— Сезам!
Клик! И дверь действительно распахнулась.
ГЛАВА 28
— Передохнем несколько минут, — сказал пилот.
Уит
Они добрались до купы деревьев с султанами широких листьев. Прислонились к шершавым стволам, отбрасывавшим на песок длинные тени.
— Сумерки, — пробормотал пилот, и в его голосе, слегка искаженном радиопередатчиком скафандра, прозвучало волнение.
— Вы, оба… — В дверном проеме возникла фигура Матроны, напоминающая Снежного человека. — Пошли со мной, паразиты. Пожалуй, вам пора узнать, где доставать еду и воду.
Цветные волны протягивались от зенита к пламенеющему горизонту.
В своих могучих руках эта женщина держала два потертых пластмассовых ведра, которые протянула нам. Интуиция подсказывала, что ничего хорошего это не предвещает. Однако я был готов на что угодно, лишь бы раздобыть воды. Раковина в нашей «ванной комнате» не работала… а вода в унитазе не была… мм… питьевой.
Молодой ученый невольно вздохнул и поторопился найти оправдание тому, что он считал отклонением от ясной мысли:
Каждый из нас взял по ведру, и мы последовали за Матроной, которая шумно затопала куда-то по темному коридору, при этом на каждом шагу ключи ее звякали, а неестественно огромные ноги пружинили в плотных белых башмаках, напоминая сосиски.
— Пора вернуться. После заката солнца температура резко падает.
Постепенно я начал различать звуки, доносящиеся оттуда, куда мы направлялись: они были какими-то… звериными. Рычание, фырчанье, высокий, пронзительный визг заполонили мой слух.
Ответа не последовало. Он обернулся к своему товарищу и увидел его без шлема, всецело поглощенного созерцанием планеты, открытой после стольких поисков. Со смешанным чувством облегчения, стеснения и радости ученый тоже снял шлем, глубоко вдохнул ароматы пальм. «Неужели он понял это еще в джунглях Амазонки? Или только в глубинах Тихого океана? А может быть, здесь, в Сахаре?..»
— Что это? — хрипло спросила Уисти. — Что еще?
Солнце скрылось за горизонтом. Луна и ее два искусственных спутника сверкали теперь еще ярче. На небосводе замерцали далекие звезды. Пилот блуждающим взглядом с минуту смотрел на них, затем нагнулся и коснулся рукой земли, как бы кланяясь ее неподражаемой красоте.
Матрона указала куда-то в конец коридора:
Память вернулась к нему. Здесь, на Земле.
— Еда — вот там, вдалеке. И вода. Воспользуйтесь ведрами. — Она взглянула на свои огромные часы на стальном браслете. — У вас четыре минуты. Если вовремя не вернетесь, — ее черные глаза сверкнули, рот растянулся в жуткое подобие улыбки, — я буду знать, что вы отправились на тот свет. Насильственным путем.
Она развернулась и затопала обратно к посту медсестер, оставшемся позади на расстоянии ста пятидесяти метров.
— Осторожно, — крикнула она напоследок.
Он замолчал внезапно, будто споткнулся, — Виктория Павловна усмехалась уголком рта. Пауза.
У меня уже вспотела ладонь, в которой я держал металлическую рукоять своего ведра. По обе стороны коридора перед нами стояли… какие-то животные, напоминающие собак. Бешеные псы? Волки? Гиены с черной шкурой? Голодные, злые, враждебно настроенные животные, прикованные цепями к стенам.
Я.ТОТ (Венгрия)
Нам предстояло каким-то образом пробраться мимо них и обратно за четыре минуты… Но только если мы хотели получить еду и воду.
ПЕРВОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ (Международная премия)
— Благодарю вас за оказанную честь! — Она очень тщательно подбирала слова. — Конечно, я ценю и польщена и так далее. Но ведь мы абсолютно разные с вами! Вы не находите?.. Думаете, какая я? — Взгляд Шубина сказал, что он думает. Она чуточку покраснела. — Нет, я очень прозаическая, поверьте! Все мы в какой-то степени лишь кажемся друг другу… — Она запнулась. — Может, непонятно говорю?
