Эмми наклонилась к Лоле и спросила:
— Ой, боюсь, что не вернется… — сказал фельдфебель. Небольсин повертел пальцем возле виска, шепнул:
– Ты не знаешь, говорил ли его отец что-нибудь о… ну ты понимаешь?
— Спятил вчера… после штыковой. Вот и понес ахинею. — И с убежденностью актера заговорил пылко, обнимая плечи старого фельдфебеля: — Иван Василии, сколько ждали… Подожди еще!
Отец и старшие братья Джека были членами Ордена. Это несколько усложняло его дружбу с Эмми.
Тишину фронта разрубила тонкая строчка пулемета.
– Думаю, он рассказал мне то же, что и тебе, – ответила Лола. – Два его старших брата всё ещё живут дома, и это не очень хорошо. Но он рад, что Оливер тоже будет учиться в Уэллсворте.
— Ну, иди, Перстнев, — сказал штабс-капитан. — Привыкай к новой .жизни… Да разыщи ефрейтора Каковашина.
– Это ведь его младший брат, да?
Ефрейтор Каковашин пригляделся к новому солдату.
– Да. Джек надеется, что сможет уберечь его сама знаешь от чего, и будет приглядывать за ним. Я обещала ему помочь, поскольку я известна своим послушанием. – Лола подмигнула.
— Э-э-э, — сказал, — вот ты, паразит, мне и попался! Кады спор в Тулоне сообща решали, чья жистянка лучше, не ты ли, сука, мне по черепушке бляхой от ремня врезал?
Эмми улыбнулась и положила голову Лоле на плечо. Два месяца обмена сообщениями не могли заменить встречу.
— Дело прошлое… — увильнул Шурка от прямого ответа. Каковашин вручил ему грязную каскетку в чехле и винтовку.
Эмми ещё никогда не ездила в машине по Лондону, но здесь всё выглядело совершенно так же, как в Нью-Йорке, где она бывала несколько раз: толпы людей, много машин, и кажется, почти никто не двигался с места. Наконец они остановились перед большим каменным зданием.
В прикладе было девять гвоздей, а десятый торчал наружу — полусогнутый, не до конца вколоченный.
– Мы на месте, дамы, – объявил водитель.
— А где же этот… дядя, что стрелял из нее?
Пока мадам Бойд расплачивалась, Эмми и Лола выбрались из такси. Здание состояло из пяти этажей и было построено из серых и белых камней. На самом верху виднелся украшенный орнаментом балкон, он тянулся вдоль всего здания, которое занимало целый квартал.
— Хватился, парень! Дядю твоего снайпер кокнул… Вечером, когда закатилось за брустверы солнце, Небольсин решил спровадить из команды сумасшедшего фельдфебеля. Сопровождать его вызвался Каковашин.
Эмми и Лола вошли внутрь вслед за мадам Бойд. Там вместо камня их окружало тёмное дерево, которое блестело так сильно, как будто кто-то начищал его каждый день. Они встали в очередь в ожидании, когда их пригласит один из многочисленных кассиров. Чем дольше они ждали, тем сильнее у Эмми дрожали пальцы. Что же находится в этом сейфе? И что она должна с этим делать?
– Следующий! – позвала кассир в самом конце зала.
— Эй, флотский! — окликнул он Шурку. — У тебя франки е?
Эмми, Лола и мадам Бойд подошли к столу. Эмми попыталась сосредоточиться на добродушном лице кассира и не обращать внимания на узел в животе, но у неё ничего не получалось.
— Е, — ответил Шурка.
– Чем я могу вам помочь? – спросила кассир.
— Тогда пошли. Заодно и к тетке Марго завернем…
– Мы хотим открыть сейфовую ячейку, – сказала мадам Бойд, подавая кассиру ключ и банковскую карту. – На имя Маргарет Бойд.
И они пошли. Все через поле маков, в которых догнивали трупы людей и беззаботно трещали кузнечики. Брели сначала ходами траншей — мелких (французы копать их ленились). Печально посвистывали пули. Вот и деревня, полуразрушенная артиллерией. Бегают, поджав хвосты, собаки. И сидит на пепелище черная кошка с зелеными глазами-плошками.
– Кажется, всё в порядке. Я позову менеджера, чтобы пройти в хранилище.
— Брысь, ведьма! — шикнул на нее Перстнев, боязливо крестя себя. Буйный анархизм выходил из него сейчас, словно дурной пот — всеми порами Шуркиного тела.
Вскоре кассир вернулась с другой женщиной.
– Идёмте за мной, – сказала она.
— Потерпи, Василич, — говорил Каковашин, под руку ведя сумасшедшего. — Уж недолго тебе мучиться осталось. Сейчас вот и к тетке закатимся. У флотского франки-то шевелятся…
Они пошли следом за женщиной по коридору, мимо кабинетов и переговорных залов, пока не оказались перед тяжёлой дверью с кнопочной панелью на стене. Кассир и менеджер ввели код, и дверь распахнулась, обнажив длинный ряд новых дверей. Эти двери были огромные и круглые, и между каждой из них располагались по два кодовых замка.
Трактир, однако, был закрыт. Над дверями болталась бумажка. Каковашин сорвал ее, протянул сумасшедшему:
– Подождите здесь, пожалуйста, – попросила менеджер. Вместе с кассиром она подошла к двери, и они вместе начали нажимать на цифры на замках. В бетонных стенах громкий щелчок отдался эхом. Менеджер повернула металлические рычаги на двери и медленно открыла её.
— Ну-кась, Василич, ты грамотей славный… Прочти! Сумасшедший внятно перевел с французского:
— «Кофейня госпожи Марго Фересьен закрыта на восемь дней, согласно приказу, за то, что владелица, несмотря на запрещение, продолжала торговать вином русским солдатам…» А мы вернемся ли? — спросил фельдфебель, пуская бумажку по ветру.
– В хранилище может войти только один из вас, – сказала она. – Я могу побыть с детьми, если вы…
— У, сволота поганая! — бешено ругался Каковашин. — Загнали нас в эту Европу, чтоб она сдохла вся, а даже выпить негде. Пошли, Иван Василич, сдадим тебя по всей форме в бедлам, и ни о чем, сердешный ты мой, не печалься… Ты-то вернешься, тебе крепко повезло. А мы, видать, здесь пропадем…
– Нет, – ответила мадам Бойд, – это сейф Эмми. – Она подтолкнула Эмми вперёд. – Она должна войти одна.
