Чучельный мастер (кланяется). Прошу простить, если помешал.
– Что-о?
Элина (указывает). Я думаю, лучше всего повесить сюда.
– Я странствую в космосе примерно в том виде, в каком я нахожусь сейчас.
Чучельный мастер. Там наверху? Хорошо.
– Довольно! - Вавилов вскочил. - Вы разыгрываете меня! Убирайтесь вон из ракеты!
Элина. Вам не кажется, что здесь тоже висела птица?
– Вы нелогичны. Вы не верите в то, что я могу передвигаться без помощи машины и, однако, предлагаете мне выйти из ракеты. Но почему вы считаете мой способ передвижения невозможным?
Чучельный мастер (осматривая). Да. Там висело чучело большой птицы.
– Потому что… потому что, для того чтобы двигаться, надо двигаться!
Элина. Так что совсем не будет странно, если мы туда опять повесим птицу. Как вы думаете, Йервен?
Йервен (у письменного стола рассеянно играет ножницами). Я думаю, что там раньше висело чучело птицы. Без сомнения. Во времена поэта Иргенса. (Кладет ножницы и медленно подходить к остальным.)
– Теперь логично. Но вы привыкли к примитивным машинным способам передвижения и не представляете себе иных. Это понятно. Вы еще не переросли первый период цивилизации. Что произойдет, по-вашему, если к магниту поднести железные опилки?
Элина. Я совсем не о том спрашиваю. Я лучше буду говорить с вами, господин Эндресен.
– Они встанут по силовым линиям.
Бондесен. Бондесен.
– Верно: они начнут двигаться. А если в опилках будут примеси, ослабляющие магнитность железа?
Элина. Ах, простите! Постараюсь запомнить.
– Опилки поползут медленней.
Йервен. Ничего, госпожа Карено; называйте его, как хо-тите. Называйте его Эндресен, он заслужил это и еще другие названия.
– Так вот: звезды, планеты, туманности, отдельные участки пространства - это, если хотите, \"магниты\" колоссальной мощности и спектра. Это свойство пространства вам незнакомо, но вы его откроете.
Чучельный мастер. Какую же птицу повесить? Скажем, орел?
– Когда?
Говинд. Конечно, орла.
– О, пустяки. Через сотню-другую лет. Но способ моего передвижения будет сложнее освоить. Я меняю свой знак - в очень широких пределах. Мне остается лишь поднять парус (это я привлекаю образ), и мощные ветры флюктуационных сил помчат меня туда, куда мне заблагорассудится. И сколь угодно быстро. В деталях устройство моего механизма я объяснять не буду вы не поймете, у вас нет даже близких абстракций. Не обижайтесь. Пещерный человек тоже не уяснил бы, как работает ракетный двигатель. А между мной и вами лежит промежуток времени, в сотни раз больший, чем тот, который отделяет вас от вашего предка.
– Но в пустоте человека ждет… смерть!
– Вас - да. Меня - нет. Чего мне бояться?
– А холод, радиация, отсутствие воздуха, еды?
– Что такое космический холод? Состояние среды, губительное для живой ткани. Почему? У тела не хватает тепла. Энергетический источник жизни биохимические реакции. А они маломощны.
Мы сознательно перестроили свой организм. В нем текут не только биохимические, но и ядерные реакции. Энергии, ими выделяемой, хватает и на обогрев и на движение. По той же причине нам не страшна радиация. Вы смотрите на счетчик Гейгера? Не опасайтесь, сейчас я торможу выделение продуктов ядерных превращений своего организма. Воздух, пища? Это совсем несложно. Ваше тело тоже в своей основе состоит из элементарных частиц и полей. А их в космосе много. Остальное ясно. Надо уловить их, синтезировать в более сложные образования - вот и все. Что я и делаю.
Элина. Нет, ради Бога, что-нибудь поскромнее. Нет, я знаю, он не хочет орла. «Я не орел», — сказал он. Как вы думаете, господин Бондесен?
У Вавилова кружилась голова, и это было незнакомым для него ощущением. \"Бред, бред, бред! - твердили опыт, знания, здравый смысл. Твердили громко, непреклонно, ибо за ними стояло самодовольное чувство гордости того, кто за двадцать лет напряженной учебы приблизился к вершинам человеческого познания и не очень-то желал новых, тем более крутых подъемов. - Хотя почему бред? - спорил разум. - Почему, собственно, земная цивилизация во вселенной - бесконечной вселенной! - должна быть самой первой? Мы же не попы, чтобы верить в богочеловека… И почему бы жителям иных миров уже не постигнуть то, о чем мы и мечтать не смеем, даже подумать не можем? Отчего бы им не конструировать свое тело с той же легкостью, с какой мы конструируем свои машины?\"
– Я вижу, вам не терпится задать мне множество вопросов и тем развеять или усилить свои сомнения, - продолжал гость. - Но не в этот раз. Я ограничен временем, так как столкнулся с вами случайно по пути на свидание.