Только если мы хотели жить.
— Нет, я все понимаю.
Перевод с венгерского Л.Партоша
ГЛАВА 29
По просьбе астронома профессор начал рассказ о молодом человеке, который первым согласился на «прерванную жизнь», как популярно именовался этот опыт.
— Вероятно, я несколько старомодна… Что делать? Таковы мы, коренные ленинградки! Во всяком случае, вы… как бы это помягче выразиться… не совсем в моем стиле. Вы слишком шумный, скоропалительный. От ваших темпов разбаливается голова. Видите меня второй раз и…
Уисти
— Он родился семьдесят лет тому назад, в 1932 году. Теперь же, в 2002 году, после тридцатипятилетнего искусственного сна, сна без сновидений, ему тридцать пять. Это мужчина хорошего телосложения, вполне здоровый, на вид отдохнувший. После его первого пробуждения прошел месяц. Он начал знакомиться с изменившимся миром. Его характеризует большая духовная восприимчивость тех переживаний, которые нахлынули на него в новых условиях. Очевидно, он и в дальнейшем сохранит рассудительность и свой внутренний мир. С декабря 1967 года мы добились больших успехов. Он начинает уже подозревать о важнейших из них. Несколько недель, конечно, короткий срок для того, чтобы составить себе понятие о нашем времени. Мы оказывали ему всяческую помощь многими педагогическими и техническими методами, и я надеюсь, что через год он освоится с нашей действительностью. Сейчас новый год, и я буквально опьянен удачей опыта. Ведь нам удалось держать в охлажденном состоянии этого отважного, самоотверженного человека, и мы смогли вызвать его пробуждение без ущерба его здоровью.
— Третий… — тихо поправил он.
Продолжая беседу, врач и астроном направились к молодому человеку, который, сидя поодаль, наблюдал за веселившимся обществом. Большой зал был переполнен, и молодой человек по лицам людей, по их поведению пытался найти что-то общее с тем, как праздновали Новый год в прежние времена, и находил те же веселые надежды, шутки, смех. Но у него сложилось впечатление, что теперь люди живут более дисциплинированно, более сдержанно. Он улыбнулся, когда вспомнил о пессимистических пророчествах некоторых своих современников о вечном падении нравов. Отношения между мужчинами и женщинами стали более тонкими. В танцах он также не мог обнаружить безвкусицы.
Любой человек, стоящий на пороге величайшего несчастья — возможно, даже смерти, — скажет вам, что в голове при этом проносятся самые что ни на есть обыденные мысли. Готовясь проститься с жизнью, отдать ее этим зверям, я вспомнила о злой собаке из нашего квартала. Когда я была маленькой, мы с друзьями всегда катались на велосипеде по противоположной стороне улицы, потому что собака казалась нам дикой и мы боялись, что она вырвется на свободу и укусит нас за попу.
— Ну, третий. И делаете формальное предложение! Я знаю, о чем вы станете говорить. Готовы ждать хоть сто лет, будете благоразумный, тихий, терпеливый… Но у меня, увы, есть печальный опыт. Мне раз десять уже объяснялись в любви…
В этом огромном зале он нисколько не был одинок, он понимал, что обязательно будет своим в их среде, если не сейчас, то немного позднее.
Ее звали Принцесса. Это была собака породы ши-тцу. Сейчас она кажется мне похожей на мягкого плюшевого мишку, которого можно одеть в платье для куклы и взять с собой в гости.
Она сказала это без всякого жеманства, а Шубин мысленно пошутил над собой: «Одиннадцатый отвергнутый!»
Его мысли прервал профессор, который представил своего друга астронома. Они вместе встретили полночь. Бокалы чокнулись. В гуле взаимных добрых пожеланий наступил новый, 2003 год.
— Это собаки? — спросил Уит хрипло, когда мы двинулись вперед по коридору. — Или волки?
— Я вот что предлагаю, — сказала она. — Только круто, по-военному. Взять и забыть! Как будто и не было ничего. Давайте-ка забудем, а?