Сдали сумасшедшего в лазарет и, печальные, возвращались на позицию. Хуже нет, когда человек настроит себя на выпивку, а выпивка сорвется. Это прямо беда! В глазах темно… В такие моменты сам себя не помнит, слову не перечь, все с глаз долой! И вот шагали они, даже не разговаривая. Молча. Озверело. В середине пути (уже возле деревни) Шурка остановился, швырнул с головы каскетку, всадил в землю винтовку, из которой торчал гвоздь.
Кассир и менеджер переглянулись. Втайне Эмми надеялась, что менеджер не согласится. Тогда ей не придётся иметь дело с тем, что находится внутри.
— Иди, — сказал. — А я — стоп машина!
Но потом менеджер протянула ей ключ и произнесла:
— Куда? — спросил Каковашин.
– Номер 847.
— Куда глаза глядят. Обрыдла мне жизнь. И в ваши червивые окопы не полезу… Пропадай все с треском!
Эмми сделала глубокий вдох и шагнула внутрь.
— Это как понимать? — придвинулся Каковашин. — Мы, значица, в окопах сиди. А ты, анарха флотская, не желашь?
Хранилище оказалось ярче и больше, чем она ожидала. В стены были встроены ряды узких ячеек. Ячейка номер 847 находилась в самом низу, и это был единственный ряд ячеек, в которые можно было положить что-то более крупное, чем документы или украшения. От этого Эмми занервничала ещё сильнее, как будто большая ячейка означала большие неприятности. Она опустилась на корточки, сунула ключ в замок и повернула его.
— Не желаю, — ответил Шурка, удаляясь.
— Стой! — гаркнул Каковашин, срывая с плеча винтовку. Шурка уходил все дальше. Топтал багровые маки.
Дверца с лёгкостью открылась. Внутри ячейка была выстлана зелёным бархатом, на котором лежал всего один листок бумаги. Эмми взяла его дрожащей рукой и прочла:
— Стой! Или… стрелю.
Дорогая Эммелин!
Если сувениры у тебя, пожалуйста, оставь их здесь. Ты достаточно долго хранила их.
С наилучшими пожеланиями,
Друг.
— Пошел ты… — донеслось в ответ.
Эмми перевернула страницу. Больше ничего не было. Это всё, что нужно её отцу. Медальоны. Всё дело в медальонах.
— Я человек нервенный, — орал Каковашин, — я людей убивать привык… Мне и тебя не жаль, флотский! Христом-богом прошу — вернись, не заставь грех на душу брать.
Эмми не знала, чего она ожидала на самом деле. Девочке следовало бы радоваться, что ей не предстояло выполнять никакого опасного задания, которое бы снова столкнуло её с Орденом, но если её отец смог найти способ оставить письмо в банковской ячейке, то почему не оставил чего-нибудь ещё?
— Лупи, коли ты привык, — ответил ему Шурка.
Эмми уже собиралась достать медальоны из рюкзака, когда заметила под письмом кое-что ещё. Это оказалась фотография. И при взгляде на неё у Эмми внутри всё перевернулось.
И выстрел грянул. Перстнев взмахнул руками — красные маки вспыхнули, потревоженные, и закрыли его навсегда. Каковашин взрыднул — коротко, как дети в конце своего плача. И долго слушал тишину. Лаяла собака из деревни. Вскинул винтовку.
На фотографии были изображены два молодых человека: они стояли, обняв друг друга за плечи. Кажется, они смеялись над какой-то только им известной шуткой. Одним человеком был её отец, а другим – Джонас.
— Ну и валяйся, — сказал. — Мы тута дохнем не пойми за што, а они там с жиру бесятся… Не понравилось? Ну и лежи теперича. Воняй во славу Франции! Тоже мне… барин нашелся.
Эмми охватил гнев и недоумение. Зачем папа оставил ей эту фотографию? Что за послание в ней заключалось? Она перевернула снимок и увидела на обратной стороне слова, написанные небрежным отцовским почерком:
Вот и все. Ночью из деревни вышли осторожные, с гибкими телами, мародеры. Они стащили с убитого сапоги, а Шуркины франки пропили ночью у тетки Марго Фересьен.
Шурка уже не вернется, как не вернутся на родину и другие.
Мы были лучшими друзьями. Но мы всё равно друг друга предали. Никому не доверяй.
А вот под Хайфой или в Дарданеллах, в вое снарядов и плеске волн, когда песок хамсина скрипел на зубах, — там, кажется, как это ни странно, смерть была легче.
Глаза Эмми затуманились. Она не хотела так жить. Она не хотела подозревать своих лучших друзей, единственных друзей в своей жизни. Всё случившееся – вина её отца. Почему же она должна доверять ему?
Её отец, как Джонас, хотел получить коробку с медальонами. Откуда ей знать, что его мотивы более благородные, чем у других членов Ордена Блэк-Холлоу-лейн?
Эмми снова посмотрела на листок бумаги. В банке Орден не найдёт медальоны. Но в её комнату в школе легко смогут забраться воры. Она хотела оставить медальоны в Коннектикуте, но что, если члены Ордена проникнут в мамин дом? Эмми привезла медальоны с собой, потому что у неё не было выбора, но будет намного проще, если не придётся беспокоиться о том, что члены Ордена снова могут обыскать её комнату.
Глава седьмая
Два человека на фотографии пристально смотрели на неё. Никому не доверяй, написал отец. Очевидно, он сам имел доступ к банковскому сейфу, но Эмми не была готова доверить ему медальоны. Не сейчас.
Эмми взяла фотографию, чтобы отец понял, что она здесь была, закрыла ячейку и вышла из хранилища.
Понемногу все забылось в улеглось, как дурная муть. Дисциплина на крейсере построжала, учения и приборки не давали людям задумываться ни над чем, кроме насущного корабельного дела. Увольнения матросов на берег резко сократились. Казалось, жизнь «Аскольда» вошла в обычную колею.
– Я могу арендовать вторую банковскую ячейку? – спросила она.
– К сожалению, детям нельзя этого делать, – ответила менеджер. – Её должен арендовать взрослый.
