– Копают землю?

– Да, – подтвердил Сэм. – Вероятно, пять или шесть человек лопатами роют яму. Если прилетим рано, то увидим, как они используют электронное оборудование. Необходимо хорошо их разглядеть, но при этом они не должны понять, что ими интересуются.

– Кстати, Тибор говорил, вам нужны бинокли. – Он открыл отделение, достал за ремешки два бинокля и протянул Фарго.

– Спасибо, Эмиль, – поблагодарила Реми. – Мы рады принять вашу помощь.

– Я тоже рад, – ответил Эмиль. – Не часто сталкиваешься с таким интересным приключением. В основном я вожу туристов, чтобы они с воздуха увидели то, что накануне видели на земле. Время от времени какому-нибудь бизнесмену нужно побыстрей добраться в Будапешт или еще что-нибудь в этом роде.

– Будем надеяться, приключение не станет чрезвычайно интересным.

Немного погодя Эмиль сказал:

– Мы летим над венгерской границей. А теперь полетим вдоль Дуная.

Дунай, широкий и извилистый, тек в высоких берегах, проходил через густонаселенные земли. На реке находилось много лодок. Почти у самого края воды высились здания.

– Река – международная граница, северный берег – венгерский.

– Если можно, держитесь пониже над землей, – попросил Сэм. – Мы ищем древние захоронения. Они, вероятно, расположены на возвышенностях и не слишком близко к реке, чтобы их не заливало в наводнения.

– Понятно, – кивнул Эмиль.

— Возможно, это случилось с ними сегодня, — ответила Марион с торжествующим видом. — Когда пребывают в одних покоях…

Они летели над Дунаем с востока на запад. Когда казалось, что земля раскопана или стоит несколько грузовиков с оборудованием, Сэм и Реми просили лететь медленнее, чтобы лучше рассмотреть.

Одна местность выглядела необычно, они зависли в воздухе. В ста ярдах от реки стояло старомодное здание с высокой крышей, выкрашенное в цвет сливочного масла; сложная сеть тропинок пронизывала большой сад. А среди клумб и дорожек полтора десятка людей лопатами копали ямы. Еще столько же людей ходило повсюду с металлоискателями, а двое толкали магнитометр на колесах, похожий на газонокосилку.

— Значит, господин граф находится в тех же покоях, что и госпожа графиня?

Эмиль еще раз пролетел над этим местом, и увиденное Сэма и Реми потрясло. Люди Бако уже нашли несколько захоронений и вскрыли их. Разоренные могилы обрамляли большие камни, в стороне валялись человеческие скелеты, в корзины грузили металлические предметы. Сэм взял телефон.

— Разве ему не полагается там быть?

– Алло?

— Прекрасно, дорогая, — ответила Люс, владевшая собой лучше, чем Марион, — уж нас с тобой это никак не касается, хозяева знают, что делают. Прошу тебя, посмотри, могут ли меня принять.

– Альбрехт, – произнес Сэм. – У нас плохие новости. Не знаю, как Бако это удалось, но моя тактика задержки не помогла. Двадцать или тридцать его людей – в каком-то поместье на северном берегу Дуная. Они раскапывают могилы и грабят их. Уже вскрыли четыре или пять.

Марион не нашлась, что ответить. Она приехала с нами сюда, потому что выполняла обязанности камеристки: Бабетта, страдающая частыми недомоганиями, осталась дома. Мне надоели итальянки. Я брала их с собой только по соображениям этикета; они страшно досаждали мне, и я полагала, что они по приказу свекрови шпионили за мной, в чем вовсе не ошибалась.

– Нужно действовать быстро, – ответил Альбрехт. – Я позвоню друзьям в Сегедский университет, чтобы власти вмешались и прекратили это. Можете назвать точное расположение?

Войдя в спальню, Марион осторожно отодвинула золотые занавески у ангельской кровати, очень мило поклонилась нам и сообщила:

– Наверно, это лучше сделает наш друг Эмиль.

— Госпожа вдовствующая графиня прислала узнать, как поживают ваши превосходительства. Мамзель Люс находится здесь по ее поручению.

– Скажите им, что это поместье графа Врети к югу от Сегеда. Сейчас это музей. В данное время он должен быть закрыт, значит, они устранили сторожей, – сообщил Эмиль.

О, сила любви! Мой супруг не испугался, а начал смеяться.

– Понял. Спасибо, – закончил разговор Альбрехт.

— Впустите мамзель Люс, Марион, чтобы она могла сказать моей матери, что никогда в жизни я не чувствовал себя так хорошо.

Сэм снова взялся за телефон:

Мамзель Люс, желтее ленты на ее чепце, вошла и от удивления застыла как вкопанная.

– Тибор, мы в вертолете Эмиля.

— Господин граф!.. — бормотала она. — Госпожа графиня…

– Я должен оглохнуть, чтобы не слышать его винты.

— … вдовствующая графиня! — подхватил мой муж, делая упор на первом слове. — Вдовствующая, мамзель Люс.

– Люди Бако отыскали царские могилы на северном берегу Дуная в поместье Врети. Можете что-нибудь сообщить о Бако и тех его людях, которые находились в Румынии?

— Госпожа вдовствующая графиня, — повторила доверенная служанка с кислой, как простокваша, миной, — желает знать, хорошо ли ваши превосходительства провели ночь и почему они не возвратились вчера вечером в Турин; уж не состояние ли здоровья тому причиной?..

— Удовольствие тому причиной, мамзель Люс, и ничто другое, — ответила я. — Нам здесь было весело, и мы остались, вот и все. Передайте госпоже ди Верруа наши заверения в глубоком к ней почтении и скажите, что через… два-три дня мы непременно возвратимся в Турин.

– Они еще не вернулись из Трансильвании.

— Однако, сударыня, ее высочество госпожа герцогиня не была предупреждена об этом.

— Я пошлю одного из дворян к госпоже герцогине, — перебил ее мой муж, в отсутствие матери ставший графом ди Верруа в полном смысле слова, — вам не о чем беспокоиться, мамзель Люс.

– Вероятно, он предпочел качеству количество, отозвал с работы десятки людей и поставил копать. Надо помешать ему найти сокровища.

Я прикрыла лицо одеялом, поскольку умирала от желания засмеяться при виде того, как вытянулся нос у мамзель Люс. Мой супруг достиг в моих глазах высоты в тридцать локгей, как истукан Навуходоносора в Священном Писании. Мамзель Люс в полной растерянности попятилась, мысленно составляя отчет о нас, который должен был вызвать переворот в доме г-жи ди Верруа. Марион проводила ее, почти настежь распахнув дверь, и поклонилась с насмешливой иронией.

Взрывы нашего смеха раздались за спиной у мамзель Люс, окончательно приведя ее в отчаяние. Позже нам пришлось поплатиться за это; но разве молодость бывает предусмотрительна?

– Сэм! – закричала Реми.

День промелькнул как сон, затем еще один и еще. Мы послали дворянина к их высочествам; г-же ди Верруа теперь нечего было сказать, поскольку герцогиня ответила нам, что ей было приятно узнать о нашей поездке на виллу Ла Смальта и что она разрешает нам пробыть там столько, сколько мы пожелаем.