Я покачала головой:
…Несчастье пришло внезапно. В 0 часов 12 минут скончался астроном. Смерть была мгновенной. Профессор сошел вниз, позвонил куда-то, затем поспешно вышел на улицу. Следом за ним вышел и молодой человек. Как бы он хотел утешить его! Но нет, профессор молчал, ничем не выдавая свою боль. Он стоял рядом со своим другом в холодной ночи и молчал.
— Это какие-то адские псы.
Она прямо посмотрела ему в глаза. Даже не предложила традиционной приторной конфетки «Дружба», которой обычно стараются подсластить горечь отказа.
— Как думаешь, может, тебе снова удастся загореться? — прошептал Уит.
Шубин встал.
— Не умею делать это по заказу, — недовольно проворчала я. — Я пытаюсь. Не получается.
К подъезду бесшумно подкатила машина, из которой вышли три человека. Двое из них уложили умершего на особые носилки и погрузили в машину. Третьему профессор отдал документы астронома.
— Ну ладно. Я пошел, — просипел Уит в ответ, шумно выдохнув.
— Нет, — сказал он с достоинством и выпрямился, как по команде «смирно». — «Забыть»? Нет! Что касается меня, то я всегда… всю жизнь…
— Едем вместе, — обратился профессор к молодому человеку, — а то, я вижу, вы очень немногое понимаете из происходящего, и прежде всего не думайте, что я спокоен. Но примите во внимание, что за каких-нибудь пять-шесть минут мой друг попал в необходимые условия. И есть надежда, что его оживление пройдет успешно. Более того, даже с его болезнью, которую он сам запустил, будет также покончено!
— Нет! — завизжала я. — Я маленькая и быстрая.
— Медицина — вдохновляющая наука, — взволнованно сказал молодой человек, — если она в состоянии возвращать людей из пасти смерти, а не только пробуждать от искусственного сна!
Он хотел сказать, что всегда, всю жизнь будет помнить и любить ее и гордиться этой любовью, но ему перехватило горло.
Но прежде чем Уит успел мне возразить, мы увидели в конце коридора маленькую размытую фигуру. С ведром в руке.
Профессор кивнул.
— Кто это? — пробормотала я.
Он поклонился и вышел.
Кто бы это ни был, он вдруг устремился вперед — подпрыгивая, уворачиваясь на ходу, чуть не врезаясь в стену, — понесся к нам со страшной скоростью. Существо находилось от нас примерно на расстоянии девяти метров, когда вдруг споткнулось и упало.
— Во время вашего длительного сна многое изменилось в борьбе с клинической смертью. Изучив ее различные проявления, мы ведем организованную борьбу с ней. При помощи электрических аппаратов нам удалось раскрыть переход клинической смерти в биологическую. Следовательно, мы раскрыли существо смерти. Мы знаем и то, что происходит с человеком при наступлении окончательной смерти, когда мы уже не в состоянии вмешаться. Разве было бы гуманным и целесообразным сохранять жизнь людей, если человек обречен на тяжкие страдания из-за тяжелых повреждений организма? Что лежит в основе наших работ, интересуетесь вы? А то, что мы знаем, в каком возрасте, какой именно метод охлаждения следует применять в интересах максимального продления процесса гибели клеток. Это решающий момент! Мы знаем, какой способ оживления следует применять для различных типов людей.
И тут же несколько собак набросились на него, рыча и клацая зубами. От одного этого зрелища меня взяла оторопь.
— То, что вы делаете, профессор, чудодейственно, — заметил молодой человек.
А Виктория Павловна, не вставая с дивана, смотрела ему вслед.
— Я должен помочь, — заявил Уит и поспешил к несчастному созданию.
Но в этот момент маленькая фигурка вскочила и с ведром в руках снова понеслась к нам. Я не могла понять, мальчик это или девочка, но перед нами явно был ребенок — вероятно, лет на пять-шесть младше меня. На волосах малыша и на рваной майке виднелись следы крови. Мы отодвинулись в сторону, и он (или она) пронесся мимо нас, а потом рухнул на грязный пол, свернулся калачиком у стены: голова и плечи его тряслись.
