Вы должны обратить на это внимание. Вы нужны нам и должны беречь себя. Так вот, время от времени я передавал эти сведения одному моему другу, Крысе. И обнаружил в системе один слабый пункт, где можно действовать так, что никто этого не заподозрит. Уволившись с работы, я продолжал заглядывать в систему, находил кое-какие имена и имел доход, когда Крысе удавалось их выгодно продать. Я очень долго бился над тем, чтобы узнать имя человека, скрывающегося под псевдонимом BoVe. В конце концов я разузнал, где вы живете, но предпочел держать это в тайне. Я пришел бы только тогда, когда это было бы действительно необходимо. Естественно, для меня все это легко, поскольку я точно знал, кого разыскиваю. А если бы такое надумал кто-нибудь из полиции, им пришлось бы здорово попотеть, разыскивая вас.

Кандинский слабо улыбается: он не зря считал Баэса осторожным хакером. А ведь корпорации, обслуживающие Плейграунд, обладают мощнейшими системами безопасности, моментально вычисляющими таких шутников.

– А о чем ты хотел бы поговорить со мной, можно узнать?

– Дело в том, что мой шеф, Рамирес-Грэм, всерьез занялся \"Сопротивлением\" и все ближе подбирается к вам. Ему помогает создательница сайта \"РиалХакер\".

– Эта девица-идиотка? Нам нечего ее бояться.

– Я очень уважаю ее. Она знает о нас все. И ее знания опасны: именно с ее помощью пару лет назад были уничтожены несколько наших. Самых продвинутых.

– Ты говоришь о женщине.

– Да, я знаю. Считается, что женщин-хакеров не бывает. А если и есть, то они не из лучших. Но есть такие, как она, исключения из правил. Дело не в страхе, а в уважении к противникам.

– Так, значит, это благодаря ей твоему шефу удалось убить других членов \"Сопротивления\"?