Но, тем не менее, пришлось возвращаться, и не к себе домой, а к вдовствующей графине, ибо все же власть полностью находилась в ее руках.

– Подождите, Тибор. – Он повернулся к Реми. – Что?

Довольная тем, что мне удалось завоевать мужа, я и не помышляла о том, чтобы отнять у нее эту власть, и это было большой ошибкой. Графиня не смогла бы удержать ее, как прежде, и, кто знает, быть может, г-н ди Верруа обрел бы счастье рядом со мной, а я несомненно не стала бы Царицей Сладострастия.

– Они подвели к берегу большую лодку.

Свекровь встретила нас так, как будто ничего не произошло, только следила своим проницательным взглядом за малейшими нашими улыбками — она была слишком хитра, чтобы раскрыть свои темные замыслы и начать жаловаться. Она говорила только об обычных вещах: о женитьбе его высочества герцога, о туалетах принцессы, о возложенных на нее обязанностях — обо всем, наконец, кроме того, что ее беспокоило. Меня она все же спросила, не хотела ли бы я стать придворной дамой молодой герцогини:

– Тибор, они собираются грузить клад в лодку. Отсюда похоже, это сорокапятифутовая яхта. Они продолжают копать, так что им еще потребуется время. Но с этой минуты мы должны знать, где яхта.

— Если вас это устраивает, я добьюсь назначения. Принцесса — француженка и будет вам очень рада, я уверена, дайте только согласие.

– Я пошлю людей на Дунай выше и ниже поместья Врети, будем знать, куда она идет.

Я отказалась наотрез. Дворцовое рабство, каким бы блестящим оно ни было, никогда меня не привлекало. Я не люблю никому прислуживать, предпочитаю, чтобы служили мне: и то и другое не подходит для принцев. Герцог Савойский долгое время был для меня только любовником, подобным другим. Как только он стал проявлять свою власть, я порвала узы, превращавшиеся в цепи.

– Хорошо. Спасибо. Нам с Реми потребуется оборудование, которое мы оставили в лодке на Тисе: снаряжение для ныряния, сумка с инструментами и грузовик с закрытым кузовом.

– Позвоню двоюродному брату.

Мы увидим это в дальнейшем. Вернемся же, если позволите, ко двору, с которым мы временно расстались, к женитьбе принца и ко всему тому, что произошло до или после этого события. Настало время поговорить о Викторе Амедее, рассказать о его характере, даже более необыкновенном, чем говорят, — характере, который грядущим историкам трудно будет себе представить. Я изучила его лучше, чем кто-либо, и вполне могу его описать, сделав это беспристрастно, ведь я была для графа подругой, советчицей, иногда он прислушивался ко мне; скажу все до конца: если бы он был жив, мне не было бы от него прощения.

– И попросите его проверить, заполнены ли баллоны с воздухом.

Увы! Он опередил меня!..

– Сообщу, когда все будет готово.

Сэм, Реми и Эмиль то и дело возвращались и улетали, как будто что-то перевозили по маршруту, проходящему над поместьем. Часа через полтора лодку загрузили, люди с лопатами и другим оборудованием усаживались в грузовики, собираясь уезжать.

XIX

Сэм наклонился вперед и заговорил:

Прежде чем говорить о герцоге Савойском, или, скорее, о первом короле Сардинии, следует упомянуть о человеке, о котором еще не было речи, хотя он заслуживает особого внимания незаурядностью своего характера и положения. Легко догадаться, что это принц Филиберто Амедео, глава родовой ветви Кариньяно и двоюродный брат Виктора Амедея.

– Эмиль, вы прекрасно справились. Возможно, мы еще раз позвоним вам. А сейчас есть ли здесь в радиусе двух миль место, где можно незаметно высадить нас?

– Есть, – ответил тот. – Возле университета расположена посадочная площадка. Можно там. – Он недолго летел над городом, сел на большой знак «Х» в конце парковки и произнес: – Мы на месте.

Небо лишило его речи и слуха: бедный принц родился глухонемым; но Всевышний наделил его всеми другими талантами, и не будь этого недуга, он, без сомнения, стал бы одним из выдающихся людей своего века. Он обладал редкостным умом и необычайной прозорливостью и пользовался огромным доверием двоюродного брата, советовавшегося с ним, особенно в молодости, по всем вопросам, которые требовали тайны; достаточно было написать ему одно слово, остальное, как только его вводили в курс дела, он читал по глазам. Когда я приехала в Пьемонт, он был уже не молод, но я, тем не менее, хорошо узнала его. Его сын женился на моей дочери: это событие заставит нас вернуться к ним позднее.

– Сколько мы вам должны? – спросил Сэм.

– Нисколько. Тибор уже оплатил мне день.

Образование, полученное принцем в соответствии с распоряжениями его отца, принца Томмазо, было так хорошо продумано и обогатило столь плодородную почву, что Филиберто Амедео понимал почти все по движению губ и некоторым жестам. Я намеренно сказала о нем несколько слов перед тем, как перейти к Виктору Амедею, ибо принц Филиберто был причастен почти ко всем событиям, происходившим в начале правления его двоюродного брата. Вернемся же к главному герою моих мемуаров.

Сэм протянул ему пятьсот долларов:

– Тогда, пожалуйста, примите небольшой подарок.

Виктор Амедей, едва получив корону, сделал вид, что не дорожит ею. С этого времени он решил играть определенную роль и скрывать свои мысли, что стало нормой для него. Принц был очень ловок и хитер, даже скрытен; другие говорят о его коварстве и вероломстве; он гордился тем, что его трудно разгадать, что он умеет таить свои замыслы, обманывать врагов и даже друзей. Притворяясь, что он люто ненавидит Людовика XIV, даже презирает короля за его частную жизнь, Виктор Амедей во всем подражал ему, даже в наименее похвальных делах. И не его вина, что ему не удалось сделать двор Турина во всем похожим на Версаль; он стремился к этому постоянно: сначала обзавелся собственной Монтеспан — ею была я, ну а его Ментенон известна всем. У него был свой герцог Менский — им был мой сын; своя герцогиня Орлеанская — ее роль играла моя дочь. Монсеньером был его старший сын. Лишь одно он сделал, никому не подражая, — отрекся от престола, хотя потом не раз раскаивался в содеянном. Впрочем, наверное, он думал о Карле V. Он любил великие примеры.

Эмиль передал Сэму свою карточку со словами:

Виктор Амедей на деле был довольно скуп, при всем том, что душой щедр и великодушен. На себя он не тратил даже то, что было положено ему по рангу. За исключением тех случаев, когда он хотел мне понравиться, представ передо мной во всем великолепии, принц одевался так просто, что это было несовместимо с его высоким положением. После моего отъезда он стал скуп до скаредности: носил, не снимая годами, одежду кофейного цвета, без золотой или серебряной отделки, грубую обувь, как у крестьянина, зимой — валяные чулки, летом — нитяные и никогда не надевал шелковых, даже в торжественных случаях. О кружеве он даже слышать не хотел, заявляя, что в его стране этот товар не делают и пришлось бы покупать его за границей. Для своих рубашек он не желал выбирать никакой другой ткани, кроме грубого льняного полотна, а украшали их батистовыми оборками, как у семинаристов.