— Наоборот, — возразил профессор, — мы не делаем ничего чудодейственного. И нашей целью не может быть и не является вечная жизнь. Наши усилия в скором времени приведут к тому, что продолжительность жизни будет сто двадцать — сто сорок лет. Мы сможем сохранить способность к творчеству на долгие годы.
Слова, как это часто бывает, не сказали ей ровнехонько ничего. Сказала — пауза. У него не хватило слов, у такого веселого балагура, такого самоуверенного!
Ведро, выпавшее из рук ребенка, когда он споткнулся, было теперь совершенно пустым. Адские псы съели и выпили все, ради чего малыш рисковал жизнью.
Беззвучно плача, кроха схватила пустое ведро и на четвереньках поползла по коридору, к двойным дверям, после чего исчезла за ними.
И что это за наказание такое! Битых полчаса она втолковывала ему, что он не нравится ей и никогда не сможет понравиться. Разъяснила спокойно, ясно, логично. И вот — результат!
Машины проносились мимо веселых людей, наслаждавшихся прелестью сверкающей, холодной новогодней ночи.
Мы с Уитом наблюдали за ней молча, пораженные. Матрона лишь посмотрела на свои часы.
Уж если вообразить мужчину, который смог бы ей понравиться, то, вероятно, он был бы стройным, с одухотворенным бледным лицом и тихим приятным голосом.
Профессор продолжил:
— Семьдесят секунд, — сообщила она. — Тик-так.
Таким был ее отец, концертмейстер филармонии. Такими были и друзья отца: скрипачи, певцы, пианисты.
— Если где-нибудь умирает человек и есть надежда для его оживления, мы вызываем Холодильный центр. Машина направляется на место по радио. Там ее уже ждут.
Они часто музицировали в доме Мезенцевых. Детство Виктории было как бы осенено русским романсом. Свернувшись калачиком на постели в одной из отдаленных комнат, она засыпала под «Свадьбу» Даргомыжского или чудесное трио «Ночевала тучка золотая». До сих пор трогательно ласковая «Колыбельная» Чайковского вызывает ком в горле — так живо вспоминается отец.
ГЛАВА 30
— В столице у нас пять таких учреждений, — рассказывал профессор. — Вызовы поступают в центральное учреждение. Систему холодильной скорой помощи мы построили в зависимости от численности населения и условий его расселения.
Машина скорби и надежды остановилась возле здания в глубине двора.
Странная? Может быть. Отраженное в искусстве сильнее действовало на нее, чем реальная жизнь. Читая роман, она могла влюбиться в его героя и ходить неделю как в чаду. Но пылкие поклонники только сердили и раздражали ее.
Уит
Профессор провел молодого человека через двор в светлый зал. Там они молча сели в кресла.
— Виктошка, попомни наше слово: ты останешься старой девой! — трагически предостерегали ее подруги.
Может быть, они просидели так около двух часов. Наконец в зал вошла медицинская сестра и, быстро подойдя к профессору, сказала:
Она пожимала плечами, с тем небрежно самоуверенным видом, какой в подобных случаях могут позволить себе только очень красивые девушки. Ее называли Царевной Лебедь, Спящей Красавицей, просто Ледышкой. Она снисходительно улыбалась — уголком рта. Ей было и впрямь все равно: не ломалась, не кокетничала.
— Ваш друг жив! Опасность миновала, его лечение продолжается.
Вы когда-нибудь пытались думать громко? Это кажется странным. Но когда слышишь вокруг себя рычание и клацанье челюстей, выбирать не приходится.
Профессор отвернулся, чтобы не показать слезы радости и гордости за свой труд ради счастья людей. Сестра поспешно удалилась.
И вдруг в ее жизнь — на головокружительной скорости — ворвался этот моряк, совершенно чуждый ей человек, громогласный, прямолинейный, напористый!
Я мысленно кричал, пытаясь заглушить звуки, и стрелой несся по коридору: «Веди себя так, будто участвуешь в забеге на триста метров — в районном соревновании. Беги, беги, беги!»
Ему отказали. Он не унимался. Был готов на все: заставлял жалеть себя или возмущаться собой, только бы не забывали о нем.
— А-а-а-а! — Я подвернул ногу, но тут же вскочил и побежал дальше.
Виктория была так зла на Шубина, что плохо спала эту ночь.
Редактор С.Митрохина
3
Художник В.Векслер
«Не в районном соревновании, — подумал я, — а в чемпионате мира».
Он тоже плохо спал ночь.
Худож. редактор Н.Печникова
— Победа, победа, победа! — орал я в беспамятстве, надеясь, что мне никогда не придется объяснять Уисти: это же слово я, словно молитву, повторял во время соревнований, чтобы поддерживать в себе боевой дух и быть тем типичным американским мальчиком, какого, как мне казалось, все хотели во мне видеть.
Но утром настроение его изменилось. Он принадлежал к числу тех людей с очень уравновешенной психикой, которые по утрам неизменно чувствуют бодрость и прилив сил.
Типография «Красное знамя» изд-ва «Молодая гвардия»
ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»
Город с вечера окунули в туман, но сейчас остались только подрагивающие блестки брызг на телефонных проводах.
Во время гонки с препятствиями среди бешеных псов это звучало довольно жалко, но все-таки работало. Каким-то образом мне удалось добежать до конца коридора так, что они успели укусить меня всего раз или два. Я обернулся, показал Уисти поднятые вверх большие пальцы обеих рук и устремился к двери.
Москва 1964
Яркий солнечный свет и прохладный ветер с моря как бы начисто смыли с души копоть обиды и сомнений.
Отворив ее, я замер словно громом пораженный.
Scan, OCR, SpellCheck: Хас, 2007
Виктория не любит его, но впоследствии обязательно полюбит. Она не может не полюбить, если он так любит ее!
Непогрешимая логика влюбленного!
Внутри было очень темно. Казалось, комната пуста. Это Матрона такую ловушку придумала? Если так, у нее получилось. Продолжайте в том же духе, Матрона.
Поверхностный наблюдатель назвал бы это самонадеянностью… и ошибся бы. Шубин был оптимистом по складу своей натуры. Был слишком здоров — физически и душевно, чтобы долго унывать.
В тот момент я чувствовал себя более уязвимым, чем когда-либо. Я подозревал, что из мрака на меня может наброситься бешеный пес или волк и вцепиться в лицо.
На аэродроме ему повезло, как всегда. Подвернулась «оказия». На остров собрался лететь тренировочный «ЛА-5».
Казалось, прошла вечность, прежде чем глаза привыкли к темноте, но в конце концов я разглядел у стены два каких-то корыта. То есть, получается, Матрона не солгала. Забавно. Я бросился к ним, наскоро наполняя ведра похожей на грязь кашей и теплой водой.
— И не опомнишься, как домчит! — сказал дежурный по аэродрому. — Лёту всего пятнадцать—двадцать минут!
Втискиваясь в самолет позади летчика, Шубин взглянул на часы. Восемь сорок пять. Буду на месте что-нибудь в районе девяти. Очень хорошо!
Я настолько хорошо себя чувствовал, что окунул лицо в солоноватую жидкость и сделал большой глоток. Когда голова моя оказалась под водой, я ощутил прилив энергии.
Он поежился от холодного ветра, хлынувшего из-под пропеллера, поднял воротник реглана.
Прижимая ведра к груди, я выскочил из комнаты и понесся по коридору туда, где стояла моя сестра: она прыгала там, словно спятивший чирлидер.
— Хорошие адские песики! — доносился до меня ее голос сквозь кошмарный лай. — Милые маленькие адские песики, пропустите его, пожалуйста. Давай, Уит, беги!
Но какие странные глаза были у нее при прощании!
В это мгновение я почувствовал, как челюсти зверя сомкнулись на моих штанах.