Впрочем, не совсем. Матросы о чем-то шептались, но стоило появиться офицеру, как они дружно замолкали. Не успокоились. Что-то затевали. Оружие продолжали находить. И большинство в кают-компании верило, что на крейсере где-то спрятано оружие во множестве. С такой командой выходить в море опасно. Надо предупредить опасность. Еще здесь, в Тулоне. В море будет поздно.
– Я займусь этим, – сказала мадам Бойд.
– Можно выбрать другое хранилище? – спросила Эмми.
А для чего существуют боцманматы? Ради чего у них отдельный гальюн и не миски, а — тарелки? И ложки, как у господ, с монограммами?..
Менеджер и кассир переглянулись.
Теперь на крейсере обнаружилось новое бедствие. Исправные трезвые служаки вдруг стали запивать так, что пропадали неделями. Полиция доставляла их на борт с ворохом протоколов: там дрался, там разгромил витрину, там свернул ларек, там… Таких разжаловали, и они с облегченным сердцем переселялись жить ниже — в матросский кубрик. Гальюн общий, нет тарелки, а есть миска. И гоняют тебя хуже собаки. Но зато не надо продавать своих товарищей. Так поступали честные унтер-офицеры. Отказаться от сыска они не могли, коли приказывают «шкурить». Но есть выход: десять бутылок вина на брата, на закуску понюхай ленточку от бескозырки, а потом… Что потом? Потом ты свободен от былых заслуг, но зато спишь с чистой совестью.
– Как пожелаешь, – медленно ответила менеджер.
Кают-компания жила все эти дни в состоянии постоянного страха. На ремонт давно махнули рукой: какой там ремонт? Не дай бог выйти в море сейчас, когда команда ненадежна.
Они вернулись в зал и заполнили все формы. Эмми расплатилась кредитной картой, которую мама дала ей на случай крайней необходимости. Эмми не знала, что скажет маме, но решила, что потом что-нибудь придумает. Кассир и менеджер снова отвели их в хранилище, и Эмми открыла свою новую ячейку. Она дотронулась до молнии на рюкзаке, и её пальцы задрожали. Готова ли она расстаться с коробкой? В прошлом году она чуть не умерла из-за неё. И если она оставит её здесь, значит, больше не сможет исследовать тоннели под школой.
— Нас же убьют, — говорил фон Ландсберг. — Служишь, черт бы его побрал, служишь. А… что тебя ждет в награду? Нет, господа, еще раз надо проверить: довели мы дело до конца или нет? Если — нет, то в море никак нельзя выходить…
Эмми поставила коробку в обитую бархатом ячейку и последний раз провела по ней рукой. Потом девочка захлопнула дверцу и заперла её. Хватит с неё приключений. Пора оставить Орден в прошлом.
Был на исходе день 20 августа 1916 года. Кают-компания и жилые палубы давно закончили ужин. Незадолго до команды «Койки брать, спать!» мичман Вальронд, как всегда, проверял снарядные и зарядные погреба.
Глава 3
Вот и сегодня он, вместе с Бешенцовым, долго спускался в самую преисподнюю корабля. Трап за трапом, палуба за палубой — словно этажи высокого дома: все ниже и ниже по крутизне, до .самого днища крейсера. Неслышно отворялись люки, хорошо смазанные. По мере спуска все осторожнее становились движения. А снизу уже доносился особый, специфический, запах погребов — запах пироксилина, манильской пеньки и масел.
Уэллсворт
Нога Вальронда нащупала пушистый ворс мата. Следом за ним мягко опустился в погреб матрос. Здесь постоянно (никогда не угасая) горел яркий свет, ровно гудела станция вентиляции. А в удобных стеллажах, словно бутылки в винном подвале, покоились настороженным сном чушки снарядов. Это — главный калибр. В соседних погребах — калибр послабее: против миноносцев и катеров.
В течение нескольких дней Эмми старалась не думать о коробке. Лола и мадам Бойд показывали ей Лондон, и ей удалось немного отвлечься. Люси было всё равно, где находится Эмми, лишь бы она была подальше от её дома и собаки. Если мистера Миникоума вообще можно было назвать собакой. Он был совершенно лысый, за исключением нескольких тонких волосинок на лапах, похожих на траву. Люси прижимала его к груди каждый раз, когда Эмми заходила в комнату, как будто она могла заразить его какой-то американской собачьей болезнью. В воскресенье утром Люси высадила Эмми на станции и едва простилась с ней. Эмми вскинула рюкзак на плечо. Может быть, ей удастся уговорить маму позволить ей на каникулах остаться в школе.
Сама обстановка погребов располагала людей к вежливости и разговорам на полушепоте, как в храме. Бывали раньше случаи, что старые пороха возносили людей, как ангелов, прямо на небеса — только за то, что они чихнули. Теперь пикриновоаммиачные пороха Брюжера, Дезиньоля и Фонтеня не столь опасны. Но осторожность в таком деле никогда не мешает.
На станции толпились люди. Эмми узнала некоторых учеников и вздохнула с облегчением. Она редко ездила на поезде и никогда не ездила одна. Теперь она жалела, что не уехала с Лолой несколько дней назад, но мама настояла, чтобы Эмми провела ещё некоторое время с Люси и «узнала её получше». Как будто это было возможно.
— Проверь, — тихо велел Вальронд, — не разложилось ли сало на снарядных станках. А я замерю влажность…
Мичман отметил температуру. Там, над палубой «Аскольда», дрожал горячий воздух ночного Тулона, и в погребах было слишком тепло. Вальронд сразу врубил дополнительный «виндзейль», чтобы поскорее вытянуло всю духоту, потом шагнул к гигрометру, замеряя показания влажности воздуха.
– Эмми!
Гигрометр системы Соссюра (великого Соссюра!) висел перед ним на пружинах, чтобы никакая тряска боя и шторма не повредила ему, капризному прибору. Еще не глянув на барабан автомата, Женька подцепил кусочек желатиновой бумажки: нет, она не порозовела, что бывает при лишней влажности, а немного посинела, — показатель хороший.
Ей навстречу бежала Натали Уолш, её белокурые кудряшки подпрыгивали. Натали обняла Эмми.
Подошел Бешенцов, вытер о подол робы измазанные маслом пальцы.
– Хорошо провела лето?
— Господин мичман, — спросил, — а правда это, что в гигрометрах работает человеческий волос, как пружина?