– Знаю, вы не читаете по-венгерски, но номер телефона прочтете. Звоните в любое время дня и ночи. Если я сам буду занят, то найду того, кто сможет помочь.

Когда я делала ему замечания по этому поводу, он отвечал:

Они пожали друг другу руки, Сэм и Реми вышли, вертолет поднялся и улетел.

— Мое тело воспринимает только эту ткань.

– Знаешь, я не перестаю думать о судьбе епископа, который первым ограбил эти могилы, – сказала Реми.

Сталь шпаги, с помощью которой он так часто одерживал победы, была покрыта ржавчиной, и он не позволял начищать ее. Кроме того, чтобы не портить полы своего камзола, он велел обшить кожей ее рукоятку.

– Полагаю, его репутация проницательного и умного человека сильно пострадала.

Он всегда носил одну и ту же трость с набалдашником из кокосового ореха, а единственная его табакерка была сделана из черепахи и украшена ободком из слоновой кости. Иногда у меня даже возникало желание подарить ему табакерку из простого дерева и сказать, что черепаховая коробочка излишне красива.

– Считаешь, Аттила и Бледа убили его?

Он заботился только о двух деталях туалета: парике и шляпе. Его парик с косичкой был сделан из тщательнейшим образом отобранных и превосходно уложенных волос. Шляпа из тончайшего кастора, украшенная перьями и шитьем очень странно увенчивала его костюм, вовсе не сочетаясь с ним.

– Для своих он был предателем. Для гуннов – разорителем могил. Я очень удивлюсь, если узнаю, что он умер в своей постели.

Выходя на прогулку, он облачался в голубой широкий балахон на случай дождливой погоды. Такая бесформенная одежда лишь прикрывает фигуру, ничуть ее не украшая.

– Посмотрим, принесет ли такой же поступок несчастье Бако.

У него был всего один домашний халат — из зеленой тафты, подбитый белой медвежьей шкурой, — он носил его и зимой и летом. Зимой шкуру пристегивали на внутренней стороне халата, летом — поверх его, и фигура герцога в этом наряде выглядела странно. Нередко в сильную жару он обливался потом в этом своем одеянии, но никак не желал с ним расставаться, несмотря на то что испытывал в нем настоящие муки.

Зазвенел телефон Сэма.

Расходы на питание принца были строго определены и соответствовали затратам мелкого буржуа. В Турине они составляли десять луидоров в день, в загородных домах — пятнадцать, поскольку приходилось кормить министров, камергеров и посторонних. К тому же из экономии им без всякого стеснения приносили остатки еды с его стола, уже начатые блюда. Порой этой еды явно не хватало, и тогда к ней добавляли наспех приготовленное жаркое.

– Алло?

– Это я, Тибор. Где вы?

Король (к тому времени он уже стал им) шутил по этому поводу со своими сотрапезниками:

– На вертолетной площадке у Сегедского университета.

— Я плохо с вами обращаюсь, господа, но я ведь не Людовик Четырнадцатый: с меня нельзя спрашивать больше, чем я могу дать.

– Оставайтесь там.

Его старший сын совсем не разделял этих склонностей, а ныне правящий король был еще более далек от них. Виктор Амедей находил это прискорбным.

Через пять минут в дальнем конце парковки появился белый грузовик с закрытым кузовом и направился прямо к ним. Когда он остановился, Сэм и Реми сели в кабину к Тибору.

— Вы полагаете, что бриллианты придадут вам больше блеска? — спрашивал он сыновей. — Неужели величие принца измеряется размерами его трат? Пусть ваш народ будет богат, пусть он будет счастлив, а сами носите ратиновый кафтан конюшего, и в нем вы затмите своим величием царей Индии со всеми их драгоценностями.

– Братья рассказали, яхта стоит далеко от берега, – начал говорить Тибор. – Люди Бако погрузили в шлюпку пятнадцать деревянных ящиков, подвезли к яхте и перегрузили на палубу. Мы считаем, что они собираются куда-то перевезти клад по воде. По пути в Черное море Дунай проходит через Германию, Австрию, Венгрию и Румынию. В него впадает много рек. Похитители могут отправиться куда угодно, ни разу не ступив на сушу.

Утверждают, что нынешний король в конце концов уверовал в это; но его старший брат, которому был уготован столь печальный конец, так и не смирился с этим ратином и этим скудным рационом. В нем были поистине великие задатки, и, потеряв его, Пьемонт лишился многого.

– Полиция приехала?

Выдающиеся качества Виктора Амедея с блеском проявлялись как в мирное время, так и в периоды войны. Он был умелым управителем, тонким политиком и храбрым полководцем одновременно. В Европе герцог Савойский приобрел такое влияние, какого не мог добиться никто, кроме него. Он был в курсе всех закулисных интриг. Характеры, привычки, нравы всех государей, их любовниц, канцлеров и всех влиятельных людей были ему известны. Когда его дочь, будущая герцогиня Бургундская, столь достойная сожаления, уезжала во Францию, он наставлял ее, учил разбираться в сложных взаимоотношениях при французском дворе, словно прожил там целую вечность. Там она подчинила себе короля, г-жу де Ментенон и стала полновластной хозяйкой страны в то время, когда управлять ею было так трудно, и добилась всего этого благодаря советам короля, своего отца.

– Пока никого не видно.

– Посмотрим, сумеем ли мы принести Бако неудачу, – сказал Сэм.

С доказательствами подобной проницательности Виктора Амедея и его глубокого знания людей я встречалась часто. В дальнейшем мы сможем познакомиться с ними поближе.

Тибор хлопнул его по плечу:

Как мы уже видели, князь делла Чистерна, воспитатель Виктора Амедея граф Прована, дон Габриель и даже принц ди Кариньяно не давали принцу ни дня покоя, уговаривая взять бразды правления в свои руки. Разумеется, он и сам жаждал этого, но, чтобы не обидеть госпожу герцогиню, хотел получить власть якобы под давлением, сделав вид, что вынужден подчиниться исключительно воле подданных и обстоятельствам. Каждое утро происходили бесконечные тайные совещания, и но время них герцог незаметно подсказывал собравшимся, как его следует уговаривать. Он выдвигал возражения для того, чтобы их отвергали, советовал тайком побеседовать с герцогиней-матерью и смиренно воспринимал ее ответы.

– Я рад, что дожил до встречи с вами, ребята. С самого детства никто не заставлял меня столько смеяться.

Граф де ла Тур, один из ближайших его приближенных, человек пылкого ума, безудержной и безрассудной храбрости, провел несколько часов на таком совещании у своего молодого повелителя и, уходя, сказал князю делла Чистерна:

Сэм потер плечо.

— Я вижу, его надо заставить, подтолкнуть, и поверьте мне, я сделаю это завтра же.

– Ну ладно. Поставим грузовик там, откуда видна яхта.

Вместе они отправились в Риволи и составили циркулярное письмо, адресованное государственным министрам, знатным вельможам, генералам, комендантам военных крепостей; письмо уведомляло их, что с такого-то дня герцог возлагает на себя права, принадлежащие ему по рождению и возрасту.