Бондесен. Н-да. Я не знаю его вкуса, но…
– Разве вам ведома любовь?
Элина. Голубь тоже не подходить. Т.-е. к нему. Я думаю, сокол.
Чучельный мастер (кланяется). Я только что хотел предложить сокола.
– Больше, чем вам. Боюсь, что из моих кратких ответов вы представили нас некими механизмами, удивительными, непонятными, но механизмами. Нет ничего более неверного. Наша жизнь во столько же раз богаче, разносторонней, ярче вашей, во сколько мы накопили больший объем знаний. Я мог бы показать вам наши развлечения, спектакли, игры, воспроизвести музыку. Но это требует долгой подготовки. Иначе наши шедевры в лучшем случае покажутся вам похожими на шедевры человеческого искусства. Хотя бы потому, что вы видите только свет, а мы - весь диапазон электромагнитных волн. Представьте себе, что о картинах ваших лучших художников возьмется судить человек в черных очках, и вы поймете меня.
Йервен. Вы набиваете чучела птиц?
– Подождете, - протянул руку Вавилов, видя, что гость поднимается. Почему вы до сих пор не посетили Землю?
Чучельный мастер (кланяясь). Да, это мое ремесло.
– Мы бывали на вашей планете. Помню, я с отцом охотился там на игуанодонов. Однако планет много. Часто посещать их немыслимо. После нашей встречи мы, конечно, поторопимся прилететь к вам. Думаю, как-нибудь поймем друг друга. Но я слышу, что меня зовут. До скорой встречи!
Йервен. Это, вероятно, довольно трудная профессия.
– Привет вашей супруге! - почему-то в растерянности крикнул Сергей.
Чучельный мастер. Искусство и ловкость. Конечно, работа должна быть тонко сделана.
Гость вплотную подошел к стенке и мгновенно растаял. Вавилов долго и тупо смотрел на то место, сквозь которое он прошел. Даже мелькание каких-то знаков на экране телевизора не отвлекло его.
Йервен. Надо стараться придать этим чучелам естественный вид.
\"Протокол N 758/21.
Чучельный мастер. Как у настоящих птиц, да. Как у живых птиц. Надо набить им грудь, придать гордую осанку, вставить глаза, сообщить характерное выражение и дать им такое положение, чтобы казалось, что они сейчас полетят.
Сегодня, 27 августа 1996 года, была произведена неожиданная (по разряду А-9) проверка воли и находчивости пилота грузовой ракеты \"НЦ-15\" Вавилова С.Я. (рейс Земля - Марс). Проверка осуществлялась путем телепередачи новой программы, утвержденной ученым советом Института космической психологии. Проверка длилась пятнадцать минут с соблюдением всех правил режима предохранения. Результат неудовлетворительный. По возвращении на Землю пилота Вавилова С.Я. рекомендуется детальное обследование его биопсихического состояния.
Йервен. Скажите, чем вы набиваете такую птицу?
Чучельный мастер. Пенькой, паклей. Один употребляет одно, другой — другое. Но без пакли никто не обходится.
Главврач трассы Земля - Марс ЗУБАВИН М.В.
Йервен. Я скоро приду к вам и закажу себе такую птицу.
Говинд. Ты?
Старший научный сотрудник ИКПа,
Чучельный мастер (кланяется). Очень рад. Такая птица мо-жет заменить общество. Она стоит, как человек, и думает.
кандидат биологических наук ГОМАЗКОВ 3.И.\".
Йервен. Молча и глубокомысленно думает о разных вещах, да.
Чучельный мастер. Я могу устроить так, что в случае надобности они говорят. Стоит только нажать.
Йервен. Да? Я хочу такую, которая бы говорила.
Дмитрий Александрович Биленкин. Опасность спокойствия
Чучельный мастер. Научить их говорить IIo-человечески невозможно. Они издают только один какой-нибудь звук. Я так привык к ним, что могу предать этому звуку любой смысл. Тогда это доставляет очень много удоволь-ствия.
Элина (которая все время пыталась говорить). Итак, остано-вимся на соколе. Вы сказали, что у вас уже есть готовый.
Разин лежал на спине, ладони под затылком, ноги он положил на ветку тяжелые ботинки чернели в просвете ярко-красных кустов. Классическая поза отдыхающего туриста! Поодаль валялся рюкзак.
Чучельный мастер. Он у меня в мастерской.
Мешала лишь какая-то неудобная складка скафандра. Но поворачиваться не хотелось. Так приятно было вглядываться в бесконечную даль неба, куда стекали, будто струйками крови, тонкие и прямые, почти без веток деревья.
Элина. С распростертыми крыльями?
В первый день эти деревья его поразили и потрясли. Но через месяц он уже совсем привык, а через три месяца смотрел на пейзаж чужой планеты равнодушно. Такова уж сила привычки! Его напарник - Сережа Зубов прислушивался к тиканью часов.