– Нормально. – Лето оказалось довольно скучным, так что Эмми нечего было рассказать.
Глаза Вальронда прищурены во внимании на шкалу показаний:
Натали ткнула Эмми пальцем.
— Да. Правда. Причем не просто волос, а — женский!
– Ты ведь тренировалась?
— Вот те на!
Эмми ухмыльнулась. Натали была в четвёртом классе, как и Эмми, и в прошлом году они играли в футбольной команде Уэллсворта.
— А разве ты не знал?
– Тренировалась, честное слово.
— Нет. А почему волос от бабы, ваше благородие?
– Отлично! Нам придётся заменить Мануэлу и Мариам. Надеюсь, мы найдём хороших игроков.
— Он тоньше мужского и более… Как бы это тебе объяснить? Женский волос лучше мужского, потому что более нервно, если можно так выразиться, воспринимает влагу.
— Чудеса! — сказал Бешенцов, качая головой.
— Причем, — усмехнулся Вальронд, — волос годен только от рыжей женщины. Так что, дорогой, если тебе попадется рыжая стерва — сразу рви ее за патлы… Нам, бедным россиянам, все пригодится!
В поезде Эмми сидела вместе с Натали и Кэйделом, который в прошлом году был соседом Джека по комнате. Джека должны были привезти в школу на машине, поэтому Эмми радовалась, что будет ехать с другими друзьями. Два первых вагона были набиты учениками Уэллсворта: они делились новостями и рассказывали друг другу, как провели лето.
Аккуратно заполнил графу в «Погребном журнале», сказал:
— Пошли с богом… Все в порядке.
Киммериец пожал плечами.
Какой-то мальчик в одиночестве читал книгу. Эмми показалось, что он учится в четвёртом или пятом классе, но она его не узнала. Он отвёл со лба длинную светлую чёлку и улыбнулся. Внутри у Эмми всё задрожало, как случалось всякий раз при виде известных красивых футболистов. Она откашлялась и отвернулась. Эмми не была знакома со всеми учениками Уэллсворта, но если бы прежде уже видела мальчика, то запомнила бы это чувство.
Обратный путь — такой же осторожный. Но, чем дальше от многотонных запасов взрывчатки, тем смелее становятся ноги. Можно и каблуком приударить. А на верхней палубе их охватила липкая темная духота, вдали пересыпал огни Тулон.
— Кром! Мне все равно, какого петуха стеречь! За три ночи я съел троих, получил триста монет, выпил три кувшина вина и... — он прикусил язык, чтобы не сболтнуть о купеческих женах, и закончил, — мы в полном расчете, почтенный! Хочу лишь сказать тебе, что полакомиться этой тварью, — Конан хлопнул ладонью по бамбуковой решетке, - будет нелегко. Зубы обломаешь и челюсть свернешь! Дорогой петушок, да жилистый!
По прибытии поезда в городок Кингс-Линн, ученики, с сумками наперевес, рассаживались в поджидавшие их автобусы, которые должны были, двигаясь вдоль побережья, доставить их в Уэллсворт. Эмми увидела стоявшего у самого первого автобуса человека и улыбнулась.
Бешенцов вскинул руку к бескозырке:
— Но все же я его съем, когда он одержит победу, — Хирталамос жадно уставился на своего петуха. — Схем и милость Митры пребудет со мной! Светлый бог дарует мне телесную крепость, удачливость в делах и любовь женщин! Не так уж мало, а? Ради этого стоит поработить зубами над жилистым петухом... как ты полагаешь, сын мой?
— Ой и душно… Спокойной ночи, ваше благородие.
– Здравствуйте, мистер Барлоу! – сказала она.
— Конечно, — с усмешкой согласился Конан, — конечно.
— Спи и ты спокойно, Бешенцов… Действительно, душно.
– Добрый день, мисс Уиллик, – ответил он, широко улыбаясь. В прошлом году мистер Барлоу помогал Эмми с учёбой, но позже выяснилось, что он также приглядывал за ней. Он знал её отца и понимал, что члены Ордена могут начать на неё охоту. – Надеюсь, ты хорошо провела лето?
В коридоре кают-компании, где висели ковры и старинное оружие абордажного боя, а в проходе стояли пирамиды с винтовками, мичману встретилась корабельная «баронесса».
Он ощупал тяжелый кошелек у пояса, потом бросил взгляд в сторону женских покоев, на трепетавшую в окне занавеску, из-за которой взирали на него голубые очи Лелии, черные — То-Ню, изумрудные — рыжей Валлы. Возможно, один из съеденных киммерийцем петухов тоже являлся дарующим счастье избранником Митры — либо петухи тут были совсем ни при чем, а правили жизнью Конана судьба, рок и случай, столь же подвластные Солнцеликому, как все птицы, рыбы и звери, как все петухи на земле. И, по всемогущему ли случаю, по велению судьбы или по милости рока, но был Конан прежде и теперь крепок телом, удачлив в делах и любим женщинами.
– Да, сэр.
— Из погребов? — спросил Фиттингоф.
– Справилась с заданиями по истории? Я знаю, что мадам Бойд тебя как следует загрузила.
— Да, вылез, аки домовой из подпола. А что?
Достойно ли это удивления? Нет, безусловно нет! Ибо Митра — мудрый властелин; если уж он пожелает явить расположение смертному, то не заставит его давиться жилистым петухом.
Это было ещё мягко сказано. Эмми пришлось за лето пройти весь годовой курс по английской истории, которую в Америке она никогда не изучала.
— Локоть испачкал в масле.
– Думаю, всё в порядке, – ответила Эмми.
Действительно, мазанул где-то нечаянно локтем по стеллажам, а нефтяное сало не отстираешь. Вальронд забежал в каюту, переменил китель и снова появился в кают-компании. Не присаживаясь, выпил в буфете вина на сон грядущий.
Мистер Барлоу улыбнулся.
Быстроковский строго поглядел на него:
– Отлично. Давай выберем время, когда я смог бы взглянуть на твою работу и… обсудить другие вопросы, которые могли возникнуть за лето.
— Мичман! Я вот часто думаю: а что, если буфет крейсера раз и навсегда перевести в вашу каюту?