Тибор провел грузовик по дороге вдоль Дуная и повернул на восток. Через несколько минут дорога обогнула несколько старых поместий у реки. Тибор показал:

Затем они, торжествуя, вернулись во дворец с документом в руках и принесли его принцу на подпись. Он ждал их с нетерпением, но, тем не менее, прежде чем сдаться, выдвинул тысячу возражений.

– Вон она! Видите?

— А моя мать? — без конца повторял он. — А моя мать? Я не могу нанести ей такую обиду, она будет страдать. Я ее знаю.

– Та, что с высоким мостиком?

— Только и всего? — бесцеремонно перебил его дон Габриель. — Я пойду к госпоже герцогине и вернусь, получив согласие; я тоже хорошо ее знаю.

– Она самая.

И действительно, он бросился к ней. Госпожа регентша выслушала его совершенно невозмутимо, и, какая бы буря ни бушевала в ее сердце, она все же позволила дону Габриелю закончить его утомительную речь.

Яхта была длиной шестьдесят пять футов, на корме висели алюминиевые шлюпки.

— Мой сын желает царствовать, — сказала она, — и не осмеливается объявить мне о своем желании. Его подданные взывают к нему, а он, боясь причинить мне боль, не решается удовлетворить их просьбу. Вы правы, сударь, утверждая, что знаете меня лучше, чем они, но я сумею привести всех к согласию, и немедленно.

– Отлично! – оценил ситуацию Сэм. – Нам с Реми нужно надеть снаряжение для ныряния.

Она взяла в руки перо и написала сыну письмо, настоящий шедевр тонкого ума и бескорыстия. Я долго хранила его, но герцог Савойский велел вернуть ему это послание. Сегодня оно могло бы стать историческим документом, и я вдвойне раздосадована его поступком. Герцогиня составила письмо, не отрывая пера от бумаги, и даже не перечитала его.

– В кузове мои племянники. Я их выпущу, и вы сможете там переодеться. – Тибор поставил грузовик на обочине, открыл задний борт, выпустил двоих молодых людей и впустил Сэма и Реми, чтобы те переоделись и привели в порядок снаряжение.

Сэм проверил фонарь и запрошенный инструмент. Все это он положил в сетчатую сумку и прикрепил к поясу.

Она написала, что они оба подошли к тому возрасту, когда ему положено править, а ей — заняться своим пошатнувшимся здоровьем. Герцогиня просила сына без промедления предоставить ей отдых, умоляла разрешить ей оставить государственные дела, которыми она так долго занималась от его имени в надежде, что настанет тот желанный день, когда она сможет передать ему бразды правления.

– Поплывем по течению. Когда приблизимся, тебе придется держать фонарь, чтобы я видел, что делаю. Постараюсь работать быстро.

Может ли быть что-нибудь трогательнее, смиреннее таких чувств, что-нибудь возвышеннее подобных рассуждений?

Реми посмотрела на него с подозрением:

Дон Габриель возвратился с победой. Заговор удался, Виктор Амедей вступал во владение короной своих предков.

– Почему ты не говоришь, над чем будешь работать?

— Вы этого хотите, господа, а моя мать это требует, поэтому я даю согласие. Если б только я мог править так же блистательно, как она, и сделать моих подданных такими же счастливыми, какими они были под ее властью! Таковы мои желания, и да осуществит их Всевышний!

– Я же знаю, ты обожаешь сюрпризы. Но ни в коем случае не поднимайся на поверхность. Держись как можно глубже.

В то время я была уже в Турине. Помню, какое впечатление произвела эта новость на мою свекровь, как она была недовольна, ведь с удалением герцогини от дел пришел конец и ее могуществу. Она сочла герцога Савойского крайне неблагодарным и дерзким, оттого что он посмел занять место государыни, на протяжении стольких лет окружавшей его заботой и вниманием.

Племянники Тибора помогли Сэму и Реми спуститься позади грузовика к воде, чтобы их нельзя было увидеть с яхты. Здесь они надели ласты и спиной вошли в темные воды Дуная. Как только глубина стала достаточной, они нырнули.

Она громко сетовала, оставаясь с нами наедине, но в присутствии посторонних никак не проявляла своего отношения к поступку герцога.

Север Гансовский

Мой супруг, еще не освободившийся от материнской опеки, подобно молодому принцу, не решался отвечать ей, но очень хотел последовать примеру герцога и сбросить свое иго.

Большая белая яхта стояла на якоре примерно в ста ярдах от берега, у края рукава, по которому шло много яхт и крупных грузовых судов. Сэм и Реми направились к яхте, держась в мутной глубине; изредка они проверяли курс, освещали фонарями дно и пространство впереди.



Госпожа ди Верруа была безутешной. Сама мысль о том, что у молодой герцогини появится своя придворная дама, а сама она будет отодвинута на второй план вместе с герцогиней-матерью, выводила ее из себя. Вот почему свекровь так хотела, чтобы я заняла место придворной дамы: тогда она сохранила бы свою власть и через меня по-прежнему управляла бы всем.

Ослепление Фридея

Но, будучи еще почти ребенком, я разобралась во всем и не захотела попасть в эту ловушку.

Наконец фонарик Реми высветил якорную цепь почти там, где они ожидали, – темная диагональная линия шла снизу к пятну на серебристой поверхности.

Как только принц станет повелителем в своей стране и решит жениться, герцогине-матери не останется ничего, кроме богоугодных дел при дворе. Она достаточно хорошо знала своего сына и понимала, что впредь он не допустит ее вмешательства в его дела. У нее хватило мудрости удалиться по собственной воле в надежде, что он когда-нибудь обратится к ней за советом, как он и делал, но исключительно в тех случаях, когда был абсолютно уверен, что поступит по-своему.



Сэм сделал знак Реми и медленно поднялся; он очутился под корпусом, но не касался его. Проплыл вдоль корпуса к корме и посмотрел на винт, сидящий на оси под кормой.

Я уже упоминала о женитьбе Виктора Амедея на принцессе Анне Марии Орлеанской.

Реми схватила его за руку, и при свете ее фонаря он увидел, как жена отрицательно покачала головой. Сквозь маску он отчетливо заметил тревогу в ее глазах, положил руки ей на плечи, мягко погладил, взял Реми за руку и направил свет на винт. Оба знали: если на яхте включат двигатель, Сэма мгновенно разрежет на куски.

Иногда мне просто хочется кусать себе пальцы, когда я думаю об этом — так глупо все получилось. То есть, конечно, я и так не маленький человек. Если я с женой появляюсь в концертном зале — у нас в городишке недавно сделали концертный зал, — по рядам проносится: «Бескер на концерте», и многие привстают в креслах, чтобы поймать мой взгляд и поздороваться. Но это все не то. Если б Фридей не совершил своего дикого поступка, я бы уже не жил в этой дыре. Ворочал бы миллиардом, как Рокфеллер. Шутка судьбы, да?..

Не пристало мне давать ей оценки, поэтому скажу о ней очень коротко, слишком уж щекотливо мое положение, и вовсе не потому, что я недостаточно чтила ее или причинила ей какие-то другие неприятности, помимо любовных отношений с ее мужем. Я знаю, что она не ставила мне в вину это похищение ее прав, ибо не очень дорожила его любовью и не жалела об утраченной власти.