Чучельный мастер (утвердительно кивает). С распростер-тыми крыльями.
– Пошли, - сказал он.
Элина. Прекрасно. Но вы должны принести утром.
Разин поворчал, но поднялся. Работа есть работа… Они шли перелесками, лугами, останавливались, брали образцы трав.
Чучельный мастер. Будет исполнено. (Идет к двери. Йевену.) Если вам будет угодно приобрести птицу, то…
– Нам хорошо, у геологов образцы потяжелей, - почти всякий раз говорил Зубов, бережно укладывая в отделения сумки невесомые травинки.
Йервен (мрачно). Я зайду.
Элина. Но не забудьте: крылья должны быть распростерты.
Чучельный мастер. У меня есть готовый и есть и другие. Крылья развернуты, как при полете. (Несколько раз кланяется.) Добрый вечер. Надеюсь, господа извинят. (Уходит.)
Элина. Добрый вечер. (Открывает дверь в кухню; ним.) Я вам сейчас заплачЩ. (Уходит.)
В первые дни это было спортом; кто принесет из маршрута больше неизвестных растений. Они упивались классификацией, изощрялись в выдумывании звучных латинских названий. Но вскоре недоело: на десяток находок меньше, на десяток больше - велика доблесть на планете, которую приходилось открывать всю с начала и до конца. В таких условиях легко вообразить себя Гумбольдтом, но ребята самокритично понимали, что действительно их заслуги невелики.
Йервен. Почему ты не подал руки своему коллеге, Бон-десен?
Дул слабый ветер, ласково, совсем как в Подмосковье, плыли облака, из травы при каждом шаге брызгали насекомые и очень тянуло распахнуть ворот рубашки.
Бондесен. Какому коллеге?
– Дачные условия, - ворчал Зубов.
Йервен (указывая движением головы на кухню). Вот этому.
Да, здесь было уютно и спокойно. Всегда.
Бондесен (к Говинд). Это опять была острота.
Слышно, как К а р е н о стучит в дверь спальни.
Тенистый склон был устлан мокрой после недавнего дождя листвой, ботинки скользили. Вскоре склон сделался круче.
Говинд. Ты совсем забыли выпустить господина Карено. (Подходить и открывает).
– Тряхну-ка стариной, - сказал Разин.
Карено (входить; осматривается). Хотелось бы знать, чтС вы здесь делали?
Он оттолкнулся, заскользил по склону в безудержном падении, держа курс на ствол ближайшего дерева. Подлетел к нему, раскрыл объятия и, резко затормозив, опять заскользил вниз от дерева к дереву.
Бондесен. Н-да, если бы вы знали! (Садится.)
Их снесло чуть левее от направления маршрута.
Э л и н а входит.
– Гляди, какая лужа! - сказал Зубов.
Карено (жене). Я спросил, чтО здесь делали, и мне никто не отвечает.
– Скорей болото, - поправил Разин.
Элина. Так и нужно. Тебе нельзя знать. (Проходит мимо него и садится.)
Слева за деревьями в котловине лежало озерцо грязи. Она жирно и черно блестела. Кусты на берегу топорщили голые ветки.
Карено. 3начит — тайна! Это другое дело.
– Может быть, целебная? - предположил Зубов.
Говинд (внезапно подбегает к нему и берет его за руку). Ах, бедный! Мы действительно жестоки к нему.
Карено (улыбаясь). Вы? О, нет.
– Обычная топь. Надо будет сказать геологам.
Говинд. Но вы не должны огорчаться, мы сделали это без злого умысла.
Элина (бросив на нее взгляд). Господи, теперь эта начинает!
– Как же, заманишь их этим. У них объекты поинтересней.
Бондесен (наклонившись вперед, прислушивается). Вы что-то сказали?
Ингеборг (войдя). Подать кофе?
Было очень тихо, ветер сюда не долетал.
Элина. Да, пожалуйста.
И н г е б о р г уходит.
– Озеро Спящей грязи - как, ничего название? - спросил Зубов.
Элина (к Говинд). Может быть, вы сядете с нами? Если только вам не трудно расстаться.
– Подходит. Интересно, кто обглодал эти кусты?
Г о в и н д садится около них.
И н г е б о р г входить с кофе, все садятся вокpyг круглого стола, и каждый получает чашку.
– Небось аник. Они стригут чище наших лосей.
Элина (к Ингеборг). Спасибо, Ингеборг, можешь идти. (К Карено после ухода Ингеборг.) Не понимаю, зачем она здесь, стоить и таращит глаза.
– Надо бы взять образец.
Карено и Йервен уходят со своими чашками к письменному столу.
– Время, дорогой, время. Кроме того это типичное место водопоя. После больших дождей здесь наверняка много воды.
Йервен (искусственно-весело). Ты что-то сказал, Бондесен?
– Да, ты прав.
Бондесен. Нет.
Разин достал фотоаппарат, прицелился. Как всегда с досадой подумал, что снимок не передаст главного: молчаливого спокойствия пейзажа. Чтобы лучше скадрировать, он поднялся немного выше.