У Эмми снова начали подёргиваться пальцы. Знает ли он, что её отец подозревает, что медальоны не уничтожены? Или он получил очередное послание от отца, как и мадам Бойд? Эмми кивнула и села в автобус, пытаясь выглядеть непринуждённо. Она не могла позволить, чтобы другие члены Ордена заподозрили, что им с мистером Барлоу есть о чём поговорить, кроме уроков.
— Роман Иванович, — был ответ, — ваша скромная лавочка давно бы вылетела в трубу, если бы я не оставлял в ней свое мичманское жалованье… А разве меня видели когда-нибудь пьяным?
МАГИЧЕСКИЙ КСИТАР
После короткой поездки автобус остановился перед Уэллсвортом. Шпили старого аббатства Блэйкхол возвышались над главным зданием, раскинувшимся на всей территории школы. Внезапно у Эмми потеплело в груди: она вернулась домой.
— Один раз видели, еще на Цейлоне, где вы были удивительно схожи с Аполлоном… полведерским!
День умирал. Солнечный Глаз Митры, еще недавно паливший с немилосердной яростью, устало сник и готовился уйти на покой. Вскоре, мелькнув последним лучом над городскими стенами, он скроется совсем, и желанная прохлада опустится на город и на покрытые редкими ветвями кустарника барханы.
Эмми целую вечность тащила свой чемодан до дома Одри, но наконец подняла его на четвёртый этаж. Она с удивлением увидела, что Натали складывает в шкаф одежду, а на кровати растянулась Лола.
– Представляешь, в этом году мы будем соседками по комнате! – объявила Натали.
Базар, огромный и шумный, умирал с концом дня. Конан, как обычно, пробирался сквозь толпу снующих во всех направлениях заморийцев, невысоких и смуглых, едва достававших до его плеча. Наступало его время; час, когда он обходил базар, узнавал новости, прикидывал, чем заняться нынешней ночью. Он знал тут почти всех, и они его знали; днем они могли поболтать друг с другом, обменяться новостями, даже выпить по стаканчику вина в таверне Абулетеса, но ночью каждый был сам по себе и сам за себя. Не дай бог попасться кому-нибудь на пути! Ночью шадизарская шваль превращалась в стаю кровожадных гиен, и почти каждое утро городские стражники, поминая Нергала и кряхтя, тащили за город пару свежих трупов тех, кто еще вчера веселился в кабаке и хвастал своими позавчерашними подвигами.
— Древние римляне не стыдились наготы и аккуратно хаживали в бани Каракаллы. Однако, Роман Иванович, античный мир до сих пор считается классически образцовым, достойным подражания…
Эмми улыбнулась. С Натали будет намного лучше, чем с Викторией, её высокомерной первой соседкой.
Конана знали, как говорится, с лучшей стороны; а те, кто в этом сомневались, время от времени прибавляли наутро работу страже. По силе и ловкости с молодым киммерийским волком могли сравниться разве что дюжие рослые бритунийцы, но их пути пока что не пересекались. А потому ни Конан, ни бритунийцы еще не проверили, кто сильней и свирепей.
– А ты с кем будешь жить? – спросила Эмми у Лолы.
Вальронд еще немного покрутился между роялем и диваном, но собеседника больше не находилось, и, зевнув, он отправился спать. И крепко заснул — молодым и здоровым сном.
Пересекая базар, Конан иногда снисходительно кивал кому-нибудь из знакомых торговцев, с коими имел дело (обычно по сбыту краденного), иногда подходил к группе из двух-трех мелких воришек, чтобы узнать у них последние базарные новости; кто за каким товаром собрался в путь-дорогу, не идет ли большой караван из Кутхемеса либо Аграпура, не подвезли ли в торговые склады доброе аквилонское оружие или вендийские благовония. Как ни старались купцы держать свои дела в секрете, это удавалось редко, и, бывало, удачное дело начиналось с казалось бы невинного разговора на базаре.
– С Джайей, – ответила она, не отрывая взгляда от телефона. – Будет весело.
Ровно в три часа ночи крейсер «Аскольд» был потрясен…
Дойдя до последних торговых рядов, киммериец вышел через восточные ворота и дальше продолжал свой путь по кривым улочкам Пустыньки, той части города, где обитали местные воры, предводители мелких шаек, скупщики краденного и вообще всякие темные личности, коих в Шадизаре было не счесть и не переписать. Городские стражники ночью никогда не заходили в Пустыньку. Да что там говорить! Днем они тоже побаивались здесь появляться, а уж если заглядывали, так отрядом человек в двадцать, не менее пугливо озираясь по сторонам, быстро пересекали по самому короткому пути сплетение улиц и переулков и исчезали восвояси.
Эмми расстегнула молнию на чемодане.
ВЗРЫВ!
– Похоже, ты уже распаковала вещи.
Конан направлялся прямиком к ловкачу Ши Шеламу. На базаре Малый Говеха шепнул киммерийцу, что у ловкача есть к нему дело в тысячу монет, и такой возможности Конан упустить не хотел. Миновав несколько кривых улиц, он свернул в узкий, грязный и смрадный проулок, в котором вряд ли могли разойтись три человека, что-то вроде неясной тропинки вдоль покосившихся глинобитных заборов. Дойдя до покрытого пылью, невысокого, но раскидистого тополя, киммериец отворил грубую деревянную калитку и очутился в небольшом пустынном дворике, в глубине которого торчало убогое на вид строение, нечто среднее между собачьей конурой и сараем. Наклонившись, Конан отодвинул висевшую в проеме занавеску и вошел внутрь.
* * *
– Да, – ответила Лола. – Вообще-то я просто сунула чемодан в шкаф, а это одно и то же.
Взрыв произошел в погребах — под офицерскими каютами, и черный дым повалил из-под крышек люков. Хлопали двери. Из своего салона выскочил Иванов-6:
— А, киммериец! — ощерился в улыбке Ши Шелам. — Добрался наконец! Хорошо, что пришел, а то мне уж казалось, что ты не хочешь меня видеть!
– Как ты тогда найдёшь нужные вещи? – спросила Натали.
— Тревоги: пожарная… водяная… Затопить погреба!
— С чего ты взял, коротышка? Мне надо было прогуляться по базару, — Конан похлопал Ловкача по плечу да так, что тот чуть задницей не коснулся земли. — Пока встречи с тобой приносят мне удачу, клянусь Кромом!