Сэм методично принялся за работу. Прежде всего он отыскал шплинт и плоскогубцами снял его с гайки. Теми же плоскогубцами убрал втулку стопорного кольца, уложил плоскогубцы в сумку и вставил гаечный ключ между лопастью винта и кормой, чтобы помешать винту поворачиваться. Другим ключом он удалил гайку. Упершись ногами в корпус, он снял бронзовый винт с оси, отнес его на некоторое расстояние и бросил в глубину.

Собственно говоря, мои отношения с Фридеем можно разделить на два этапа. Университет и после университета. После университета он меня и подвел так трагически.

Тоскуя по Франции и своей семье, она по-настоящему любила в Савойе только своих детей. Появившись при дворе, она была добра и предупредительна со мной, желала, чтобы я всегда находилась при ней, и мы проводили бесконечные часы в беседах о Версале, Париже, Сен-Клу, французском дворе наконец, где я из-за своего юного возраста не бывала, но, тем не менее, все происходящее там мне было известно от родителей и друзей. Кроме того, я имела честь довольно часто посещать Пале-Рояль и играть с дочерьми Месье; младшая из них стала герцогиней Савойской; старшая вышла замуж за короля Испании, но брак этот — увы! — несмотря на величайшие выгоды такого союза, не принес ей счастья.

Потом Сэм вернулся к корме яхты и осторожно вынырнул, снял ласты, баллоны и маску, повесил все это на ось винта и по кормовому трапу взобрался на борт.

Я его знал давно. Мы, собственно, были земляки, потом учились на одном курсе в университете и как-то в течение двух семестров даже жили вдвоем в одной комнате. Многие считали его талантом, но, по-моему, это раздуто. Конечно, он был усидчивым и посвящал занятиям больше времени, чем мы все. Редко принимал участие в разных вечеринках и не был членом ни одного из наших студенческих объединений. Но мне даже не кажется, что это из-за того, что он был так уж предан науке. Просто у него, по-моему, как-то не хватало жизненной силы, чтобы танцевать ночи напролет или гоняться на автомобиле из одного города в другой. Кроме того, он и не пользовался популярностью на факультете. Не блистал остроумием, одевался плохо, а если и попадал случайно куда-нибудь в компанию, то сидел целый вечер где-нибудь в углу неподвижный. Другими словами, ему и нечем было заниматься, кроме как наукой.

Браки французских принцесс с иностранными государями всегда были чреваты большими сложностями.

Уже на палубе он неожиданно уловил движение слева, обернулся и увидел человека, который прижимал к левому плечу что-то похожее на трубу. Сэм пригнулся и ударил человека по торсу, так что труба пролетела над ним, тотчас нанес быстрый удар джиу-джитсу в подбородок, удушающим приемом сжал горло и держал, пока человек не потерял сознание. Тогда Сэм нашел швартовочную веревку, связал человека и из его же рубашки изготовил кляп.

Обе дочери Месье надеялись выйти замуж за дофина; они вбили себе это в голову, обе втайне любили его, скрывая свои чувства друг от друга. Бедная королева Испании целый месяц валялась в ногах у Людовика XIV, умоляя не посылать ее в Испанию и не обрекать на пытку ненавистного замужества.

Тут он увидел на палубе деревянные корзины, закрытые брезентом. Подняв брезент, он быстро начал перетаскивать корзины в спасательную шлюпку на корме. Они оказались тяжелые, и погрузка десяти корзин заняла почти час напряженной работы. Потом Сэм кинул в воду швартов шлюпки, высвободил два шплинта на шлюпбалке и спустил шлюпку. Она ударилась о воду с неожиданно громким всплеском. За спиной Сэма послышался топот, кто-то крикнул:

Вообще, честно говоря, я не верю во все эти разговоры о таланте и гениальности. Когда речь идет о великих открытиях, на девяносто процентов все решает случай. Взять, например, пенициллин. Если бы у Александра Флеминга в чашку с культурой не попала случайно плесень, до сих пор не было бы никакого пенициллина, и о самом Флеминге мы думали бы не больше, чем о прошлогоднем снеге. А теперь он считается гением и благодетелем рода человеческого.

— На что вы жалуетесь, мадам? — отвечал он ей. — Большего я не сделал бы и для собственной дочери.

– Сташу?

То есть бывают, конечно, люди, которые в восемнадцать — двадцать лет выступают уже с какими-нибудь своими всеобъемлющими теориями. Вроде Эйнштейна, скажем. Но Фридей-то как раз не был таким. Никаких особых теорий у него не было, или, во всяком случае, никто не слыхал, чтобы они были. Просто он сидел целые дни в физической лаборатории, с помощью призмы разлагая свет, или валялся в общежитии на койке, расставив на полу стопки книг.

— Конечно нет, государь, но вы могли бы сделать больше для племянницы. Будущая герцогиня Савойская была не меньше, а может быть, и больше,

Сэм спрыгнул с кормы, снял с оси винта маску, ласты и баллоны, надел и погрузился в глубину.

А на самом-то деле он был даже туповат. Уж наверняка тупее меня. Никак не мог запомнить, например, с какой стороны нужно чистить апельсин, чтобы шкурка легче снималась. Я ему раз десять объяснял, что с той, где плод прикрепляется к ветке. Но как только апельсин подпадал ему в руки, он обязательно начинал чистить его неправильно. Глупо, верно?.. Так что о какой-то гениальности Фридея не может быть и речи.

опечалена предстоящим браком, ибо Савойя — это не Испания. В свое время она признавалась мне в этом, умоляя стать ее придворной дамой. Я отказалась и впоследствии была очень рада этому. То, что произошло, все равно бы случилось, и я считала бы себя виноватой в том, что злоупотребила доверием той, которой должна была служить, а это похоже на домашнюю кражу.

Реми ранее заметила веревку, свисавшую с носа шлюпки, и теперь держала ее в руках. Оба ухватились за нее и потянули. Они плыли, постепенно погружаясь, и тащили шлюпку за собой. Сэм продолжал оглядываться на яхту и на поверхность и проверял, не прыгнул ли кто-нибудь за ними.

Между тем в целом-то я ему симпатизировал. И даже жалел его после той истории, которая у него случилась с Натти. Дело в том, что Фридей вообще не пользовался успехом у девушек. Это и не удивительно, если учесть, что он не умел ни танцевать, ни водить машину, а каждое слово из него приходилось вытаскивать чуть ли не клещами, как искривленный гвоздь из доски. Но он был довольно высок ростом, держался прямо, и его усидчивость создала ему какой-то ореол учености. Так или иначе, всем на удивление, его полюбила Натти Паерлс, лучшая партия в нашем городе. Веселая и живая, она, кроме того, что была дочерью самого крупного в наших краях человека, отличалась еще одной особенностью — у нее были огромные и совершенно фиолетовые глаза. Многие ребята в университете не отказались бы видеть ее своей женой, и, конечно, то, что она предпочла всем Фридея, выглядело полным идиотизмом. Поэтому мне даже кажется правильным появление того письма. Когда Натти и Фридей стали встречаться каждый день и прошел слух, что у них уже все сговорено, кто-то послал старому Паерлсу письмо, где было сказано, что у Фридея плохая наследственность, поскольку отец сумасшедший. Хотя письмо было анонимное, старик Паерлс проверять ничего не стал, а просто увез дочь в Европу. В университет она больше не вернулась и года через два вышла замуж за какого-то банковского туза в Неваде.