Йервен. А мне показалось, что ты предложил мне сигару.
– Ну, пошли, - сказал он, пряча камеру.
Бондесен. Сигару ты можешь получить, если только дамы разрешат курить. (Предлагает желающим портсигар.)
– Сейчас.
Карено. Ради Бога простите, что не могу вам предложить сигар. Вот огонь, Йервен. (Дает Йервену закурить, закури-вает свою трубку и прячет спички в карман. Ходит взад и вперед).
Зубов поднял с земли рюкзак, а заодно и камень (он стоял на каменистой косе возле берега). Повертел в руках голыш и, размахнувшись, с присвистом бросил его в грязь.
Элина. Разве ты не видишь, Ивар, что дpyгиe также хо-тят закурить?
Карено (не слышит).
Они не сразу поняли, что произошло. Камень не поднял фонтанчика, не дал кругов, он ушел в глубину, будто проглоченный. И тотчас грязь колыхнулась, поднялась бугром и вдруг стремительно выбросила на берег бесформенный обрубок. Обрубок слепо метнулся влево, вправо, словно нашаривая что-то. К нему не прилипали ни камни, ни даже песчинки. Грязь тем временем выбросила второе щупальце: оно бесшумно рванулось вверх…
Элина (Бондесену). Он ничего не видит и не слышит.
\"Псевдоподие-ложноножка!\" - похолодев сообразил Разин.
Бондесен. Пожалуйста. Я могу закурить здесь. (Встает и закуривает о лампу.)
Отросток коснулся Зубова.
Элина. Ай, не обожгитесь.
– Беги!!! - закричал Разин.
Поздно; скафандр прилип. Бесшумно, распухая наростами, близился новый обрубок. Зубов рванулся: напрасно. Его тянуло в озеро. Каблуки вспахивали глубокие борозды. Грязь вспухла близ того места, где находился ботаник, выходила на берег. С противоположной стороны обнажалось гладкое дно.
Бондесен (закуривая). В вас говорит совесть?
Зубов упал, руками, коленями вцепился в плоскую каменную плиту. Металл шлема скрежетал по камню.
Элина. Почему?
– А-а-а! - кричал Зубов, теряя силы.
Бондесен. Потому что вы не хотите, чтоб я обжегся еще сильнее.
Крик вывел Разина из столбняка. Машинально он схватился за пояс: пусто. Вот уже месяц, как они \"забывали\" пистолеты - кому охота тащить в маршруте лишнюю тяжесть? Но все равно, что могли сделать пули этому бесформенному существу (или веществу)?
Зли на. Не понимаю. Я такая бестолковая.
Бондесен. Прежде вы не соблюдали такой осторожности. Вы сидели здесь и с величайшим хладнокровием, превра-щали меня в пламя.
Ом скатился вниз, ударил каблуком по отростку. Каблук мгновенно прилип, будто его охватило клеем. Разин упал. Отросток ослабил хватку - теперь Зубов мог хотя бы держаться за камень, в кровь обдирая пальцы, - и выбросил в сторону Разина тупой, безглазый аппендикс. Мерно покачиваясь, лоснящийся, гладкий, он тянулся к шлему. Сзади тяжеловесно близилась основная масса.
Элина (смеется). И вы с величайшим хладнокровием горели?
Разин бешено рванулся и освободил ногу. Вскочил, увернулся от змеиного броска другого щупальца. Задыхаясь, побежал что есть силы вверх. Споткнулся о камень. И тут мелькнула надежда.
Бондесен. Вы ошибаетесь.
Он поспешно хватал камни, набивал ими рюкзак, забыв о криках товарища, об отростках, которые ползли за ним. Наполнив рюкзак, он побежал что есть мочи на другой конец \"озера\", схватил сразу пригоршню камней и швырнул их в зловещую черную \"грязь\".
Элина. О, нет. Садитесь, господин Эндресен.
Опять, как и в первый раз, камни исчезли без плеска. Место удара немедленно вспухло, выстрелило щупальцами. Разин с радостью увидел, как заполняется грязью обнажившееся ранее дно. Он кидал и кидал камни, то и дело отбегая и стараясь не думать, успеет ли он и поможет ли это Зубову. Тот еще кричал, значит, был цел. Напротив Разина \"грязь\" уже грозно встала валом, отростки при всей их медлительности лихорадочно шарили по берегу, и Разин с ужасом видел, как после их прикосновения бесследно исчезают редкие травинки.
Бондесен. Вы даже не можете запомнить моего имени. (Садится.)
Он улучил момент и кинул взгляд на другой берег. Там начинался \"отлив\". На суше остался лишь один отросток, который более не тащил, а лишь держал Сергея. Действовало!
Элина. Ах, простите. Теперь я уж запомню.
Бондесен. Как вы искренно это сказали. Вы улыбнулись. И ваши губки были красны.