– А что мне искать? Хватай что-нибудь серое или зелёное, чистое бельё – и ты готов.
Боевые вахты срывались с коек. Взлетали по трапам. Пропадали в распахнутых горловинах. Люди — в трещавших робах — молниями прочеркивали темноту. Надрывались телефоны, вспыхивали аварийные лампы. Разом свистали все переговорные трубы, вызывая и вызывая кого-то на разговор.
Эмми посмотрела на Натали, и они обе закатили глаза.
— Ну, раз так садись, поговорим! — Ши Шелам шагнул к стоявшему в уголке кривоногому табурету, на котором виднелся прикрытый тряпкой поднос и большой кувшин. Этот кувшин, как рассказывал Ловкач, ему достался в наследство от матери. Сейчас замориец с неторопливостью перенес на стол, торчавший посреди лачуги, сперва кувшин, затем поднос, и, сдернув покрывало, заставил Конана в удивлении приподнять бровь: там, на блюде, лежал хорошо прожаренный поросенок в локоть длиной. Жаркое, правда, остыло; значит, Ловкач стянул днем, никак не позже. Однако и такое угощение было удивительно богатым для Ши Шелама.
И наступила тишина — внезапная, как обрыв.
– Почему бы тебе не поискать Джека? – спросила Эмми.
— Что, нашел родню? Отца или брата? Они, случаем, не богатые караванщики? — ухмыльнулся Конан.
— Ну, господа, — сказал Иванов-6, — доложите…
– А с кем я, по-твоему, весь день разговаривала? – отозвалась Лола, продолжая что-то печатать в телефоне.
…По шахте люка текли клубы дыма. Вальронд прыгнул — и сразу по пояс оказался в воде. Погреба успели затопить, и теперь они медленно отдавали воду обратно за борт. И стоял тут, задирая кверху бледное лицо, лейтенант фон Ландсберг.
— С чего ты взял? — Ловкач, как и все заморийцы, шутки понимал плохо.
– Кто у него в этом году будет соседом по комнате? – с опаской спросила Эмми.
— Женечка, — позвал он испуганно, — взрыв был здесь… Вода дошла уже до колен, свистя в узких шпигатах. Вальронд развел руками полосы дыма перед собой, спросил:
— Такая жратва откуда?
В первый год у Джека были проблемы с соседом. Бринн, кузен Лолы, сделал его жизнь невыносимой, когда узнал, что Джек не желает становиться членом Ордена, как его братья.
— Что взорвалось?
— Стянул сегодня у Восточных Врат, — честно ответил Шелам.
– Какой-то новый мальчик, – ответила Лола. – Сэм или что-то в этом роде.
— Патрон снаряда… унитарный.
У Восточных Врат обитала публика пожирней, чем в Пустыньке. Там селились торговцы, придворные прихлебатели, писцы и прочая мелкая государственная сволочь; не те, конечно, люди, что в богатых кварталах, но все же с Пустынькой не сравнить. Район Восточных Врат начинался сразу же за ней, как перейдешь Большой Канал, но жители Пустыньки днем остерегались попадать туда, зато стражники чувствовали себя там, как дома. Правда, у Восточных Врат обитатели и бандиты, как было всем известно, но они являлись предводителями крупных и удачливых шаек, они дружили и с писцами, и с судейскими, и со сборщиками податей, и с надзирателями. Впрочем, так и полагалось, ибо всегда в городах люди селились по ремеслу: ткачи с ткачами, медники с медниками, грабители с грабителями.
Эмми убрала прядь волос за ухо. Может быть, это Сэма она видела в поезде?
Стремительно уходила прочь вода, и четыре бурлящие воронки по углам погреба указывали места водостоков. Глухо буркнув напоследок по фанам, вода совсем сбежала из погреба, и теперь офицеры стояли мокрые — на мокром мате, и раскаленные осколки, разбросанные взрывом, уже успели остыть. А на стеллажах лежали мокрые снаряды, и с подволока еще падали последние капли.
— Как тебе это удалось? — спросил Конан, кивая на стол. Он представил себе, как босой и лохматый Ловкач несется вдоль улицы с поросенком на блюде, а за ним, громыхая щитами и бранясь, бежит стража.
– В этом году Джеку разрешили посещать уроки по искусству для шестого и седьмого классов, – добавила Лола.
— Калибр? — спросил Вальронд.
– Серьёзно?
— Повезло, — с серьезной миной ответил Ши Шелам. — Значит, проведывал я Зихара, знакомца своего, и когда шел обратно, почувствовал аромат. Жареным, понимаешь ли, запахло! Ну, глянул через забор, смотрю — на вертеле поросенок, рядом блюдо, а кухарка куда-то отлучилась. Я схватил поросенка, бросил на блюдо и спустил в Канал, а сам двинулся по переулку. Криков-то было! Даже стражник со двора выскочил, но разглядел, что я пуст, как торба нищего, дал по шее, и все. Припустил я тогда во всю прыть, а как перебрался по мосту к нам, блюдо и приплыло! Был полдень, жара, на улице никого... Ну, вот тебе и угощенье! Вина, правда, пришлось купить, — с горестной гримасой закончил свой рассказ замориец.
— Семьдесят пять…
Лола кивнула.
Но Конана больше интересовал не поросенок на деревянном блюде, а упоминание имени Зихара.
Перекрестились и полезли наверх. Быстроковский сразу поставил Вальронда в известность:
– Он вне себя.
— Клянусь Кромом, — рявкнул он, — ты неспроста позвал меня к себе, коротышка! Что за дела у тебя с Зихаром, этой вонючей задницей?
— Хозяин погреба, в котором произошел взрыв, матрос Бешенцов, эта божия коровка, обнаружен спящим на корме…
Журчала вода, круг неба простирался над его головой — синего в центре, голубеющего по краям. Его вдруг осенило: не будет ли это предательством, если он сдастся просто так. Конечно, шансы на спасение ничтожны, равны нулю. Но бесчестно по отношению к Ви, Пмоису и тем другим, не дошедшим, бросить себя полностью на волю волн. Если он станет плыть к острову все время, что длится отлив, его все же отнесет не так далеко.
Эмми улыбнулась. Проведя в Англии год, она знала, что «вне себя» означает «очень довольный», но ей понадобилось время, чтобы привыкнуть к британскому сленгу.