Вдруг послышались глухие звуки выстрелов; каждый выстрел сопровождался шлепком – это пуля попадала в воду, оставляя за собой цепочку пузырей. Каждая пуля проходила в воде около четырех футов, потом теряла инерцию движения и просто погружалась в темноту под ними.

Принцесса была не так красива, как королева Испании. Однако она унаследовала от бедной госпожи Генриетты прелесть и грациозность. Она танцевала лучше всех, пела трогательно и нежно, интонация ее речи, особенно когда она говорила по-итальянски, проникала в самое сердце. Ее августейший супруг был к ней безразличен, для него она оказалась слишком доброй и простодушной. Принцесса воспринимала его слишком прямолинейно. А он, привыкший все усложнять, не верил в искренность окружающих и выискивал скрытый смысл в самых обыкновенных словах; по этой и тысяче других причин их брак не был счастливым.

Затем Сэм и Реми различили шум двигателя; они знали: ось винта вращается вхолостую. Но без винта двигатель – просто шум. Рулевой вначале как будто не понял, в чем дело, поскольку лишь добавлял мощности, а экипаж тем временем лебедкой поднимал якорь.

На Фридея все это произвело, кажется, очень мало впечатления. Единственное, что можно было по нему заметить, так это то, что он как-то побледнел. Он родился и вырос на ферме, и первые три года в университете на щеках у него так и оставался степной загар. Но после истории с Натти он побледнел и таким бледным уже и остался на все те годы, что я его знал.

Как только якорь оторвался от дна, яхта поплыла по течению, не в силах бороться с ним или повернуть. Якорь продолжал беззвучно подниматься, и яхту все быстрее несло мимо Фарго. В какой-то момент двигатель выключили, но теперь шум звучал так далеко, что Сэм и Реми перестали отличать его от звуков множества кораблей, проходящих над ними по Дунаю. Сэм догадывался: яхта снова бросит якорь, но теперь она оказалась слишком далеко, чтобы кто-то что-то сумел разглядеть.

О Натти потом ходили слухи, что она несчастлива в браке и что однажды ее видели совершенно пьяной в каком-то отеле в Чикаго. Лично меня это как-то успокоили. В свое время я тоже прицеливался на Натти, но что же я теперь стал бы делать с женой-пьяницей?..

Тем не менее принцесса родила шестерых детей. Но, за исключением ныне здравствующего короля, все они умерли в юном возрасте.

Сэм и Реми выбрались на берег и вытащили шлюпку. Почти мгновенно рядом с ними оказались двое крепких племянников Тибора; они вынимали тяжелые корзины и переносили их в грузовик. Корзины были нагружены драгоценным металлом, но ребята их перенесли за несколько минут. Сэм и Реми залезли в кузов, парни подсели в кабину к Тибору, и машина покатила в большой шумный город.

Первое свое открытие Фридей сделал… или, вернее, на первое свое открытие Фридей наткнулся, когда был еще студентом четвертого курса. Об этом в «Университетском вестнике» была статья с длинным названием. Что-то вроде «Образования пары вещества из лучей гамма радия при прохождении через сильное магнитное поле». А может быть, это звучало немного иначе, и имелись в виду лучи не гамма радия, а световые… Во всяком случае, речь шла об опытном доказательстве теории Дирака. Насколько мне помнится, на факультете это никого не заинтересовало, за исключением двух-трех преподавателей физики.

Снимая влажный гидрокостюм и надевая обычную одежду, Реми сказала:

При зарождении его второго, так сказать, «открытия» я присутствовал сам. В это время — на пятом курсе университета — нас как раз поселили в одной комнате. Однажды вечером я зашел в физическую лабораторию, чтобы взять у Фридея ключ — свой я где-то потерял. Фридей сидел над рисунком, который он сделал сам. Это были прочерченные на пестром поле прерывистые, строго концентрические окружности. При долгом взгляде они казались спиралью, а при коротком — выглядели окружностями, как это и было на самом деле. Фридей освещал рисунок искрой и следил, сколько времени нужно, чтобы глаз начинал видеть спираль вместо окружностей. Глаза у него уже устали, и он попросил меня несколько раз взглянуть на рисунок, в то время как сам освещал его искрами разной длины. Потом он сказал, что в голове у него есть прибор, который мог бы с большой точностью определять потребное глазу время, чтобы начать видеть неистинное изображение вместо истинного. Такой промежуток он называл «единицей инерции зрения» и считал, что она у каждого человека разная. Прибор этот под названием «Инерциатор Бескера-Фридея» теперь широко известен в медицине, применяется всеми врачами-офтальмологами, так что я не буду его описывать.

– А знаешь, это еще не все. Нужно найти послание Аттилы. Оно должно быть в одной из могил.

XX

– Будем надеяться, там нас ждут друзья Альбрехта, а не люди Бако.

Тогда, в тот вечер, разговаривая о приборе, мы пошли к нам в комнату, и Фридей набросал мне чертеж. Принцип действия прибора я понял так быстро и легко, что мне сразу пришло в голову, что я и сам мог бы изобрести такой же, если б вообще задумывался над тем явлением, которое Фридей называл «инерцией зрения».

Я, кажется, уже говорила, что герцог Савойский питал к Людовику XIV довольно странные чувства. Он поневоле восхищался им, что не мешало ему всеми возможными способами вредить французскому королю; он больше тяготел к Австрийскому дому, желал его возвышения и ослабления французского монарха; признаюсь, я нередко думала, что его восхищение Людовиком граничит с ревностью.

Как вам уже известно, я была одной из приближенных дам обеих герцогинь, поэтому часто встречалась с герцогом Савойским в их покоях. В то время у него не было любовницы, вследствие чего он много времени проводил в обществе жены и матери. Никому не уделяя особого внимания, он все же стал отдавать предпочтение мне.

Целую ночь мы обсуждали чертеж, и, по-моему, я тоже внес в него кое-какие усовершенствования. В предполагаемой конструкции была одна сложность, которую мы сначала никак не могли решить. Пять предложенных Фридеем вариантов я отверг, а шестой показался мне, как, впрочем, и ему, удовлетворительным. Оба мы очень устали, но тем не менее утром я сказал, что было бы неплохо еще сегодня зарегистрировать наше детище в Бюро патентов. Фридей согласился. Вообще надо сказать, что его обычно интересовала только чисто научная сторона той или иной проблемы.

Его тяготение к моей персоне пока еще не было заметно, никто ничего не подозревал, я сама не осмеливалась признаться себе в этом, каким-то инстинктом угадывая созревающее в нем чувство.

Глава 19

Мы говорили о венецианских развлечениях, о карнавале, о роскошных нарядах и увеселениях, которые там можно будет увидеть.

После этого наступила, так сказать, золотая пора научной деятельности в университете Фридея и моей. Неожиданно для себя я обнаружил большие способности к физике. Метод творчества вдвоем выглядел у нас так: обычно мы ложились вечером на койки, и Фридей начинал излагать мне идеи, которые у него накопились за годы затворничества в лабораториях. Если я чего-нибудь не понимал, он принимался объяснять это мне, и таким образом те или иные положения уточнялись для него самого. Затем, благодаря своей способности обобщать, я отбирал наиболее существенное из мыслей Фридея и понуждал его думать именно в этом направлении. Те идеи, которые он высказывал при мне, я считал как бы нашими общими, в дальнейшем надзирал над ними и подбадривал Фридея ставить новые опыты. Так нами был написан «Этюд о происхождении „слепого пятна“ в глазу» и созданы приборы для зрительного определения квантовой прерывной природы света и для определения величины порога зрительного раздражения.

Северный берег Дуная

— Я тоже собираюсь принять в этом участие, — сказал вдруг герцог Савойский.

Не скрою, что на факультете нашлись завистники, которые утверждали, будто я лишь примазываюсь к открытиям Фридея. Но в действительности это было не так. Во-первых, уже тот факт, что я так легко понимал мысли, высказываемые Фридеем, показывает, что я тоже мог бы к ним прийти. А во-вторых, многое из того, что осенило Фридея, являлось ему только в результате соприкосновения со мной. Он рассказывал мне и начинал вдохновляться сам. Я бы сказал, что он высекал искры именно ударом о меня.

Когда полицейский помог Реми выбраться из вскрытой могилы, она улыбнулась, помахала Сэму и пошла к нему по перекопанному саду.

— Вы, сын мой? — удивилась герцогиня.

– Текст был вырезан на стене. Я уже послала снимки Сельме и Альбрехту.

— Да, сударыня, разве мне в моем возрасте не положено немного развлечься?

Кроме того, напомню, что вообще-то Фридей был весьма недалеким парнем. Как раз тогда я в этом и убедился. Поскольку мне хотелось, чтобы он лучше отдыхал, я сделал попытку ввести его в свою университетскую компанию и несколько раз знакомил его с хорошенькими девушками. Но с этими знакомствами он меня только конфузил. Однажды, например, он доказал свою тупость, когда мы пошли в кино и специально для него я пригласил одну очень умную девицу. Мы смотрели какой-то французский фильм. «Удары судьбы», или «Тяжелые удары», с Симоной Сеньоре в главной роли. Когда мы возвращались к себе, девица стала объяснять, что в этой картине она видит влияние экзистенциализма, фрейдизма и еще какого-то «изма», которого я не помню. Одним словом, настоящий разговор об искусстве, профессиональный и в то же время вполне светский. И что же, вы думаете, выкинул Фридей? Он вдруг остановился посреди тротуара, вперился в эту девицу злобным взглядом и сказал:

– Плохо, ведь несколько часов назад его прочли люди Бако.

— Я вовсе не хочу сказать, что вам это запрещено, однако ваше участие будет выглядеть странно, не увидят ли за этим какую-то политическую цель?

– Знаю, – кивнула она.

— Но неужели вы не понимаете, к чему призывает этот фильм?

— Политическую цель, сударыня, усматривают во всех поступках государей, и было бы глупо обращать внимание на подобные подозрения.

– Если он получил надпись, то не понял или она его не заинтересовала, – сказал Тибор. – Бако сидит в своем кабинете на фабрике пилюль и вроде спокоен и тих.

И ушел, оставив нас на месте окаменелыми. Идиотизм, верно? Уж если не разбираешься в искусстве, молчи…

— Но, сын мой, если бы король Франции…

– Если бы его арестовали, мы не сумели бы ничего доказать. Разве что кто-нибудь видел, как копают его люди. И если он попадет под суд, то мы тоже. Он отправит непременно своих телохранителей к следующему месту, где бы это ни было, – заметил Сэм.

Вообще на последнем курсе университета характер, у него стал заметно портиться.

— Сударыня, король Франции не может помешать мне пойти на бал, я же не мешаю ему ходить на исповедь и обольщать госпожу де Ментенон. Вы забываете, что вы уже давно не мадемуазель де Немур, а мать герцога Савойского, который намерен заставить Европу считаться с ним. Итак, милые дамы, кто из вас готов поддаться соблазну, обещанному венецианскими вельможами? Кто поедет со мной?

– Мне пора, – вставил Тибор. – Моя очередь руководить группой наблюдения. Если пришлют перевод послания, дайте знать о его содержании. – Он сел в машину и по гравийной дороге поехал к шоссе.

Он и так был довольно угрюмым типом, а после истории с Натти эта угрюмость возросла. Кроме того, он постоянно испытывал денежные затруднения. На факультете он был совсем одинок, за исключением меня, не дружил ни с кем, да и мне бывало порой нелегко выдерживать его вспышки плохого настроения.

— Я, если вам будет угодно, — ответила молодая герцогиня.

Сэм и Реми вернулись к открытым могилам, глядя на бессмысленное опустошение людьми Бако. Им, очевидно, приказали искать только золото, а все прочее выбрасывать. Человеческие кости, обрывки ткани возрастом в полторы тысячи лет, посуда, инструменты, оружие – все это валялось по саду и на газонах поместья.

Но при всем этом наша научная деятельность шла вперед, и даже мой отец поверил, что передо мной открывается карьера крупного ученого. Если я видел, что Фридей начинает злиться, когда я слишком часто произношу «наша теория» или «наш способ», я давал ему возможность совершенно самостоятельно напечатать что-нибудь в научном журнале и, клянусь, не испытывал никакой ревности.

— Само собой разумеется, сударыня, поскольку я там буду; но кто из ваших дам?

Зазвонил телефон Сэма.

Но тут дурацкий случай все разрушил.

Герцогиня обернулась ко мне:

– Алло?

У нас в университете было студенческое мужское объединение «Альфа-Ламбда», и тот, кто хотел стать его членом, должен был пройти целую серию испытаний. Самым глупым было одно, заключавшееся в том, что абитуриенту следовало украсть что-нибудь, обязательно вскрыв при этом чемодан. Один из первокурсников, стремившийся в «Ламбду», не нашел ничего лучшего, как забраться в мой чемодан, когда ни меня, ни Фридея не было в комнате. На мое несчастье, он наткнулся на копию того письма, которое когда-то было послано отцу Натти.

— Госпожа ди Верруа, готовы ли вы сопровождать меня? В свою очередь я обернулась к свекрови, вызвав смех всех присутствующих, и затем ответила:

– Привет, Сэм. Говорит Сельма.

— С большим удовольствием, сударыня, но…

Само собой разумеется, копия еще ничего не доказывала. Во всяком случае, для непредубежденного свидетеля. Если бы у меня в чемодане нашли рукописную копию «Гамлета», было бы глупо утверждать, что я Шекспир, не правда ли? Но у каждого заметного человека есть недоброжелатели и завистники. Одним словом, дело раздули, и… Короче говоря, я ушел из университета.

– Что вы узнали?

— Кто же может помешать вам, если вы так этого хотите? — сухо заметила вдовствующая графиня. — Неужели мой сын и я можем быть настолько неблагодарны, что не оценим чести, оказанной нам его высочеством?

Интересно, что именно Фридей отнесся к случившемуся с полным равнодушием.

— Так я поеду, сударыня! О, какое счастье! Госпожа ди Верруа чуть не испепелила меня взглядом.

– Передаю трубку Альбрехту.

Когда я пришел в нашу комнату, чтобы забрать свои вещи, он как раз был дома. Он сидел у стола и, закусив губу, что-то очень быстро записывал на листе бумаги. Я начал было объяснять ему, что копия письма попала ко мне случайно, но он прервал меня, махнув рукой.

Своим детским восторгом я слишком явно обнаружила рабскую зависимость от свекрови, но не обратила на это особого внимания, и весь этот день был окрашен ожидавшей меня радостью. Однако по возвращении домой мне пришлось выслушать настоящую отповедь:

– Здравствуйте, Фарго, – поприветствовал Альбрехт. – Зачитываю послание Аттилы: «Мы похоронили своего отца Мундзука на берегу реки за пределами Таласа. Он лежит лицом на запад, в ту сторону, куда вел армию. Теперь нас ведет его брат Руга».

— А, плевать!

— Вы поедете одна, сударыня; мой сын останется здесь. Его высочество не предложил ему сопровождать его. Вам придется самой следить за своим поведением и постараться не уронить достоинства, приличествующего вашему положению.

– А где это – Талас? – спросил Сэм.

Теперь, оглядываясь на прошлое, я прихожу к выводу, что добровольный уход из университета был одним из самых перспективных и дальновидных поступков моей жизни. В сущности, я не ученый по натуре. Чтобы стать новым Максом Планком или Робертом Вудом, мне недостает смирения перед фактами. Обычно я всегда старался стать выше фактов, добытых опытным путем, и только добросовестная, но несколько скучноватая усидчивость Фридея как-то осаживала меня.

Я ответила лишь реверансом. Это был единственный способ избежать ответа, когда я не хотела ничего говорить. Господин ди Верруа в таких случаях просто отмалчивался.

– Талас – старейший город Казахстана. Его основал гунн Шаньюй Чжичжи, и здесь в 36 году до нашей эры произошла битва. Это был важный пункт на Великом шелковом пути, который проходил через Китай, Индию, Персию и Византию. В 1209 году город разрушили, но сейчас это современный город Тараз, расположен на 42 градусе 54 минуте северной широты и 71 градусе 22 минуте восточной долготы, к северу от Киргизстана и к востоку от Узбекистана.

В то же время в другой области — в сфере руководства и координации я чувствую себя вполне на месте. Как только я начинаю координировать и указывать, я сразу делаюсь умнее, содержательнее и интересней. Возможно, это зависит от того, что в этой сфере приходится иметь дело не столько с фактами, сколько с мнениями.

Через три дня после этого разговора мы уже были на пути в Венецию. Приготовления герцога Савойского никогда не отнимали большего времени.

– Кажется, найти нетрудно, – заметила Реми. – Наверно, мы сможем полететь туда.

Так или иначе, я покинул тогда университет, уже через год стал руководителем отдела рекламы в фирме отца.

Госпожа герцогиня взяла с собой пять или шесть молодых дам, однако свита была скромной, и по столь бедному выезду никто бы не догадался, что некий монарх собрался посетить некую республику. Последнего из венецианских патрициев обычно сопровождала более пышная свита.

– Как вы уже поняли, изучая жизнь Аттилы, мы все дальше перемещаемся на восток. Вероятно, в Казахстане гунны стали кочевой конницей и оттуда ринулись завоевывать римский мир. Слово «казах» означает «вольная душа»; имеется в виду кочевник-степняк. Треть этой страны занято сухими степями, и расстояния тут огромные. Казахстан по площади больше всей Западной Европы. Сельма расскажет вам об условиях перелета.

Фридей тоже вернулся в наш город, по мы не встречались. Краем уха я слышал, что он устроил себе небольшую лабораторию, где занимается проблемами света. Несколько раз он печатал статьи в специальных журналах, и однажды мне сказали, что им получена какая-то очень почетная премия от Общества врачей-глазников. Позже стали говорить, что он сделался совсем нелюдимым и живет один.

В пути все развеселились, я же была грустна. Отсутствие свекрови не возместило мне разлуки с мужем. Но, проехав несколько льё, я почувствовала, что печаль моя рассеивается.

– Привет! Я заказала вам в аэропорту Будапешта билеты на сегодняшний вечерний рейс в Москву. Оттуда вы полетите в столицу Казахстана Астану. Там вас ждут визы и рекомендательные письма. Из Астаны самолет доставит вас в Алма-Ату, самый большой город страны, а уже оттуда в Тараз.

А потом, через пять лет после того, как мы с ним расстались, он вдруг пришел ко мне. Вот в этот раз он меня и подвел самым жутким образом.

Мы приехали в Венецию прекрасным февральским утром и остановились в резиденции посла его высочества, великолепно принявшего нас.

– Похоже, путешествие будет долгим, – отметила Реми.

Я очень хорошо помню его появление. В тот день — в середине августа — над городом стояла жуткая жара, и я, поскорее закончив дела в конторе, приехал домой уже к четырем, выкупался, переоделся и поднялся в зал к жене и детям, с которыми я, как правило, провожу послеобеденный час.

В тот же вечер было решено отправиться в масках на площадь Святого Марка.

– Да, оно займет немало времени, но вы здесь набегались, у вас будет возможность отдохнуть, поспать в самолете на пути в Тараз.

Я только собрался послушать, как мой младший читает стишок о козленке, заданный ему в школе, как вошел Форбс и сказал:

— Милые дамы, — сказал нам принц, — мы прибыли сюда, чтобы развлечься, и будем веселиться от души. Что касается меня, то я собираюсь задирать всех и призываю вас делать то же самое. Сударь, — добавил он, обратившись к послу Франции, поспешившему приехать, чтобы приветствовать принцессу, — предложите свою руку госпоже герцогине Савойской. Я хочу, чтобы все знали, насколько я высоко чту родственные связи с его величеством Людовиком Четырнадцатым и насколько стремлюсь упрочить этот союз.



— К вам посетитель, сэр.

Господин д\'Аво был искусным дипломатом; его не обманули комплименты герцога: за ними он угадал тайные замыслы или, по меньшей мере, заподозрил их; с тех пор между ними началась борьба.

(Форбс — это мой лакей. То есть на самом деле его зовут как-то иначе, но для меня он Форбс. Это мое правило — лакей, который меня обслуживает, зовется Форбсом.) Я сказал:

В нескольких милях от них сидел в своем кабинете рассерженный Арпад Бако. Он только что узнал: все его прилежание, вся предусмотрительность, весь риск, с которым были связаны раскопки царских могил гуннов, – все оказалось зря. Его ничтожные, тупые телохранители позволили каким-то американцам, мужу с женой, украсть у него десять корзин с золотом и драгоценными камнями, большую часть украшений тонкой работы, кубков и крестов из старейших церквей Европы. Остальное – украшения римской работы из придунайских гарнизонов. Это была добыча гуннов, собранная со всех Балкан. А кое-что происходило и из более далеких мест, сработано в более древние времена; вероятно, эти браслеты, ожерелья и кольца носили воины Центральной Азии и их жены, а затем потомки захоронили вместе с хозяевами, добравшись до Венгрии.

Мы поплыли в гондоле к площади Святого Марка, где очень скоро толпа людей, одетых в черные и разноцветные костюмы, ошеломила нас, не привыкших к такому оживлению.

— Но вы знаете, Форбс, что я принимаю только в конторе. Есть специальные часы.