Он швырнул последний камень и заплакал от бешенства. Здесь берег был гол. Он бросил еще компас, кривой нож, которым выкапывал корни. Теперь оставалось только броситься самому.
Элина (становится внимательной, смотрит на него; с жестом беспокойства). Давайте говорить о другом. (К Йервену.) Мне ка-жется, Йервен, у вас изменилось нaстpoeниe. Вы были так оживлены.
Йервен (с ножницами в руках). Я? Я думаю.
Ну нет: этот последний гибельный козырь он прибережет. Разин схватил ближайший ствол низкорослого дерева. С силой, удесятеренной отчаянием, рванул. Почва под деревом напружинилась, но корни еще держали. Тогда он навалился всем весом, гнул дерево, бил по нему кулаками - и растянулся в обнимку с деревом в опасной близости от щупалец. Но теперь это не имело значения. Он закрутил ствол над головой, как пращу, и метнул. На этот раз \"грязь\" слабо ухнула. Секунду ствол еще держался снаружи, потом его заглотнуло.
Элина. Да, думаете, но…
Йервен. Молча и глубокомысленно думаю о разных вещах.
И тут Зубов вырвался. Опрометью, спотыкаясь, падая, помчался прочь.
Элина. Но, когда вы пришли, вы сказали, что весело.
Разин не скоро нагнал его. Они долго шли молча, постепенно сбавляя шаг. Вокруг по-прежнему шелестел ветер, на листьях дрожали капельки росы, по небу лениво плыли облака, но теперь друзей заставлял вздрагивать любой шорох, ибо они не верили больше в спокойствие окружающего.
Йервен (неожиданно). Ну да, почему же мне не быть веселым? Само собой. (Резко бросает ножницы на стол и чокается чашкой с Кapeнo.) Твое здоровье, Карено.
Каждый думал о своем. Зубов о том, что же это такое было, но путного ничего придумать не мог и злился. А Разина природа грязи беспокоила мало: стоит ли ломать голову над тем, что несомнению и скоро перестанет быть загадкой. Пытаясь оправдать свою беззаботность, он размышлял над предательством случая, но успокоения не находил. Ибо все объяснение сводилось к тому, что они - первопроходчики - герои, распираемые сложными знаниями современности, забыли простую, сугубо земную, дедовскую, а потому наивную для ник поговорку: \"В тихом омуте черти водятся\".
Карено. Твое здоровье. (Пьет; показывает ему несколько журналов в светлых обложках.) Ты читал?
Йервен. Не спрашивай, чтС я читал. Я ничего не читал. Я больше ничего не буду читать.
Говинд. Карстен! Ты так странно отвечаешь.
Карено (берет журналы). Кое-что здесь не так глупо. Последние новости. Мне кажется, это тебе пригодилось бы для твоей докторской диссертации.
Владимир Васильевич Григорьев. Рог изобилия
Йервен (делает несколько резких шагов, останавливается). Ты второй раз говоришь об этой диссертации, Карено. Я не понимаю, чего ты хочешь. Ты как будто меня в чем-то подозреваешь.
Карено. Подозреваю? (Удивленно оглядывает остальных.) Hет, как вам это нравится?
Взрослые и дети! Вы за утиль в ответе!
Из старинных реклам Главутиля
Йервен (с возрастающим волнением). Если тебе угодно знать, диссертация кончена. Она уже отпечатана, и сегодня я получил за нее гонорар. Вот он. (Крепко ударяет себя по боковому карману.) чтО ты еще хочешь знать?
Говинд (подходит к нему). Карстен, Карстен! (К Кapeнo.) Нет, он положительно нездоров. (К Йервену) Милый Кар-стен, скажи мне чтО с тобой? (Обнимает его.)
В одном из старинных московских переулков и по сей день висит эта покоробленная временем, грубой рыночной работы реклама. Много лет назад ее прикрепили к забору, старому замшелому забору, рассчитывая, что невзрачный фон его как нельзя лучше оттенит игру красок рекламы. И действительно, первое время она бросалась в глаза прохожим, некоторые замедляли шаг, крутили головами и бормотали: \"Надо же!..\"
Кapeно. Я перестаю его понимать.
Йервен (освобождаясь). Сегодня ты должен меня простить. Видишь ли, Я прощаюсь с тобой. (Подходя к столу.) Еще раз, за твое здоровье, Кapeнo. Да здравствует практиче-ское благоразумие!
На картине был схематично изображен большой, из чистой листовой меди рог. Человек в спецовке сыпал в узкий конец его какую-то труху, отбросы, а из широкого конца стремительным потоком вырывались полезные, нужные всем вещи. Шерстяные отрезы, хлебобулочные изделия, перочинные ножи, полуботинки, гармоники и даже поллитровка блестела своим неоткупоренным горлышком среди всего этого великолепия.
Карено. С радостью, если это тебе доставляет удоволь-ствиe. (Чокается с ним.)