Все знали, что проныра Зихар ходил в собутыльниках у сотника городской стражи; еще поговаривали, что он-де связан с Синими Тюрбанами Кривого Хиджа. И хоть это могло быть только слухами, все равно Зихар являлся человеком из другого мира, с коим Пустынька чаще враждовала, чем вступала в союз. Конана удивило, что Ши Шелам имел с ним какие-то дела.
— Ну да. Душно. А что?
– Наверняка его папа не рад, – заметила Эмми. Мистер Голт продавал предметы искусства и мечтал, чтобы Джек занимался не творчеством, а бизнесом.
Страшно сделалось при мысли об отчаянной борьбе, которой будут заполнены последние часы его жизни. Но делать было нечего. Лех глубоко вздохнул несколько раз, перевернулся на живот и поплыл брассом, экономя силы, делая мощный толчок ногами и подолгу скользя. Однако как он ни старался не напрягаться, через час начали болеть плечи, и каждый новый гребок руками давался все труднее.
— Своя шкура дороже. Подальше от взрыва устроился… Корнилов посмотрел на своего дога с обрубком хвоста:
– Да какая разница? – ответила Лола. – Может быть, ему в следующем году вообще придётся писать дипломную работу по искусству, потому что у него закончатся все занятия.
Однообразно накатывали водяные валы, несоизмеримыми с их мощью казались собственные усилия. Он заставил себя думать о другом, принялся вспоминать последнюю встречу с тигриным и то, как они двигались через пустыню, захватив мотоцикл.
— Сам не знаю, зачем я ему понадобился. Клянусь милостью Бела, он толком мне и не сказал ничего. Спросил, как жизнь, не обижает ли меня кто, не надо ли чем помочь... Понимаешь, Ловкач, говорит, я все могу!
— Подозрителен и трюмный Бирюков. Он все время хвастал, что «Сашка Бирюков себя покажет!» Любопытно, что он имел в виду?
Эмми и Натали остаток дня провели, раскладывая вещи, а Лола то и дело повторяла, что они слишком долго возятся.
Иванов-6 велел офицерам крейсера собраться в кают-компании. Они собрались, и каперанг сумрачно оглядел их лица, еще мятые после сна.
Наконец Эмми повесила в шкаф последнюю юбку.
— Ну, а о чем еще разговор шел? — нахмурился Конан, мучительно стараясь вспомнить, нет ли между ним и Зихаром каких-нибудь незаконченных и неясных дел. Но, как киммериец ни напрягался, перебирая в памяти последние стычки с последующими трупами, он не мог припомнить, где и когда перешел дорогу Зихару, этому паршивому козлу. Да и вообще, откуда Зихар мог знать о его делах с Ловкачом?
Тогда главную трудность составило то, что по обеим сторонам дороги джунгли были расчищены и негде было спрятаться. Они положили Микки на повороте, чтоб он свистел, когда покажется машина с одним, не более, пассажиром. Сами легли метрах в ста от механика, а напротив, в канавке, притаилась Ви. Увидев подходящий объект, Микки должен был дать сигнал, и предполагалось, что Ви встанет и поднимет руку. Трижды проходили машины, Микки не свистел. Оказалось, что свиста просто не было слышно. Тогда все передвинулись ближе к механику. Совсем стемнело, взошла луна, машины как вымерли. В мучительном напряжении прошел час, и только на исходе второго механик дал сигнал. Ви мгновенно встала. Одинокая фара показалась из-за поворота, мотоцикл остановился, двое в черной одежде повернулись к Ви. И в тот же миг Лех, подбежав, покатился по земле вместе с пассажиром из коляски. Он уже начал одолевать и вдруг при тусклом свете лупы увидел продолговатые глаза с точечкой-зрачком. Он, тигриный!.. И очутился внизу. Мужчина, держа его за горло, второй рукой рвал с пояса пистолет. Лех кулаком — откуда такая сила взялась — ударил его в висок. Тот охнул, осел. Лех схватил камень с земли, принялся молотить. И это было возмездие, конец того пути, который начался еще в городе на площади, тянулся через океан, усталость, боль, голод. Как будто сошлись две разные линии жизни — обе под током — и произошла вспышка…
— Проверьте, — наказал, — чтобы ни одного вестового тут не было. Даже в буфете. Станьте кто-либо, господа, в дверях, чтобы нас не смогли подслушать…
– Ну вот и всё.
Все почуяли, что разговор будет весьма опасного свойства.
Покачав головой, Ши Шелам сказал:
Лола откинула голову назад и простонала:
Большая волна захлестнула Леха, он захлебнулся, вынырнул, отфыркиваясь, и подумал: а все-таки плыву. Солнце переместилось назад, за затылок. Не чувствовались ни руки, ни ноги, и не мускульного, а волевого усилия требовали гребки. Мышцам стало легко, по ужасно, непереносимо трудно сделалось в уме приказывать себе плыть дальше. Опять он заставил себя отвлечься, принялся вспоминать прошлое.
— Господа, — начал командир «Аскольда», — итак, взрыв, о котором так много говорили и которого все ждали, сегодня произошел… В артпогребах злоумышленной рукой взорван зарядный патрон калибра семьдесят пять.
– Наконец-то! Ужасно хочу есть. Давайте возьмём Джека и пойдём поедим.
— Пустая болтовня была. Ну, рассказал он про несколько случаев, как храбрая стража отбивала от наших парней караваны, какие невольницы у сотников да как они с ними развлекаются... — Тут глаза Ши Шелама загорелись, и он уже раскрыл рот, чтобы донести до гостя все живописные подробности, но Конан невежливо перебил его:
…Они бредут по пустыне уже второй день. Местность повышается к югу, начинаются барханы. Если кто-нибудь останавливается на подъеме, бесшумно движущийся песок быстро и неумолимо засыпает до бедер. У Леха непрерывно стучит в висках от жары. Еще раньше Пмоис настоял на том, чтоб взять с собой большой кусок брезента из коляски сломавшегося мотоцикла — для паруса. Теперь они решают бросить его, но Марта поднимает и несет. До океана тридцать километров, но Пмоис не позволяет отдохнуть — еще двадцать четыре часа без воды прикончат их. Уже не стучит, а грохочет в висках. С вершины бархана открывается следующий, и нет ничего, кроме песка, яростного неба и безжалостного солнца. Лех бредет как в полусне и не сразу понимает, отчего все закричали и заторопились. Поднимает голову, видит впереди голубоватую поверхность воды. Все пятеро бегут к озеру, но оно отодвигается и исчезает. Мираж! Потом такие озерца мучают их через каждые полчаса. Порой на берегу можно различить даже птичьи следы, кромку пуха, черную твердую корочку там, где песок был мокрым и высох. Подходишь ближе, и опять пустыня. В шесть вечера все, не сговариваясь, ложатся на песок. Неподалеку голубеет миражное озерко. Марта встает, шатаясь, бредет к нему. Пмоис кричит, чтоб она не тратила сил, Марта нагибается, и остальные не верят глазам, когда брызги сверкают на солнце, и она поворачивает к ним ошеломленное влажное лицо…
— Прошу прощения, — сразу заявил Быстроковский, — но следует уточнить: взрыв произведен под офицерскими помещениями.
– Я должна встретиться с Джайей, – сказала Натали. – Увидимся позже.
— И все? Кром! Не может быть, чтоб этот вонючий ублюдок позвал тебя ради таких дурацких баек! Ты лучше вспомни, не говорил ли он о Кривом Хидже?
Он очнулся от воспоминаний. Вдруг понял, что уже не плывет, и испугался этого. Но через мгновение сообразил, что плывет. Тень мелькнула под ним, рядом всплыла акула. Стала делать круги, он видел ее морду со странной косой складкой у пасти. Исчезла акула — он даже не обрадовался. Принялся считать гребки, досчитал до трехсотого, сбился.
— Вот именно, — охотно согласился Иванов-6, — под офицерскими помещениями!.. Но самое печальное, что взрыв этот (повторяю: под офицерскими помещениями) произведен самими же господами офицерами!
Лола отправила Джеку очередное сообщение, и Эмми встретила его в общей комнате.
— Давай-ка сперва выпьем и закусим, — разливая вино в глиняные кружки, предположил Ши Шелам. — Конечно, говорил! Стал бы я иначе тебя искать! Говорил он непонятное, но поминал, что есть у Кривого какой-то кситар.
Гул возмущения прошел над рядами диванов. Словно паровоз, чадил громадной папиросой отец Антоний, щурился от яркого света люстр и абажуров доктор Анапов в туфлях на босу ногу.
Изменился цвет воды. Слитная, колеблющаяся гигантская масса океана под ним сделалась гуще, непреодолимее. Солнце было уже далеко сзади. Когда очередная волна, догоняя, поднимала Леха, длинная тень протягивалась от его головы вперед.
– Привет! – Эмми обняла друга. – У тебя новые очки!
Кусок поросенка застрял у Конана в горле. Он едва не поперхнулся, но мощная глотка совершила нужное движение, и кусок медленно поплыл вниз по пищеводу. Рыгнув, Конан запил его глотком вина и на миг задумался. Ему доводилось слышать о кситаре, но не здесь, а давно, и где именно, он припомнить не мог. Поговаривали, что это снадобье, если им намазаться в нужных местах, то ли наделяет необыкновенной мужской силой, то ли делает человека на пару дней невидимым, то ли еще что... Правда: люди, которые сами пользовались зельем, киммерийцу не попадались, да и вряд ли: кто в этом добровольно признается. Тут и головы можно не снести, если будешь болтать о волшбе! Может, зелье не так уж сильно или вообще не действует, как о нем толкуют, но что все серьезные люди о нем слышали, это уж точно!
Каперанг, пристально глядя на Вальронда, продолжал:
Когда в привычном плеске воды вдруг послышалось новое, он не сразу осознал, что это. Его мощно взнесло наверх — совсем близко протянулась белая полоса пены на рифах.
Джек потрогал оправу: очки были по-прежнему с квадратными стёклами, но тоньше и ярко-голубого цвета.
В крайнем случае, если уж не пользоваться кситаром самому, то можно продать его в Немедию тамошним алхимикам, либо в Аквилонию. Тысячи две монет можно выручить! Запросто! Такая удача приходит не каждый день, и весьма разумно наведаться к Хиджу, одноглазому ублюдку, хоть это может стоить головы...
— Задача почти непосильная:, как взорвать корабль, не взрывая его? И задумавший это достиг своей цели: взрыв есть, но офицерские помещения не пострадали.
– Да, в старых я почти ничего не видел. Они все были поцарапаны. Ты постриглась?
Выбрался на берег, сразу его охватила теплота утомленного дня. С каждым шагом шум океана становился спокойнее, глуше. Глазастые крабы прыгали из-под ног. Твердым, неколебимо безопасным был нагретый крупный песок под ступней. Бабочки кружились у самого лица. Пошатываясь, Лех прошел сквозь пальмовую рощу, поднялся тропинкой на обрыв и дальше, дальше, мимо поля, где в предвечерней тишине дремали стебли саго, бросая ломкую тень на серо-фиолетовые комья земли.
Конан задумчиво прожевал очередной кусок, запил вином. Вино было хорошее, даром что купленное, и поросенок был неплох, хотя и ворованный, и эти соображения, мысли о том, что лучше - краденое или покупное, мешали варвару сосредоточиться.
— Это провокация со стороны матросов, — крикнул Федерсон.
– Да, я…
У дома на поляне, утомленные, спали Пмоис, Марта и Микки. И Ви на веранде, положив на доски циновку.
Он отрезал кинжалом еще кусок и посмотрел на Ловкача. Вот хитрая морда! Следит, приглядывается!
— Провокация со стороны… офицеров! — закончил Иванов-6. — Ибо, чтобы вызвать взрыв такой силы в погребах, где лежат тонны тринитротолуола, нужен расчет математика. А наши матросы — да, они ловко стреляют. Но они, к счастью, незнакомы — нет! — незнакомы с теорией детонации почтенного доктора Бертелло. Знаниями высшей математики и сложных алгебраических уравнений, необходимых для этого расчета, обладаете вы — офицеры. И в первую очередь — артиллеристы нашего крейсера: фон Ландсберг, Корнилов, Вальронд…
– Ладно, ладно, – перебила Лола, подталкивая их к двери. – Все выглядят прекрасно, а теперь пошли.
Лех сел рядом.
Ши Шелам подмигнул киммерийцу.