Няньки и молодые мамаши, прогуливая детишек по переулку, как правило, останавливались перед живописным изображением и говорили своим крепышам: \"Рог изобилия\".
Йервен. Да, мне это доставляет удовольствие. И да здрав-ствует презрение к самому себе. Да здравствует пенька, пакля и набивка. (Его голос обрывается, он роняет чашку на пол).
Но прошло время. Лютые морозы погнули геометрически правильный овал, палящие лучи солнца заметно обесцветили надраенную медь, а ветры унесли с картины мусор, лопату и многие из вещей. Сюжет картины крайне упростился. Из жерла рога вырывается теперь один лишь патефон да стеклянное горлышко с изломанными краями. А человечек, лишенный лопаты, стоит, согнувшись, над рогом, всматривается внутрь его через узкий конец. Скоро, скоро понесется человечек с ветрами вслед за своей лопатой. Недолго осталось. И вся его горестная поза как бы говорит: \"Вот ведь какая хреновина получилась. Сломалась машина. А ведь как работала, как работала!\"
Говинд. Но что с тобой? (Все смотрят на него.)
Словом, от былой обаятельности блистающего меднобокого рога не осталось и следа. Он обезличился, слился с забором. Прохожие не замедляют теперь шага в этом переулке. И постовой Петров, последние пятнадцать лет простоявший почти напротив рекламы, невидящим взглядом скользит по ее закопченной поверхности, оглядывая просторы переулка. Спроси постового прямо, без затей: \"Висит ли напротив твоего пункта рог изобилия?\" - он не сумеет ответить.
Йервен (смотрит вниз на чашку. Спокойно). Этого я не должен был делать. (К Карено.) Но это больше не повто-рится.
И в общем-то ничего, конечно, от этого не менялось. Висит ли плакат, нет ли его, что толку? Из тысяч людей, прошедших за многие годы мимо, лишь несколько поддались его призыву и снесли свой хлам в утильсырье. Да и то в жизни поддавшихся этот случай не превратился в правило, и они постарались забыть о нем, как стараются забыть о фактах мелких, не относящихся к числу тех, которые излагаются в биографиях.
Говинд. Ты переутомился. Я увеpeнa, что это потому.
Но тем не менее рог висел. Забытый, слившийся с забором, он будто ждал того единственного, кто мог бы по достоинству оценить значимость замысла художника, вдохновиться на великие дела.
Йервен. Больше всего жаль кофе. (Устало улыбается.) Я хо-тел сказать маленькую речь. Я так хорошо начал ее, но… Простите, госпожа Карено.
Был ранний вечер холодного осеннего дня, когда человечек небольшого роста, в драповом пальто давно вышедшего из употребления фасона шел как раз по этому переулку. Видавшая лучшие времена фетровая шляпа была глубоко нахлобучена, руки засунуты в карманы, а локоть прижимал растрепанные тонкие книжки: \"Самоучитель игры на семиструнной гитаре\" и \"Самоучитель языка\". На месте, отведенном под название языка, чернела жирная клякса.
Элина. Я вам дам еще кофе. Может быть, кто-нибудь еще хочет кофе? (Не получив ответа, уходит на кухню.)
Йервен. Ты так смотришь на меня, Карено, точно я ка-кое-то чудо.
Человек, видимо еще не выучивший все языки и не умеющий пока играть на семиструнной гитаре, шел вдоль забора прогулочным шагом. Спешить было некуда, дневные хлопоты кончились, а дома ждала взятая напрокат гитара. Отчего не пройтись по улице, поглядывая по сторонам?
Карено. Сегодня вечером ты сам не свой.
Вот он и шел вдоль забора с описанной выше рекламой. Она попалась ему на глаза. Прохожий придержал и без того медленный шаг и даже остановился. Он постоял, переступил с ноги на ногу, подошел поближе. Потом протер рукавом часть изображения, еще раз взглянул, вздохнул и собрался было идти дальше. Но вдруг лицо его просияло, он хлопнул себя по лбу. \"Мать честная!\" - сказал он негромко, выхватил записную книжку, что-то записал и чуть ли не бегом помчался к выходу из переулка.
Йервен (холодно). Я такой же, как всегда, по крайней мере сейчас. (Нервная судорога сводит его руку.)
Дома он даже не посмотрел на гитару, блестевшую нежно-желтыми боками. Сразу же стал искать бумагу. Затем откуда-то извлек почти новый химический карандаш - и работа закипела!
Бондесен. Я думаю, нам пора.
Он работал с упоением. Писал какие-то формулы, умножал, набрасывал схемы и рисунки. Нотная бумага вскоре кончилась, тогда из-за шкафа был торжественно вынут большой лист плотной бумаги и кнопками прикреплен прямо к стене. Химический карандаш замер в некотором отдалении от листа, потом р-раз! - и на листе появилась первая точка.
Йервен. Уходить? По-моему, нет.
Бондесен. По-моему, хоть совсем не уходить.
Через час таких точек было уже множество. Тогда человек маленького роста отошел в сторону, что-то прикинул, снова подошел к стене и ловким движением соединил точки одной плавной линией. Потом опять отошел, оглядел чертеж, крякнул, радостно потер руки. На стене красовался рисунок рога изобилия - ни дать ни взять как тот, что и по сей день висит в старинном московском переулке.
Йервен. Садись, Натали.
– Степан Онуфриевич, мне бы примус починить, - раздался голос из приоткрытой двери.
Элина (вносит кофе). Прошу. Вам лучше?
Йервен (смеется). Да, теперь лучше. Вы все думаете, что мне стало дурно. Я уронил чашку — вот и все.
– Примус? Некогда, некогда сейчас, соседушка, - рассеянно отозвался он, все еще любуясь своим произведением. - Видишь, изобретаю…
Элина. Не стоит об этом говорить. Не хочет ли кто-нибудь пойти на веранду? Оттуда можно услышать шум го-рода.
– Ах, голова, голова, опять изобретает! - посочувствовала соседка и закрыла за собой дверь.
Говинд. Да, пойдем на веранду.
Степан Онуфриевич Огурцов был известен у себя во дворе как большой чудак. Но все соседи любили его. \"Золотые руки!\" - говорили они и несли чинить примусы, дверные замки, швейные машинки. Ребятишкам он мастерил силки, клетки для птах; бывало, помогал ремонтировать карманные приемники. Мог запросто сменить перегоревшую пробку - монтера в этот дом не вызывали. Старенькие дешевые телевизоры он ремонтировал так, что смотреть передачи приходили из соседних домов.
Бондесен (поднимаясь). И мне можно?
– Сам Огурцов чинил! - хвастались соседи. - Навек!
Э л и н а, Г о в и н д и Б о н д е с е н уходят на веранду и затворяют за собою дверь.
А домоуправской дочке он исправил куклу. После ремонта кукла вдруг стала говорящей, начала махать руками-ногами, а ровно в восемь вечера всегда закатывала глаза и валилась на бок - до восьми утра. \"Будильника не надо!\" - восхищался домоуправ и после этого случая стал приходить к Огурцову пить чай.
Постовой Петров ничего этого, конечно, не знал. Поэтому, когда Степан Онуфриевич зачастил в переулок, постовой насторожился. Нельзя сказать, что Петрову не понравился этот загадочный человек, который битый час мог проторчать около полустершейся рекламы, - он всегда был трезв, выбрит и опрятен. Но за всем этим постовой профессиональным чутьем чувствовал какую-то тайну, нечто детективное. И когда маленький человек в драповом пальто устаревшего фасона снова появлялся в переулке, грудь Петрова, стянутая ремнями, начинала вздыматься, а сердце учащенно стучать.
Йервен. Послушай, Карено, я… ты ведь не обидишься, если л тебе кое-что скажу? Тебе сейчас нужны деньги; я могу тебе одолжить.
Что привлекало прохожего к плакату? Ответить на этот вопрос было невозможно. Спросить же в лоб и проверить документы Петров не решался: поведение незнакомца в общем-то оставалось в рамках законности и пристойности.
Карено. ЧтО?
Однажды, выбрав время поудобней, Петров огляделся, увидел, что переулок пуст, сошел с поста и осторожно подкрался к изображению. Он пристально, детально изучал сначала низ, потом середину, наконец верх картины, но ничего такого, что могло бы привести человека в состояние уныния или радости, не нашел.
Йервен. Я могу тебе одолжить их. (Берется за карман.) Ты сейчас в затруднении, а я нет. (Вынимает пачку бумажек из конверта.) Это гонорар, который я сегодня получил. (Считает.)
Огурцов приходил теперь в переулок часто. Лил ли на улице дождь, пекло ли солнышко, обжигал ли мороз - он все равно возникал и подолгу созерцал плакат. Он смотрел на него и так и эдак, отбегал в одну сторону, в другую, прицеливался.
Карено. К чему ты вытащил все эти бумажки?
Иногда, казалось, дело шло как по маслу. Тогда Петров видел изобретателя радостным, насвистывающим всякие веселые мотивчики. Стоптанные каблуки его туфель выбивали легкую, танцующую дробь. Он что-то нашептывал, приборматывал, и настороженное ухо постового улавливало: \"Прямоточного действия… из медной обшивки… красотища-то, красотища какая!..\"
Йервен. Я хочу их дать тебе. Без глупостей, пожалуйста.
Были и другие дни. Когда ничего не получалось. И постовой видел Огурцова притихшим, нахохлившимся. Тогда маялся он против плаката, сгорбив спину, не вынимая рук из карманов.
Карено (останавливая его). Ты с ума сошел. Я убежден, что и тебе самому нужны деньги.
Да, нелегко, нелегко было Степану Онуфриевичу Огурцову изобретать рог изобилия. Это ведь не телевизор починить или перегоревшую пробку вывернуть.
Йервен. Мне они теперь не нужны, говорю же тебе. (Считает.) Ведь надо помогать дpyг другу немного. По крайней мере я избавлю тебя от описи. (Придвигает к нему деньги.) Пожалуйста, сосчитай сам.
Но Огурцов знал себя. Никогда еще в жизни не брал он дел не по плечу. Бывало и с телевизором. Посмотрит, обдумает. \"Нет, - скажет, - не возьмусь\". Знал свою силу Степан Онуфриевич. Оттого-то и не сдавался. \"Раз пришла такая идея в голову, - размышлял он, - значит, могу\".
Карено (в волнении). Это серьезно, Йервен?
Йервен. О чем же тут думать? Может быть, ты полагаешь, что это нечестные деньги? Что я за них продал себя?
Сначала он сделал рог во всех сечениях идеально круглым. Смонтировал вокруг сильные магниты. Заряжал статическим электричеством. Рог искрил, но только и всего. \"Разряд слаб, слабо шибает\", - верно подсказала интуиция, и рог был переделан в четырехугольный. Рог стал похож на большую, сильно изогнутую граммофонную трубу. Искрило еще сильней, маленькие шаровые молнии то и дело сыпались из нутра. Но до настоящего рога было еще очень далеко.
Карено. Что ты говоришь?
Соседи постепенно перестали таскать сломанные машинки и утюги. Только домоуправ по-прежнему заходил пить чай. Они пили помногу, чайниками, и Огурцов, как сквозь сон, слышал:
– Ах, какая штука! Будильника не надо.
Йервен. Я ведь не знаю, что ты там вообразишь!
\"Не надо, не надо, - стучало в голове изобретателя, - круглой формы не надо, может, и квадратной не надо? Может, пустить на овал?\"
Вскоре рог стал овальным. Он стоял на больших деревянных распорках посреди комнаты, укрытый от случайного взгляда широкими складками мешковины. Изобретатель приходил вечером домой, наскоро ужинал, убирал со стола и принимался за работу.
– Ну, дорогой мой рожок, - говорил он вслух, - сейчас мы прочистим ваше брюшко. Сейчас послушаем, как поет ваше горлышко.
Мешковина снималась, и комната наполнялась рыжим сиянием. Зеркальные бока медного раструба вспыхивали искорками, играли радугой. Отбрасывая мешковину, Степан Онуфриевич каждый раз замирал от восторга и подолгу, не мигая, созерцал свое великолепное детище. Рядом с ним он казался себе значительным, большим, почти великим. Было чем гордиться изобретателю. Ведь не секрет, что многие пытались создать подобную конструкцию. Но нет, не выходило! А вот здесь, в этой комнате, из кратера рога уже сыпались реальные вещи; один раз вылетели кирзовые сапоги, сразу три и почему-то на одну ногу; другой раз выполз персидский ковер.
Карено. Я не совсем понимаю. Но если бы ты мог обойтись без них… Потому что завтра должен явиться судебный пристав. Они придут и опишут все, это так же верно, как то, что я стою здесь. Тогда мы должны выехать.
\"Ты на верном пути, Степан, - сказал себе тогда Огурцов, - еще немного повозиться, и машину можно будет, не краснея, передать в эксплуатацию\". И воображение изобретателя услужливо подносило всякие приятные сцены. Будто бы стоит он, Огурцов, на высоком помосте рядом с рогом, откашливается в кулак и говорит собравшимся:
Йервен (придвигает к нему деньги). Возьми, я те6е говорю.
– Вот, граждане, изобрел. Теперь забирайте на доброе здоровье. Действует в лучшем виде. Смазывать только не забывайте. А если у кого что сломается, телевизор или велосипед, приходите, в починке помогу…
Карено. Половины этого совершенно достаточно, чтобы заплатить все долги.
Это были не праздные мечты. Со дня на день рог работал лучше и лучше. Перебои случались все реже.
Йервен. Ну, это неправда.
И вот однажды Степан Онуфриевич расправил поля шляпы, надел выходной костюм, как следует почистил ботинки и отправился в учреждение. Без малейшей робости переступил он порог этого большого, наполненного занятыми людьми дома. Прошел мимо зеркальной торжественной вывески, отрекомендовался изобретателем, и его направили на третий этаж, в кабинет Молоткова. Огурцов поднялся, скромно вошел в обозначенный кабинет и увидел Молоткова. Молодой человек в щеголеватом, может быть даже модном, костюме сидел за рабочим столом и трудился. Он листал какие-то книги, что-то записывал, поминутно доставал из стола разные папки и курил, курил. То и дело звонил телефон, он снимал трубку, говорил: \"Молотков слушает\".
Карено. Господь с тобой! Я надеюсь, у меня никогда не будет такого большого долга.
Вот к такому перегруженному работнику попал изобретатель. И даже подумал, не зайти ли в другой раз - уж больно занят товарищ. Но тот вдруг положил трубку, приветливо улыбнулся и спросил: