Собственно говоря, агент не отдал мне ключи, а сам положил ранец в багажник, но когда я сел за наш стол в кафетерии и увидел, что из напитков имеется только чай со льдом, то вспомнил, что среди прочего у меня в ранце кварта «Дикой индюшки», и мне очень захотелось виски. На столе передо мной (и всеми остальными) был высокий стакан с жидкостью приблизительно цвета бурбона и с ломтиком лимона на ободке. Убрав лимон, я вылил чай в стакан для воды Пола Кирка и попросил у одного агента за соседним столиком ключи от багажника. Он было замялся, но декан юридического факультета или, может, судья Картер уже откашливался в микрофон за VIP-столом, и агент избрал путь наименьшего сопротивления, а именно отдал ключи.
Открывая багажник, я ничего особенного не ожидал…
Cazart!
Если жизнь покажется вам скучной, загляните в багажник первой же машины спецслужб, какая вам встретится. Ключ не понадобится, багажник открывается так же легко, как и у любой другой машины, если правильно применить к нему шестифутовый ломик, но открывайте его осторожно, потому что внутри около шестидесяти девяти разновидностей мгновенной смерти. Черт, я чуть не упал при виде содержимого багажника: три автомата, газовые маски, ручные гранаты, пулеметные ленты, канистры со слезоточивым газом, коробки патронов, пуленепробиваемые жилеты, цепи, пилы и, вероятно, много чего другого. Но вдруг я сообразил, что два проходивших мимо студента остановились на тротуаре рядом со мной и один сказал:
– Господи всемогущий! Ты только посмотри!
Поэтому я быстро налил себе виски, убрал бутылку в багажник и захлопнул его, как у самой обычной машины. И тут увидел, как на меня несется Джимми Картер: голова опущена, зубы оскалены, зрачки сужены так, что похож на летучую мышь по весне…
Что? Нет. Это было попозже, на мое третье или четвертое путешествие к багажнику со стаканом для чая. В ошеломленном ступоре я сел на обочину и сидел так минут пятьдесят-пятьдесят пять, пытаясь сообразить, откуда возникла эта картинка. Мои воспоминания о том дне по большей части исключительно яркие, и чем больше я о нем думаю, тем более уверен, что то, что спикировало на меня, как летучая мышь по весне, очевидно, не было губернатором Картером. Возможно, какой-нибудь втянувший голову в плечи студент, спешащий на выпускной экзамен в колледже ландшафтного дизайна или просто завязывавший шнурки на ходу. Или вообще ничего не было, в блокноте у меня нет никаких упоминаний о том, как кто-то пытался подкрасться ко мне на корточках, пока я стоял посреди улицы.
Согласно моим заметкам, Джимми Картер пришел в кафетерий вскоре после Кеннеди, и если привлек какое-то внимание толпы, собравшейся посмотреть на Тедди, я, вероятно, заметил бы и накарябал что-нибудь, чтобы подчеркнуть контраст манер, что-то вроде: «12:09, в медленно движущейся за ТК толпе внезапно появляется Картер. Никаких автографов, никаких телохранителей, и „ливайсы“ сменились синим пластмассовым костюмом-униформой/
//ни узнавания, ни приветствий, просто невысокий мужичонка с песочными волосами ищет, кому бы пожать руку…»
Такое я записал бы, если бы вообще заметил его приезд, а я не заметил. Ведь только после десяти вечера нью-гэмпширских первичных, почти через два года, появилась реальная причина замечать время и манеру прибытия Джимми Картера вообще куда-либо, и уж тем более не в толпе жаждущих повращаться в одном кругу с шишками вроде Теда Кеннеди и Дина Раска. В Картере нет ничего внушительного, и даже сейчас, когда его лицо по меньшей мере пять раз в неделю появляется на каждом телеэкране страны, я кому угодно готов поставить сто долларов против пятисот, что Джимми Картер способен пройти – без сопровождения и в обычной полуденной толчее – из конца в конец огромный чикагский аэропорт О’Хара, и его никто не узнает.
Во всяком случае, никто, не знакомый с ним лично и видевший его только по телевизору. Ничто в Картере не выделило бы его из тех, мимо кого проходишь в длинных и переполненных коридорах О’Хара. На любой улице Америки он бы сошел за человека из «Фуллер Браш». И если бы пятнадцать лет назад Джимми Картер заделался коммивояжером «Фуллер», сегодня он был бы президентом «Фуллер Браш Компани» и в каждую аптечку по всей стране входили бы зубные щетки Картера-Фуллера. А если бы пошел в торговлю героином, в каждом респектабельном семействе между Лонг-Айледом и Лос-Анджелесом был бы по крайней мере один собственный нарик.
Э… но ведь не об этом сейчас нужно говорить, да?
Про первый час того ланча вспоминается лишь ощущение кошмарной депрессии от жизни, в которую я соскальзывал. Согласно программке, нам предстояла еще уйма речей, замечаний, комментариев и т.д. по вопросам, связанным с юридическим факультетом. Кеннеди и Картер стояли последними в списке ораторов, а значит, надежда уйти пораньше не маячила. Я подумал, не вернуться ли в паб и не посмотреть ли по телику баскетбольный матч, но Кинг предостерег, что лучше не надо.
– Никто не знает, насколько эта чертова затея затянется, -сказал он. – А пешком отсюда очень и очень далеко, а?
Я знал, к чему он клонит. Едва выступления закончатся, кортеж спецслужб поскорей увезет нас в аэропорт Афин, где ждет самолет Картера, чтобы доставить всех назад в Атланту. На половину седьмого запланирован большой банкет, а сразу после – долгий перелет назад в Вашингтон. Если я пойду в паб, никто моего отсутствия не заметит, сказал Кинг, как не заметит и тогда, когда придет время уезжать в аэропорт.
Один из вечных кошмаров сопровождения политиков – необходимость ни на минуту не упускать их из виду. У каждой президентской кампании есть свой перечень страшных баек о репортерах (а иногда даже ключевых фигурах штаба), которые считали, что у них полно времени «сбегать через улицу выпить пива», вместо того чтобы толкаться на задах унылого зала, вполуха слушая монотонный рокот набившей оскомину речи, но, вернувшись через двадцать минут, обнаруживали, что зал пуст, автобуса для прессы нигде не видно, как нет ни кандидата, ни вообще кого-либо, кто объяснил бы, куда все подевались. Такие истории неизменно случаются в захолустных городишках вроде Бута, Буффало или Айспик, штат Миннесота, вечером середины марта. Температура всегда ниже нуля, обычно налицо метель, прогнавшая с улиц такси, и как только жертва вспоминает, что бумажник остался в пальто в автобусе для прессы, так вдруг у него начинается приступ пищевого отравления. А потом, пока он ползает на коленях по обледенелому проулку, сотрясаемый приступами отчаянной рвоты, его хватают злобные копы, бьют по голеням дубинками и запирают в вытрезвитель при участке, где к нему всю ночь пристают алкаши.
Такие истории ходят в изобилии, и в них есть достаточная доля правды, чтобы большинство прикомандированных к кампании журналистов так боялись внезапного изменения расписания, что даже в уборную не ходили, пока давление в мочевом пузыре не становилось невыносимым и пока по меньшей мере три надежных человека не пообещали сходить за ними при первых же признаках шевеления, могущего означать ранний отъезд. Меня самого едва не забыли во время первичных в Калифорнии в 72-м: выйдя из уборной на железнодорожном складе в Салинас, я вдруг понял, что служебный вагон «победного поезда» Макговерна – в ста ярдах по путям от того места, где был всего три минуты назад. Джордж еще стоял на открытой платформе, махая толпе, но поезд набирал ход, и когда я рванул к нему, топча женщин, детей, инвалидов и все, что не могло убраться у меня с дороги, мне показалось, что лицо Макговерна расплылось в улыбке. Я по сей день поражаюсь, что сумел нагнать чертов состав, не прохудив ни одного клапана в сердце, и даже не промахнулся мимо железной подножки, когда в последнюю секунду совершил прыжок, – как это меня не затянуло под поезд и не разрезало пополам колесами.
С тех пор, путешествуя с политиками по незнакомым местам, я не спешу рисковать. Даже те немногие, кто испытал бы хоть толику вины, что меня бросили, все равно бросят, потому что сами рабы расписания, а когда дело дойдет до того, прибыть ли вовремя в аэропорт или подождать журналиста, ушедшего искать себе выпивку, пожмут плечами и поспешат на рейс.
Особенно это верно, когда сопровождаешь Кеннеди, который всегда перемещается точно по расписанию и со стремительностью, сравняться с которой под силу только самому организованному кандидату в президенты. Когда он путешествует с нарядом спецслужб, кортеж ни в коем случае не останавливается и никого не ждет. Прикомандированные к Кеннеди агенты крайне нервозно относятся ко всему, что может повысить фактор риска, и исходят из теории, что безопасность возрастает со скоростью.
Кингу и Кирку не было нужды предостерегать меня, что у наряда агентов случится коллективный нервный срыв при мысли о том, что придется возить сенатора Кеннеди и губернатора Джорджии по улицам Афин (да и вообще любого города) в поисках известного своими криминальными наклонностями журналиста, который может торчать в любом из полудюжины баров и пивных на краю кампуса.
Поэтому оставалось только сидеть в университетском кафетерии, развалившись на стуле рядом с великим Дином Раском, и пить стаканами «Дикую индюшку», пока не закончатся реверансы по случаю Дня права. После третьей моей ходки к багажнику агент, по всей очевидности, решил, что проще оставить мне ключи, чем каждые пятнадцать-двадцать минут привлекать к себе внимание, передавая их взад-вперед. Некоторый фаталистический смысл в этом был, потому что я давно уже мог бы сделать практически все что угодно с варварским содержимым его багажника, так что теперь-то переживать? Мы ведь провели вместе почти два дня, и агенты начинали понимать, что нет необходимости хвататься за оружие всякий раз, когда я заговаривал про кровь на руках Дина Раска или про то, как легко мне было бы махнуть тесаком и оттяпать ему уши. Большинство агентов спецслужб ведут очень защищенный образ жизни и начинают нервничать, когда слышат подобные разговоры от крупного незнакомца, который умудрился спрятать, по всей видимости, бездонный запас виски прямо у них в арсенале. Не самая ординарная ситуация в жизни спецслужб: особенно тогда, когда у этого алкоголика, который то и дело говорит, что пройдется ножом по голове бывшего госсекретаря, досье с красным флажком в штаб-квартире и ключи от машины спецслужб в кармане.
Когда я вернулся после четвертой или пятой ходки к машине, Картер уже выступал. Я старался сохранить кусочек лимона на ободке стакана, чтобы он выглядел как у всех остальных в зале. Но Джимми Кинг начал дергаться из-за запаха.
– Черт побери, Хантер, полкомнаты уже винокуренным заводом воняет!
– Фигня, – ответил я. – Это вонь крови.
Кинг поморщился, и мне показалось, голова Раска дернулась в мою сторону, но, видно, старик передумал. По меньшей мере два часа он слушал гадости про кровь, доносившиеся из-за его плеча, где, как он знал, находился «стол Кеннеди». Но зачем группе агентов спецслужб и личным помощникам сенатора Кеннеди так о нем высказываться? И почему вокруг витает крепкий запах виски? Они что, все пьяны?
Не все, но я быстро сокращал разрыв, и остальные подвергались воздействию паров так долго, что по их смеху я определил: даже агенты спецслужб ведут себя несколько странно. Может, сказывалось своего рода контактное опьянение в сочетании с парами и адской заунывностью выступлений. Мы все были в одной западне, и остальным не нравилось тут так же, как и мне.
Не знаю наверняка, когда начал прислушиваться к словам Картера, но в какой-то момент, минут через десять после начала речи, я заметил значительную разницу в стиле и тоне шума, исходящего от стола ораторов, и впервые за весь день поймал себя на том, что слушаю. Картер начал с нескольких безобидных шуток про тех, кто почитают за Честь платить десять-двенадцать долларов за то, чтобы послушать, как выступает Кеннеди, а вот он сам может заставить себя слушать, только если к речи прилагается дармовой ланч. Аудитория несколько раз вежливо посмеялась, но через четверть часа зал охватило некоторое смущение, и уже никто не смеялся. На тот момент все мы были еще при впечатлении, что «замечания» Картера сведутся к нескольким минутам дружеской болтовни про юридический факультет, толике похвал по адресу Раска и расшаркиваниям по адресу Кеннеди.
Но мы ошиблись, и напряжение в зале нарастало по мере того, как все больше людей это понимало. Очень немногие, если вообще кто-то, поддерживал Картера, когда он выиграл губернаторство, а сейчас, когда почти закончился его первый срок и закон не позволял ему баллотироваться снова, они полагали, что он чинно удалится и вернется к выращиванию арахиса. Если бы он избрал эту церемонию, чтобы объявить, что решил баллотироваться в президенты в 76-м, реакцией почти наверняка стала бы рябь вежливого смеха, потому что все бы поняли, что он шутит. Картер был сносным губернатором, и что с того? В конце-то концов, мы в Джорджии, а, кроме того, у Юга уже есть один губернатор, баллотирующийся в президенты. Весной 74-го Джордж Уоллес был фигурой национального масштаба. В 1972-м он уже основательно качнул лодку под названием Национальный номинационный комитет демократической партии, и когда заявил, что планирует сделать это снова в 76-м, его слова восприняли очень серьезно.
И я тоже, возможно, похмыкал бы с остальными, если бы Картер сказал что-то про президентство в начале своих «замечаний», но посерьезнел бы, если бы он сказал про него в конце. Потому что это была чертовски классная речь, и к тому времени, когда она закончилась, она проняла всех в зале. Никто как будто не знал, как к ней относиться, но собравшиеся вполне отдавали себе отчет, что именно услышали.
Я слышал сотни речей кандидатов и политиков всех мастей – обычно против моей воли и, как правило, по тем же причинам, по какой вынужденно выслушал эту, – но никогда не сталкивался с образчиком политического красноречия, который бы произвел на меня впечатление большее, чем речь Джимми Картера в то майское воскресенье 1974 года. Речь продолжалась сорок пять минут и пять раз резко меняла курс, пока аудитория смущенно перешептывалась и поднимала брови, а самое примечательное в ней то, что этот образчик ораторского искусства производит огромное впечатление и в том случае, даже если не веришь, что Картер был искренен и правдив во всем, что говорил. С точки зрения исключительно контекста риторической драматургии и политического театра она стоит в одном ряду с обращением к Конгрессу в 1951 году генерала Дугласа Макартура о том, что «старые солдаты никогда не умирают», которое до сих пор является шедевром психопатической ахинеи.
Но в зале было немало тех, кто поверил каждому слову и вздоху речи Макартура, и эти люди хотели видеть его президентом, – точно также, как многие, кто до сих пор сомневается в Джимми Картере, хотели бы сделать его президентом, если он сумет найти способ произнести осовремененную версию той речь по национальному телевидению. Вот черт, да пусть это будет та же самая речь: аудиторию страны, возможно, ошарашат упоминаниями давно забытых судей, преподавателей и захолустных залов суда Джорджии, но, думаю, речь как таковая произвела бы тот же эффект сейчас, как и два года назад.
Впрочем, на это мало шансов. И это приводит к другому примечательному аспекту речи на День права. Когда Картер ее произносил, она не наделала большого шума и впечатление произвела разве только на собравшихся, а те были скорее поражены и озадачены, чем воодушевлены. Они пришли не за тем, чтобы юристов разоблачали как участников тараканьей возни за сохранение статус-кво. Я сам до сих пор не знаю, как к ней относиться, и подозреваю, Картер тоже не вполне знал, о чем собственно приехал говорить. Письменного текста речи не существовало, не было репортеров, чтобы доставить ее в газеты, не было аудитории, жаждущей ее услышать, не было причины ее произносить – вот только Джимми Картера занимало несколько серьезных проблем, и он решил, что пора ими поделиться, нравится это аудитории или нет.
Подходим к другому интересному моменту. Хотя сейчас сам Картер говорит, мол, «это, вероятно, лучшая речь, какую я когда-либо произносил», но пока не выдал ничего похожего (даже не позаимствовал лучшие ее идеи и образы в своих нынешних речах), и его сотрудники придали ей столь малое значение, что единственная магнитофонная запись того выступления затерялась в архивах и до недавнего времени существовала лишь в копии, которую я успел сделать с оригинала. Два года я таскал ее за собой, проигрывая в самых невероятных ситуаций людям, которые смотрели на меня так, словно я окончательно рехнулся, когда я говорил, что им придется провести сорок пять минут, слушая политическую речь бывшего губернатора Джорджии.
Лишь когда в 76-м я приехал на первичные в Нью-Гэмпшире и Массачусетсе и стал давать слушать некоторым друзьям, журналистам и даже кое-кому из высшего эшелона сотрудников Картера, которые в жизни ее не слышали, Пэт Кэдделл заметил, что почти на всех, кто ее слушал, она производила столь же большое впечатление. Кэдделл договорился снять пятьдесят копий с моей записи, но и тогда никто в мозговом тресте Картера не мог понять, что с ними делать.
Не знаю, что я сам бы с ними делал на месте Картера, ведь вполне возможно, что те самые характерные черты речи на День права, которые так приятно меня удивили, на новый электорат Картера по всей стране произведут впечатление прямо противоположное. Да, голос, звучащий с моей пленки, в ходе предвыборной кампании показался бы весьма притягательным добрым консерваторам, но лишь очень немногие нашли бы для себя в его словах что-то привычное и знакомое. Тот Джимми Картер, который с легкостью побеждал на одних за другими первичных, – осторожный, консервативный и слегка не от мира сего учитель-баптист из воскресной школы, который обещает прежде всего возвращение к нормальной жизни, возрождение национальной самооценки и безболезненное избавление от ужасов и утраты иллюзий Уотергейта. С твердой рукой президента Картера у кормила государственный корабль вновь поплывет по своему истинному и ровному курсу; все мошенники, лжецы и воры, неведомо как захватившие контроль в правительстве в бурные шестидесятые, будут раз и навсегда изгнаны из храма, и Белый дом воссияет честностью, порядочностью, справедливостью, любовью и сочувствием, видимым даже в темноте.
Картинка крайне завлекательная, и никто не понимает этого лучше самого Джимми Картера. Электорат испытывает потребность в очищении, утешении и новых чаяниях. Обездоленные прошлых лет были на коне и все провалили. Радикалы и реформаторы 60-х обещали мир, но на поверку обернулись неумелыми смутьянами. Их планы, так хорошо выглядевшие на бумаге, привели к катастрофе и хаосу, когда их попытались претворить в жизнь политики на местах. Обещание «гражданских прав» обернулось кошмаром перевозки школьников из школы в школу. Призыв к закону и порядку привел прямиком к Уотергейту. И долгая борьба ястребов и голубков вызвала беспорядки на улицах и военную катастрофу Вьетнама. В конечном итоге проиграли все, и когда осела пыль, «экстремисты» по обоим концам политического спектра были полностью дискредитированы. К тому времени, когда закрутилась президентская кампания 1976-го, торный путь оказался по середине дороги.
Джимми Картер это понимает, и имидж кампании идеально скроен под эти новые настроения. Но в мае 74-го, когда он прилетел в Афины выступить со своими «замечаниями» на церемонии по случаю Дня права, он не столь заботился об имидже умеренного, как сейчас. Он больше думал о своих затруднениях с судьями, юристами, лоббистами и прочими прихлебателями истеблишмента Джорджии, и когда до конца срока на посту ему оставалось всего полгода, он решил обменяться с этими людьми парой слов.
Когда он начал говорить, особого гнева в его голосе не звучало. Но к середине речи гнев стал так очевиден, что никто в зале уже не мог его игнорировать. Не было никакой возможности прервать Джимми, и он это знал. Думаю, именно гаев привлек мое внимание, но бежать к багажнику не за выпивкой, а за магнитофоном меня заставило небывалое зрелище: южный политик говорит толпе южных судей и юристов: «У меня не хватает образования говорить с вами о праве. Да, я не только фермер, выращивающий арахис, но еще и инженер, и физик-ядерщик, но никак не юрист. Я много читаю и много слушаю. Кое-какие сведения о должном применении уголовного права и системе равноправия я почерпнул у теолога Рейнголда Нибура. А многое о том, что правильно и что нет в нашем обществе, – у одного моего друга, поэта Боба Дилана. Слушая его вещи про „Одинокую смерть Хэтти Кэрролл“, „Как катящийся камень“ и „Времена меняются“, я научился ценить динамику перемен в современном обществе».
Поначалу я подумал, не ослышался ли, и глянул на Джимми Кинга.
– Что я, черт побери, только что слышал? Улыбнувшись, Кинг посмотрел на Пола Кирка, который
наклонился через стол и прошептал:
– Он сказал, два главных его советника Боб Дилан и Рейнголд Нибур.
Кивнув, я встал пойти за магнитофоном. По нарастающему гневу в голосе Картера предвещалось кое-что интересное. К тому времени, когда я вернулся, он бичевал судьей, которые берут взятки за снижение тюремных сроков, юристов, которые намеренно обманывают неграмотных черных, и полицейских, нарушающих права человека чем-то, что называют «ордером по согласию».
– На этой неделе у меня был ланч с членами судебной комиссии сената, и они говорили про «ордер на обыск по согласию». Я не знал, что такое «ордер на обыск по согласию». Мне объяснили: «Ну, это когда к дому подходят два полицейских. Один идет к двери и стучит, а другой бежит к черному ходу и кричит „Войдите!“».
Над этим толпа посмеялась, но Картер лишь разогревался, и следующие двадцать-тридцать минут его голос был единственным звуком в зале. Кеннеди сидел всего в нескольких футах слева от Картера и внимательно слушал, но задумчивое выражение у него на лице не изменилось ни разу, пока Картер возмущался и поносил систему уголовного судопроизводства, которая позволяет богатым и привилегированным избегать наказания и отправляет в тюрьму бедных только за то, что они не могут подкупить судью.
(Бог мой, Мямля-Иисусе! Снова трезвонит телефон, и на сей раз я точно знаю почему. В прошлый раз это был глава земельного департамента Техаса, который грозил переломать мне ноги за что-то, что я про него написал. Но на сей раз это мрачный жнец, он пришел за моей последней страницей, и ровно через тринадцать минут проклятый моджо-тайп в углу взорвется назойливым «пи-пи-пи» и придется кормить его снова. Но-прежде чем оставить этот грязный карцер, который обходится мне в тридцать девять долларов в день, надо разобраться с долбаным моджо. Я пять лет мечтал разбить гада, но… Ладно, ладно, еще двенадцать минут и… да…)
Ну, так вот как это будет… Мне понадобится гораздо больше времени и места, чем есть сейчас, чтобы верно описать как реальность, так и реакцию на речь Джимми Картера в День права, которая была и остается самой серьезной и красноречивой из всех, какие я слышал из уст политиков. Это был глас рассерженного популиста-агрария, исключительно точный в своих суждениях и украшенный самыми оригинальными, гениальными и временами абсурдными политическими метафорами, какие когда-либо доведется услышать собравшимся в тот день в зале.
Последней каплей стал неприглядный пример преступлений и деградации на юридическом поприще, и на сей раз Картер замахнулся на самые верхи. Никсон только что опубликовал собственную, своекорыстную версию «записей Белого дома», и, прочтя расшифровки, Картер был шокирован.
– Конституция налагает на нас прямую ответственность определять, каким должно или не должно быть наше правительство, – сказал он и после долгой паузы продолжил: – Ну… я прочел расшифровки нескольких позорных записей Белого дома и видел гордое заявление бывшего генерального прокурора, который защищал своего босса, а теперь похваляется фактом, что «на цыпочках ходил по минному полю» и вышел – цитирую – «чистым». – Еще пауза, потом: – Знаете, не могу представить себе, чтобы Томас Джефферсон ходил бы на цыпочках по минному полю юридических тонкостей, а после похвалялся бы, что «чист».
Сорок пять минут спустя, по пути в Атланту на губернаторском самолете, я сказал Картеру, что хочу получить текст его речи, и услышал в ответ:
– Его нет.
Я улыбнулся, думая, что он притворяется. Речь звучала как плод пяти или шести мучительных черновиков. Но он показал мне полторы страницы накарябанных заметок в блокноте и сказал, мол, это все, что есть.
– Господи Иисусе. Самая классная речь, какую я когда-либо слышал. Хотите сказать, что говорили с кандачка?
Пожав плечами, он слабо улыбнулся.
– Я еще до того, как приехал, в общем представлял, что собираюсь сказать, но, наверное, сам удивлен, что в результате получилось.
Кеннеди не нашелся, что сказать про речь. Он сказал, что ему «понравилось», но по какой-то причине по-прежнему был не в своей тарелке и занят какими-то мыслями. Мы с Картером поговорили о том, как он после концерта в Атланте пригласил Дилана с друзьями в губернаторский особняк.
– Правда, было здорово. – Он расплылся в улыбке. – Это большая честь, что он навестил мой дом.
К тому времени я уже решил, что мне нравится Джимми Картер, но я понятия не имел, что несколько месяцев назад он уже принял решение баллотироваться в президенты в 1976-м. И если бы в том самолете он доверил мне свою маленькую тайну, не уверен, воспринял бы ли я его слова всерьез. Но если бы он мне сказал и если бы я отнесся серьезно, то, вероятно, ответил бы, что отдам ему свой голос хотя бы из-за речи, которую только что слышал.
Большого значения это не имеет, потому что в тот день Джим Картер про президентство со мной не заговаривал и мысли у меня были заняты другим. Было первое воскресенье мая – День дерби в Луисвилле, – и я с раннего утра приставал к Джимми Кингу, чтобы нас доставили в Атланту пораньше, чтобы успеть посмотреть скачки по телику. По расписанию нам полагалось вернуться в губернаторский особняк около трех пополудни, а дерби передавали в 4:30. Но я научился остерегаться расписаний политиков: зачастую они так же надежны, как предвыборные обещания, и когда я сказал Кеннеди, что, на мой взгляд, очень важно вернуться в Атланту к дерби, то по его взгляду определил, что только письменная гарантия администрации ипподрома Черчилл Дауне, что меня прибьют колом к финишной черте, когда лошади с грохотом выйдут на финишную прямую, способна заставить его специально смотреть Кентуккийское дерби.
Но Картер определено был за и заверил меня, что в особняк мы вернемся с запасом и я успею сделать какие угодно ставки.
– Возможно, даже попытаемся найти вам мятный джулеп, – сказал он. – У Розалин растет в саду мята, а главный ингредиент, насколько я понимаю, у вас при себе.
Когда мы приехали в особняк, в одной из гостевых комнат в подвале я обнаружил большой телевизор. С мятным джулепом проблем не возникло, но поставить я мог лишь пять баксов в пари с Джоди Рауэлл, пресс-секретарем Картера, – пари я выиграл, а после еще и добил его, потребовав, чтобы он заплатил немедля. Ему пришлось ходить по особняку, одалживая доллары и даже четвертаки у всех, кто готов ссудить его деньгами, пока не наскреб пять долларов.
Позже мы отсидели банкет, а сразу после него я улетел в Вашингтон с Кеннеди, Кингом и Кирком. Кеннеди все еще дулся, и я решил, что причина, вероятно, во мне. И хотя верно, что в его свиту я не привнес ничего выдающегося, я приложил достаточно усилий, чтобы знать, что могло быть и хуже, и дабы в этом удостовериться (или, может, из чистой извращенности), выждал, пока все не пристегнутся и я не услышу, как стюардесса спрашивает Тедди, принести ли ему выпить. Как всегда в общественном месте, он отказался, и как раз когда стюардесса закончила ритуальный обход, я перегнулся через сиденье и спросил: – По героинчику?
Лицо у него одеревенело, и на мгновение мне показалось, что мне конец. Но потом я заметил, что Кинг и Кирк улыбаются… А потому я придушил в себе гадину и под дождем пошел к себе в гостиницу.
Последняя безумная атака либеральной бригады: проницательность Ричарда Никсона, прочувствованная глубокая и неизменная храбрость Губерта Хамфри и его новообретенных друзей… Джимми Картер у себя дома в Плейнсе, год спустя – «прыжок веры»
ЭКСТРЕННЫЙ БЮЛЛЕТЕНЬ
БОМОНТ, ТЕХАС (29 апреля) – Анархистский кандидат в президенты Хантер С. Томпсон заявил вчера на церемонии открытия ежегодного аукциона скота в Бомонте, что лидирующий в предвыборной гонке кандидат от демократов Джимми Картер «единственный кандидат, дважды солгавший мне за один день». Суровое обличение в адрес Картера, который также присутствовал на аукционе ради схватки за собственного быка, явилось неприятным потрясением для знаменитостей, ковбоев и политиков, которые собрались на церемонию в честь главы земельного департамента штата Техас Боба Армстронга, который вслед за нападками Томпсона на Картера выступил с собственным неожиданным заявлением, сказав, что станет номером вторым в списке темной лошадки(ок) демократов при сенаторе Гарри Харте. Армстронг также обвинил Картера в «сознательной лжи относительно цены на его быка». Принадлежащее Картеру животное, двухлетний, выкормленный арахисом брамин, был выставлен по цене две тысячи двести долларов, но когда лидирующий кандидат прибыл в Бомонт оседлать собственного быка, его цена внезапно подскочила до семи тысяч семисот пятидесяти. В этот момент и Томпсон, и Армстронг поразили собравшихся совместным наступлением на Картера, который давно считался личным другом обоих. Картер, которого это нападение как будто потрясло, солгал газетчикам, спрашивавшим его о причинах, сказав: «Я не слышал, что они говорили».
Речь на День права была не из тех, которые привлекают умы квалифицированных специалистов, а именно такой ум – возможно, единственный общий знаменатель среди стратегов, организаторов и советников на командном уровне кампании Картера. Мало кого из них, похоже, интересует, почему Джимми хочет стать президентом, или даже, что он может сделать, когда победит. Их работа и хлеб насущный – довести Джимми Картера до Белого дома, это – все, что они знают, и все, что им нужно знать. И пока свою работу они выполняют весьма неплохо. Согласно букмекеру от политики Клоуну Билли, он принимает крепкие, три к двум, ставки, что Картер победит на ноябрьских выборах – против менее чем пятьдесят к одному всего полгода назад.
Это еще одна вероятная причина, почему мозговой трест не слишком ломает голову, как получше использовать речь на День права. Наибольшее впечатление она произведет как раз на тех, кто составляет левое/либеральное, гуманитарно-интеллектуальное крыло демократической партии и национальной прессы, возможно, даже перетянет их на сторону Картера, но на волне поистине поразительного блицкрига Картера в Пенсильвании и Техасе, менее чем за неделю уничтожившего всю оставшуюся оппозицию, трудно спорить с умонастроениями, царящими среди его ведущих спецов, дескать, ему больше не нужны никакие новообращенные с лево-либерального крыла партии. Он добился своего без помощи, о которой неоднократно просил их на протяжении большей части 1975 года и в начале 1976-го, и теперь проблемы у них. Поезд ушел, и тем, кто хочет догнать его сейчас, придется поискать денег на самолет.
Но жуткий визг в телефоне только что напомнил мне, что через несколько часов заработают печатные станки, а значит, в Rolling Stone времени размышлять о «почему» не больше, чем в кампании Картера. Праздные домыслы – роскошь, оставляемая тем, кто слишком богат, слишком бледен или слишком безумен, чтобы всерьез беспокоиться о чем-либо, помимо собственной отдельной реальности. И едва я закончу эту жалкую ахинею, как наподобие жалкой крысы сбегу в трубу одной из этих категорий. Я отчаянно и серьезно заигрывал со всеми тремя так долго, что само заигрывание приобрело характер реальности. Но сейчас я понимаю, каким безумием это было с самого начала: невозможно одновременно сохранять четыре параллельных состояния. По долгому опыту я знаю, что можно быть одновременно богатым, бедным и сумасшедшим, но быть богатым, бедным, сумасшедшим и плюс к тому политическим журналистом совершенно невозможно, поэтому пришла пора сделать окончательный выбор.
Но еще подождем. Надо закончить эту путаную сагу о Мщении и Откровении в тени сосен Джорджии. Ну и какого черта? Давайте к делу. На вершине нашей изобильной страны достаточно места для богатого, бедного и сумасшедшего политического журналиста, который может сидеть за арендованной пишмашкой в техасском мотеле с сердцем, исполненным ненависти, и головой, гудящей от амфетаминов и «Дикой индюшки», и разразиться резюме/повествованием, которое объяснит суть и расскажет полную повесть о президентской кампании 76-го.
Черт, да! Поехали! До звонка две минуты назад я счел бы это совершенно нереальным, но теперь поумнел. Хотя бы потому, что мне сейчас напомнили, что до тех пор, пока пару дней назад я не увидел, как Губерт Хамфри «сходит с дистанции», я всем и каждому говорил, что сосущего яйца пса не излечить. А значит, пора закончить эту гребаную работу, в которую я каким-то образом ввязался, и поздравить моего старого кореша Губерта, что у него хватило здравого смысла пропустить мимо ушей слова советчиков и сохранить последний отблеск надежды на президентство, засев в сорняках и молясь о купленном съезде, а не спустить все, пойдя на первичные в Нью-Джерси, где его столкнули бы со стены и разбили бы как Шалтая-Болтая спецы Джимми Картера.
* * *
В слове «спецы» мне чудится явная брань, но она лишь отчасти намеренная. Нет ничего другого в специалистах, будь то в политике или где-либо еще. Любую президентскую кампанию без полного набора первоклассных политических специалистов (или с решительным перевесом будь то в сторону техников или идеологов) ждет та же участь, какая была суждена обреченной кампании Фреда Харриса в Нью-Гэмпшире и Массачусетсе. Но вопрос равновесия существенно важен, и есть что-то пугающее в том, что президентскую кампанию, настолько успешную, как у Картера, ведет почти исключительно техперсонал.
«Внушающая трепет» – самое слабое выражение, какое приходит на ум для описания кампании, способной всего за девять из тридцати двух первичных выборов превратить неизвестного бывшего губернатора Джорджии, не имевшего ни общенациональной репутации, ни собственного электората внутри демократической партии и без малейшей заминки говорящего Уолтеру Кронкайту, Джону Чэнселлору и любому другому интервьюеру, что «самое важное в моей жизни Иисус Христос», в почти безусловного фаворита в номинации от одной из крупнейших политических партий страны с равными шансами победить на ноябрьских выборах против сравнительно популярного президента от республиканцев, которому как-то удалось убедить и крупные профсоюзы, и крупный бизнес, мол, он только что спас страну от экономической катастрофы. Если бы президентские выборы состоялись завра, на шансы Джеральда Форда победить Картера в ноябре я поставил бы не больше трех пустых банок.
…Что? Нет, отмените пари. Визг по телефону уже сообщил, что Time опубликовала результаты опроса – на следующий день после первичных в Техасе: дескать, если выборы состоятся сейчас, Картер побьет Форда сорока восемью процентами против тридцати восьми. Согласно Time, семь недель назад нынешние цифры были прямо противоположными. Я никогда не был силен в математике, но быстрая перетасовка этих цифр означает, что за эти семь недель Картер набрал двадцать пунктов, а Форд потерял.
Если это так, то определенно пора звонить Билли-Клоуну и поставить десять ящиков 66-процентного «Слоут Эль» на Картера и забыть про три пустые пивные банки.
Иными словами, началась паника и последние уцелевшие в движении «Остановим Картера» уже вышли на улицу с поднятыми руками, сбрасывают форму и складывают оружие на перекрестках по всему Вашингтону.
А теперь еще звонок от корреспондента CBS Эда Брэдли, который сейчас освещает Картера, хотя в начале кампании писал про Бёрча Бая. Он сказал, завтра Бай объявит на пресс-конференции в Вашингтоне, что решил отдать свои голоса Джимми Картеру.
Как вам это? И пусть никто не говорит, что сухогрузная крыса способна бежать с тонущего корабля быстрее, чем помощник окружного прокурора, либерал на восемьдесят семь процентов.
Но сейчас не время жестоких шуток про крыс и либералов. Ни тот ни другой вид не славятся слепой храбростью или упрямой верностью принципам, поэтому пусть подлецы делают то, что им сейчас удобно. А пока все идет к тому, что настала пора нам разобраться что к чему, потому не пустить сейчас Джимми Картера в Белый дом может только сам Джимми Картер.
А такое вполне реально, хотя поставить на это тяжело, ведь в анналах предвыборной политики нет прецедента для подобной ситуации. Хотя ему предстоит еще больше половины первичных, Картер практически без оппозиции продвигается к номинации от демократической партии и (за вычетом странного и маловероятного поворота событий) следующие два месяца будет держать оборону, пока не поедет в июле за своей номинацией в Нью-Йорк.
Как только немного посплю и оправлюсь от этого мрачного и бесполезного испытания, позвоню ему и узнаю, как он намерен убивать это время. И будь я в таком нервозном положении, то, пожалуй, созвал бы пресс-конференцию, где объявил бы, что собираюсь в тайный мозговой центр на полуострове Зондо, чтобы окончательно отточить планы, как исцелить все недуги общества. Много странностей может случиться с фаворитом за два месяца вынужденного безделья, и у многих праздных умов будет достаточно времени поразмыслить обо всем, что еще их тревожит: о четырех годах жизни при президенте, который молится по двадцать раз на дню и каждый вечер читает Библию на испанском. Если Джимми Картер продержится до ноября, даже у тех, кто планирует за него голосовать, будет более чем достаточно времени, чтобы погрузиться во все сущие сомнения по его адресу.
До июля у меня, вероятно, появится еще немало собственных сомнений, но если не случится ничего, что убедило бы меня потратить времени больше, чем я уже убил, на обдумывание потенциального зла, неизменно таящегося в душе любого человека, чье эго раздулось настолько опасно, что он взаправду хочет стать президентом Соединенных Штатов, я не намерен особо волноваться из-за перспективы Джимми Картера в Белом доме. Во-первых, я мало чем могу ему помешать, а, во-вторых, за последние два года я провел с Картером достаточно времени, Чтобы более-менее представлять себе его кандидатство. Я ездил в Плейнс, штат Джорджия, чтобы провести несколько дней на его территории в надежде выяснить, каким на самом деле был Джимми Картер до того, как его окружил ореол кампании и он начал разговаривать не как человек, а как кандидат. Как только претендент выходит на предвыборную тропу и преисполняется видениями, как он сидит за большим столом в Овальном кабинете, мысль о том, чтобы посидеть в собственной гостиной и открыто поговорить со сквернословящим, спорящим журналистом, у которого в одной руке магнитофон, а в другой бутылка «Дикой индюшки», даже не рассматривается.
Но когда я разговаривал с Катером у него дома в Плейнсе, до первичных 76-го в Нью-Гэмпшире оставался еще почти год, и с того уик-энда у меня сохранилось шесть часов магнитофонных записей разговоров на темы от «Allman brothers», гонок на серийных автомобилях и наших прямо противоположных точках зрения на использование агентов под прикрытием до ядерных подлодок, войны во Вьетнаме и предательстве Ричарда Никсона. Когда на прошлой неделе я снова прослушал пленки, то заметил многое, на что тогда не обратил внимания, и самым очевидным была крайняя подробность его ответов на некоторые вопросы, на которые он теперь, как его обвиняют, либо не способен, либо не желает отвечать. После пленок лично у меня не осталось сомнений, что я имел дело с кандидатом, который к тому времени, когда объявил о своем желании баллотироваться в президенты, уже собрал немало материала о таких проблемах, как реформа налогообложения, оборона страны и структура политической системы Америки.
Нет сомнений и в том, что по уйме вопросов мы с Джимми Картером никогда не сойдемся во мнениях. Когда мы только-только сели с магнитофоном, я предупредил, что хотя высоко ценю его гостеприимство и в его доме чувствую себя на удивление раскованно и комфортно, но я, в первую очередь, журналист и некоторые мои вопросы могут показаться ему недружелюбными или откровенно враждебными. Поэтому мне бы хотелось, чтобы он мог остановить магнитофон, нажав с пульта кнопку «стоп» или «пауза», если разговор примет неприятный оборот, а он ответил, что предпочел бы не отвлекаться, то включая, то выключая магнитофон. Тогда меня это удивило, но сейчас, слушая пленки, я понимаю, Что спонтанность и ирония к порокам Джимми Картера не относятся.
Тем не менее они определенно принадлежат к моим, и поскольку я не спал большую часть ночи, пил и болтал в гостиной с его сыновьями Джеком и Чипом и их женами, а после пил один в гостевой комнате над гаражом, то к полудню, когда мы начали говорить «серьезно», еще не пришел в себя, и запись того первого разговора щедро сдобрена моими собственными выраженьицами, вроде «гнилые фашистские сволочи», «воры-минетчики, продающие свои задницы по всему Вашингтону» и «чертовы безмозглые идиоты, которые отказываются продавать спиртное в аэропорту Атланты по воскресеньям».
Такова моя обычная манера выражаться, и Картеру она уже была знакома, но тут и там на пленке возникают неловкие паузы, и я почти слышу, как он скрежещет зубами и думает, рассмеяться или разозлиться на то, что я, сам того не сознавая, нес, но на пленке это кажется случайными вспышками враждебности или чистого безумия из уст параноидального психопата. Большая часть беседы чрезвычайно рациональна, но время от времени переваливает за грань, и я слышу, как мой собственный голос орет что-то вроде: «Господи Иисусе! Что за жуткая вонь?»
И Картер, и его жена проявили удивительную терпимость к моему поведению, а ведь раз или два им приходилось видеть меня крайне пьяным. Я старался не совершать никаких преступлений у них на глазах, но в остальном я никак не пытался подстроиться под Джимми Катера или кого-либо еще в его доме, включая его 78-летнюю мать, мисс Лилиан, единственного члена семейства Картеров, за которого без малейшего раздумья я проголосовал бы на президентских выборах.
Ух-ты! Ну… до этого мы дойдем попозже. А сейчас надо разобраться еще кое с чем… Нет, какого черта? Давайте сейчас, потому что время на исходе и надо схватить за грудки мою собственную «Проблему Картера».
Чтобы прийти к ней мне потребовался почти год, и я до сих пор не знаю, как ее решать. Но осталось недолго – в основном благодаря помощи друзей в сообществе либералов. От этих беспомощных и вздорных сволочей я за время первичных выборов в Нью-Гэмпшире и Массачусетсе натерпелся больше, чем от моих друзей по любому другому политическому вопросу с самых первых дней Движения за свободу слова в Беркли, а это было почти двенадцать лет назад. К тем первым безумным дням ДЗСС я отношусь почти так же, как к Джимми Картеру. В обоих случаях начальная моя реакция была позитивной, и я слишком долго полагался на интуицию, чтобы начать сомневаться в ней сейчас. По крайней мере, пока у меня не будет веской причины, но по сей день никто не сумел заставить меня пересмотреть мою первую инстинктивную реакцию на Джимми Картера, а именно, что он мне понравился. И если редактора журнала Times и друзья Губерта Хамфри считают это абсурдом, пошли они все. Джимми Картер мне понравился, когда я с ним познакомился, и за два года, которые прошли с того Дня дерби в губернаторском особняке, я узнал его гораздо лучше, чем Джорджа Макговерна на той же стадии кампании 1972-го, и Джимми Картер мне все еще нравится. Он – один из самых умных политиков, кого я когда-либо встречал, но и один из самых странных. Мне всегда было не по себе с теми, кто, ничтоже сумняшеся, говорит всем и каждому о своих чувствах к Иисусу или любому другому божеству, потому что, как правило, это недалекие… Или, может, слово «глупые» лучше подойдет. Но я никогда не видел смысла наезжать на дураков или на фанатов Иисуса, пока они меня не достают. В абсурдном и жестоком мире, который мы для себя создали, любой, способный найти мир и личное счастье, не обворовывая ближних, заслуживает, чтобы его оставили в покое. Они землю не унаследуют, но и я тоже. И я научился жить с мыслью, что сам я мира и счастья никогда не обрету. Но пока я знаю, что у меня есть немалый шанс от случая к случаю обретать то или другое, я делаю, что могу между молотом и наковальней.
Вот вам и вся брехня. Сволочи отбирают у меня текст, и все, что мне хотелось бы сказать еще о Джимме Картере, подождет другого времени и места. В настоящий момент, не имея ничего, что заставило бы меня передумать, я предпочел бы увидеть в Белом доме Джимми Картера, а не кого-либо другого, за которого нам, вероятно, дадут шанс проголосовать. А сейчас это сводится к Форду, Рейгану и Хамфри.
Из четверых только Картер – неизвестная величина, и один этот факт говорит все, что мне нужно. Да, признаю, чтобы проголосовать за Картера, потребуется многое принять на веру – сделать, так сказать, Большое Допущение, но я в общем и целом не против. На мой взгляд, у него достаточно мании величия, чтобы ту же манию приложить к исполнению обязанностей президента так, чтобы, глядя на свое отражение в зеркалах Белого дома, он был бы так же им доволен, как и у себя в Плейнсе.
Остается еще тот факт, что у меня есть его речь на День права, а она – гораздо лучшая причина проголосовать за него, чем все, что я слышал или видел в ходе предвыборной кампании. Я никогда не считал, что проблема с Картером в его двуличности, в том смысле, в каком имеет две стороны одна монета. Но в настоящий момент он в первую очередь политик, лишь так можно попасть в Белый дом. Если у Картера два лица, то, на мой взгляд, они расположены одно позади другого, но оба смотрят в одну и ту же сторону, а не в разные одновременно, как твердят сторонники Губерта Хамфри.
Еще мне сейчас пришло в голову, что многие, кто старается не пустить Картера в Белый дом, вообще его не знают. Многие, обвиняющие его во лжи, в притворстве, двусмысленности и «туманности», не потрудились внимательно выслушать то, что он говорит, или попытаться читать между строк, когда Картер выступает с каким-нибудь приторным заявлением вроде того, каким он заканчивает многие речи: «Я просто хочу, чтобы у нас снова было правительство, такое же честное и правдивое, справедливое и идеалистичное, полное сочувствия и любви, как американский народ».
Впервые услышав это от него в Нью-Гэмпшире, я был ошарашен. Было такое впечатление, что он съел немного кислоты, которую я приберег, чтобы предложить ему, едва он скажет что-нибудь про «впустить в жизнь Иисуса». Но после пятого или шестого раза мне стало казаться, что я слышал это задолго до того, как вообще узнал имя Джимми Картер.
Потребовалось время, чтобы выкопать нужное в памяти, но когда оно наконец всплыло, я узнал слова покойного великого либерала Эдлая Стивенсона, который свел проблему к краткому и совершенному афоризму: «При демократии народ обычно имеет то правительство, которого заслуживает».
Rolling Stone, № 24, 3 июня, 1976
РЕЧЬ ДЖИММИ КАРТЕРА НА ДЕНЬ ПРАВА: УНИВЕРСИТЕТ ШТАТА ДЖОРДЖИЯ, АФИНЫ, ШТАТ ДЖОРДЖИЯ
Сенатор Кеннеди, выдающиеся соотечественники, друзья юридического факультета Джорджии и мои личные друзья!
Иногда даже выдающийся юрист Верховного суда, принимая приглашение, не знает всей подоплеки. Согласиться выступить с сегодняшней речью меня, по сути, подтолкнула жена, но еще больше сын. Но на самом деле согласился я, чтобы поправить самооценку. В 1969 году было создано Общество Л. К. С. Ламара, я сам участвовал в его основании и высоко его ценю. В этом году меня как губернатора Джорджии пригласили еще с двумя выдающимися американцами выступить на ежегодной конференции, которую оно как раз сейчас проводит.
Вчера вечером я узнал, что, согласно готовящейся программе, здесь выступит сенатор Кеннеди. Организаторы запрашивали десятку за входной билет. Сегодня в полдень перед Обществом Ламара выступит сенатор от Теннеси Уильям Брок. Мне стало известно, что за входной билет просят семь с половиной. Вчера в полдень была моя очередь, и я спросил функционеров Общества Ламара, какова была стоимость билета на ланч. Мне ответили, что билет бесплатный. На что я ответил: «Вы хотите сказать, что приглашенным не придется даже платить за ланч?» И услышал: «Нет, ланч мы предоставляем бесплатный».
Поэтому когда мой сын Джек пришел и сказал:
– Я о тебе лучшего мнения, чем ты думал, папа. Я заплачу семь долларов за два билета на ланч.
Я решил, что приглашение по три пятьдесят отчасти спасет мое эго, и вот почему я на самом деле здесь.
У меня не хватает образования говорить с вами о праве. Да, я не только фермер, выращивающий арахис, но еще и инженер и физик-ядерщик, но никак не юрист. Я намеревался сегодня говорить о политике и о том, как ее механизмы соотносятся с правом, но после замечательного и отточенного комментария по вопросам политики сенатора Кеннеди и его анализа проблем Уотергейта я, пока шла его пресс-конференция, заскочил в соседний кабинет и изменил заметки к моему выступлению.
Я питаю глубокий и глубоко прочувствованный интерес к системе уголовного права. Не получив юридического образования, я вынужден был идти тяжелым путем. Я много читаю и много слушаю. Немало сведений о должном применении уголовного права и системе равноправия я почерпнул у теолога Рейнголда Нибура. А многое о том, что правильно и что нет в нашем обществе, у одного моего друга, поэта Боба Дилана. Слушая его вещи «Одинокая смерть Хэтти Кэрролл», «Как катящийся камень» и «Времена меняются» я научился ценить динамику перемен в современном обществе.
Я вырос в семье землевладельца, но, сомневаясь, что сознавал истинные взаимоотношения между землевладельцем и теми, кто работает на ферме, пока не услышал запись Дилана «Не стану больше работать на ферме Мэгги». Поэтому сегодня я буду говорить, исходя из сведений, собранных благодаря тому, что я почерпнул у Рейнголда Нибура и Боба Дилана.
Среди прочего Нибур пишет, что прискорбный долг политической системы – водворять справедливость в порочном мире. Далее он говорит, что невозможно без права водворить или поддерживать справедливость, что законы постоянно меняются, чтобы стабилизировать действия и противодействия сил в динамичном обществе, и что в своей совокупности право есть выражение структуры управления.
Как фермер, вот уже три года занимающий пост губернатора, я на собственном опыте убедился в недостаточности моего понимания того, что должно делать для своего народа правительство. Я постоянно учился, иногда у юристов, иногда на практике, иногда на промахах и ошибках, на которые мне указывали постфактум.
На этой неделе у меня был ланч с членами судебной комиссии сената, и они говорили про «ордер на обыск по согласию». Я не знал, что такое «ордер на обыск по согласию». Мне объяснили: «Ну, это когда к дому подходят два полицейских. Один идет к двери и стучит, а другой бежит к черному ходу и кричит: „Войдите!“». Должен признать, как губернатор я часто ищу способы, как воплотить мои собственные чаяния, – не столько испытывая на прочность закон как таковой, но из сходных побуждений.
Мне хотелось бы коротко остановиться на практических сторонах деятельности губернатора, глубоко озабоченного недостатками системы, которой вы так очевидно гордитесь.
Я полностью воздерживался от назначений в области права, исходя из возможной политической поддержки или прочих факторов, и в каждом случае выбирал судей Верховного суда, довольно часто судей Джорджии, а также судей апелляционного суда исходя из анализа, представленного исключительно компетентной, открытой и квалифицированной группы выдающихся граждан нашего штата. Этим я горжусь.
В рамках конституции штата мы уже создали квалификационную комиссию, которая впервые может заслушивать жалобы средних граждан на деятельность судей и расследовать эти жалобы. Также, опираясь на статус и силу конституции штата Джорджия, комиссия вправе отстранять судей от занимаемой должности и предпринимать иные исправительные шаги.
Далее мы приняли поправку к конституции, которая сейчас ожидает утверждения и которая создаст в нашем штате единообразную систему уголовного судопроизводства, призванную упорядочить судоустройство, лучше распределить нагрузку на суды и в будущем создать дополнительный фактор права справедливости, который зачастую сейчас не играет роли из-за широко распространенного неравенства среди различных судов штата.
В нынешнем году мы приняли законопроект о процедуре пересмотра судебных решений по преступлениям, не относящимся к разряду особо тяжких. Члены комиссии по помилованию и условно-досрочному освобождению представили мне анализ ряда приговоров, вынесенных судьями Верховного суда нашего штата, которые меня, как дилетанта, потрясли и глубоко опечалили. Я полагаю, что в будущем возможность пересмотра уже вынесенных приговоров другими судьями и в других областях Джорджии привнесет большую справедливость в систему в целом.
Наконец, мы – последними из всех штатов – отменили закон о показаниях, даваемых без принесения присяги.
В этом году мы глубоко проанализировали систему наказаний по преступлениям, связанным с наркотиками. Полагаю, в будущем мы придем к ясному пониманию серьезности разного рода подобных преступлений. Наконец, нам удалось провести через законодательное собрание закон, изымающий алкоголизм и состояние опьянения из разряда уголовных преступлений. Когда этот закон вступит в силу в будущем году, то, на мой взгляд, создаст атмосферу сочувствия и справедливости по отношению к приблизительно ста пятидесяти тысячам алкоголиков в Джорджии, многие из которых избегают последствий того, что ранее было преступлением, благодаря неким социальным или экономическим привилегиям, и избавит систему уголовных судов от очень тяжелой нагрузки.
В наших тюрьмах, которые в прошлом являлись позором Джорджии, мы пытались существенно изменить качество подготовки тех, кто ими управляет, и привнести новое понимание, надежду и сочувствие в эту часть системы правосудия. Девяносто пять процентов тех, кто сегодня заключен в тюрьмы, рано или поздно выйдут на свободу и станут нашими соседями. И сейчас поступательное движение программы в целом, запущенной при Эллисе Макдугале и продолженной при докторе Олте, заключается в попытке найти в душе каждого приговоренного и заключенного искупительные черты, которые возможно развить. Пока такой человек находится в тюрьме, мы планируем его будущую карьеру. Я полагаю, что первые полученные данные относительно процента рецидивов указывают на эффективность нашей методики.
Бюро расследований штата Джорджия, до того вызывавшее большую озабоченность всех, кто заинтересован в поддержании закона и порядка, сейчас существенно изменилось – к лучшему. По качеству я сравнил бы его сейчас с ФБР, спецслужбами или любой другой организацией по предотвращению преступности в стране.
Значит ли это, что все хорошо?
На мой взгляд, нет.
Не знаю, как бы лучше это сказать, но всего несколько минут назад я думал о вещах, которые меня, как губернатора, глубоко беспокоят. В бытность ученым я, как и почти все, кто посвятил себя науке, постоянно стремился искать, каждый день моей жизни искать способы изменить жизнь к лучшему. Для физика-ядерщика, инженера или ученого немыслимо удовлетвориться тем, что мы имеем, или почить на лаврах прошлых достижений. Такова природа профессии.
И фермеру свойственны те же побуждения. Каждый из известных мне фермеров, кто хотя бы что-то стоит, и даже те, кто не ушел далеко, опережает экспериментальные станции и агрономов-исследователей в поисках лучших методов земледелия, изменений способов посева, ухода, применения гербицидов, сбора, обработки и продажи своей продукции. Конкуренция в сфере нововведений огромна, даже равна конкуренции в области ядерной физики.
У юристов, по-моему, дело обстоит иначе. И, возможно, это обстоятельство настолько верно, что не поддается изменению.
Я преподаю в воскресной школе и всегда знал, что структура права основывается на христианском законе: возлюби Господа своего и ближнего своего как самого себя – очень высокий и благородный стандарт. Мы все знаем, что человек способен ошибаться, и разногласия в обществе, описанные Рейнголдом Нибуром и многими другими, не позволяют нам достичь совершенства. Мы стремимся к равенству, но не с ежедневным и пылким рвением. Законы формируют богатые и влиятельные люди, они же оказывают большое влияние на законодательные органы или Конгресс. Это создает помехи переменам, потому что могущественные и влиятельные завоевали себе или унаследовали привилегированное положение в обществе: состояние, социальный статус, лучшее образование или лучшие шансы на будущее. Зачастую эти обстоятельства легко преодолеть еще на ранней стадии, так как учащиеся колледжей, особенно младших курсов, не испытывают необходимости сохранять существующее положение вещей. Но по мере того как с годами все больше в него врастают, они меняют свое отношение и к переменам приходят очень, очень медленно и очень, очень осторожно, тем самым способствуя сохранению статус-кво.
Помню, когда я ребенком жил на ферме в трех милях от Плейнс, у нас не было ни водопровода, ни электричества. Мы жили у железной дороги – «Сиборд Костлайн рейлроуд». Как у всех фермерских мальчишек, у меня была рогатка. Железнодорожную насыпь укрепили, насыпав круглых белых голышей, которые я использовал как снаряды. Я часто ходил к железной дороге выискивать самые круглые камни нужного размера. У меня всегда было в кармане несколько штук и еще сколько-то запрятано по всей ферме, чтобы были под рукой, когда запас в карманах закончится.
Однажды я вернулся с карманами и горстями камешков, и мама вышла на веранду – история не слишком интересная, но хороша как пример – с тарелкой печенья, которое она только что мне испекла. Окликнув меня (уверен, с любовью в сердце), она сказала: «Джимми, я испекла тебе печенье». Отчетливо помню, как подошел к ней и стоял секунд пятнадцать-двадцать, искренне сомневаясь, стоит ли бросить камни, не имевшие ценности никакой, и взять печенье, которое приготовила мне мама, что для нас с ней было очень ценно.
Довольно часто у нас возникают те же дилеммы в повседневной жизни. Мы не всегда понимаем, что перемена временами может быть очень полезной, хотя мы ее боимся. Все, кто живет на Юге, в том числе и я, на последние пятнадцать-двадцать лет оглядываются с той или иной долей смущения. Немыслимо даже подумать о том, чтобы вернуться к системе избирательных округов, которая намеренно обманывала поколения некоторых белых избирателей. Чтобы вернуться вспять или отказаться от принципа «один человек – один голос», нам придется задуматься об ужасающем нарушении основных принципов справедливости и равенства, честности и равноправия.
Первая моя речь в сенате Джорджии, когда я представлял самый консервативный район этого штата, касалась упразднения тридцати вопросов, которые мы с такой гордостью разработали, лишь бы не допустить к голосованию черных граждан, и к которым с ухмылочкой и гордостью прибегали десятилетиями и поколениями со времен Гражданской войны, – вопросов, на которые никто в этом зале не может ответить, но которые задают каждому чернокожему гражданину, пришедшему в суд округа Самтер или в суд круга Уэбстер и сказавшему: «Я хочу проголосовать». Я опасался того, как пресса может преподнести мои слова дома, но все равно говорил, преисполненный решимости упразднить искусственный барьер, мешающий осуществлению прав американского гражданина. Помню, как для примера сказал, что черный коммивояжер, торгующий карандашами на ступенях здания суда округа Самтер, много лучше способен судить о том, кому быть шерифом, чем два высокообразованных профессора юго-западного колледжа Джорджии.
Доктор Мартин Лютер Кинг-младший, которого многие в этом зале, возможно, презирают за то, что он пошатнул благоприятную нам социальную структуру и потребовал, чтобы к черным гражданам относились так же, как белым, не снискал похвал Ассоциации юристов Джорджии или Ассоциации юристов Алабамы. Напротив, к его заявлению отнеслись с ужасом. Но едва перемены, очень простые, но трудные перемены наступают, никто в здравом уме не пожелает вернуться к ситуации, существовавшей до того поворотного пункта в истории нашего общества.
Мне не хочется повторяться, я – часть системы. Но я хочу подчеркнуть, что нам еще предстоит большой путь. В каждую эпоху и в каждом году мы склонны думать, что сделали уже столько, что больше существующую систему не улучшить. Уверен, что когда братья Райт полетели на «Китти Хоук», они считали ее самым совершенным средством передвижения. Когда взорвалась первая атомная бомба, ее сочли высшим достижением ядерной физики и так далее.
Ну так вот, конечной стадии мы не достигли. Но кто станет копаться в душе организации, вроде вашей или юридического колледжа, задаваясь вопросом: «Что еще мы можем сделать, чтобы восстановить равноправие и справедливость или поддержать и укрепить их в нашем обществе?»
Знаете, я не боюсь перемен. Мне нечего терять. Но я фермер и потому не обладаю должной квалификацией оценивать характеры девяти тысяч ста заключенных тюрем Джорджии, половине которых вообще там не место. Их следовало бы освободить условно-досрочно, или держать под надзором, или пересмотреть их дела с точки зрения того, как предыдущие постановления сказались на их жизни.
Два года я жил в особняке губернатора, наслаждаясь кулинарными шедеврами отличной поварихи, которая когда-то отбыла срок заключения. Однажды она преодолела робость и обратилась ко мне с просьбой:
– Губернатор, мне бы хотелось одолжить у вас двести пятьдесят долларов.
– Не уверен, что юрист стоит столько. А она ответила:
– Я хочу не нанять юриста, а заплатить судье.
Такое заявление из ее уст показалось мне нелепым, я счел, что ею движет неосведомленность. Но оказалось, нет. Верховный судья штата (кстати, он все еще на своем посту) приговорил ее к семи годами заключения или семистам пятидесяти долларам. В начале своей тюремной карьеры она собрала пятьсот. Я не одолжил ей деньги, но попросил заняться ее делом Билла Харпера, моего юридического консультанта. Он выяснил, что дело она изложила верно. Ее недавно освободили – по принятому несколько лет назад судебному постановлению.
В прошлый уик-энд я был на побережье. Ко мне обратилась одна женщина, попросившая к ней приехать. Я заехал, и она показала мне документы, согласно которым ее неграмотная мать, у которой сын сидел в тюрьме, ходила к окружному инспектору своего штата и взяла взаймы двести двадцать пять долларов, чтобы вызволить из тюрьмы сына. У нее есть письмо мирового судьи, доказывающее, что она поставила закорючку на чистом листе бумаги. Мать с дочерью выплатили всю сумму, и у них есть расписка, это заверяющая. Но получить назад подписанный документ они не смогли. Дочь обратилась в суд. Адвокат, изначально посоветовавший ей подписать документ, выступил затем как поверенный окружного земельного уполномоченного. В качестве залога она указала пятьдесят акров земли вблизи главного города округа. Во время судебных разбирательств она обнаружила, что вместо залогового документа подписала поручительство. Она уже подавала апелляцию в Верховный суд и проиграла.
Я понимаю, что формально закон оправдывает подобную ситуацию. У женщины был не слишком хороший адвокат. Но моя душа требует: что-то необходимо проанализировать – и не только в структуре управления, судейских квалификационных коллегий и комитетов по назначению судей и отказе от показаний, даваемых без присяги. Все это очень важно, но самой сути не касается, а она – в том, что сейчас мы назначаем наказание, соответствующее преступнику, а не преступлению.
Да, в тюрьму Джорджии можно сесть, и не знаю, возможно, преступления совершают только бедные, но мне доподлинно известно, что срок отсиживают только они. Когда Эллис Магдугал только приехал в Рейдсвилл, то нашел, что люди по десять лет сидят там в одиночных камерах. Сейчас в пенитенциарной системе Джорджии у нас пятьсот лиц, осужденных за мелкие преступления.
Я не слишком разбираюсь в теории права, но мне хотелось бы остановиться еще на кое-чем – просто для размышления. Думаю, с тех пор, как я вступил в должность, комиссия по досрочному освобождению сделала большой шаг вперед и мы реорганизовали управление тюрьмами. Теперь у нас там весьма просвещенные люди. И временами они действительно посещают тюрьмы, чтобы поговорить с заключенными и решить, достойны ли они освобождения по отбытии трети положенного срока. Думаю, большинство судей и заседателей, вынося приговор, исходят из того, что после трети срока осужденные будут иметь право на пересмотр дела. Только подумайте о том, что ваш собственный сын, отец или дочь, отсидев в тюрьме семь лет из пожизненного срока, получат возможность пересмотра. Разве их дела не следует передать в комитет по условно-досрочному освобождению, члены которого посмотрели бы им в глаза, задали им нужные вопросы и если не выпустили их, то привели бы вескую причину, почему это не может быть сделано, и предложили способ, как бы они могли исправить свои изъяны? А вот я думаю, что следует.
И я думаю, что это так же важно на момент рассмотрения вопроса о досрочном освобождении, как и на момент вынесения приговора. Но я не знаю, как добиться таких перемен.
В этом году мы рассматривали в законодательном собрании штата законопроект об этике. Часть его, касающаяся права требовать отчетов о пожертвованиях на проведение предвыборных кампаний, была принята, но та часть, которая относилась к победившим на выборах, провалилась. Мы не смогли провести требование раскрыть платежи и подарки служебным лицам, после того как они приступили к исполнению своих обязанностей.
Провалили законопроект об этике, в первую очередь, юристы.
Кое-кто из вас прилагал усилия, чтобы был проведен пакет о защите прав потребителя, но безуспешно.
В регулирующие органы в Вашингтоне входят не те, кто регулирует промышленность, а представители той самой промышленности, которая подлежит регуляции. Разве это честно, правильно и справедливо? По-моему, нет.
Как вам известно, на посту губернатора мне дано только четыре года. На мой взгляд, этого достаточно. Должность мне нравится, но, кажется, в ней я сделал все возможное. Временами я вижу, как лоббисты заполняют коридоры Капитолия штата. Хорошие люди, компетентные люди, самые приятные, привлекательные, экстравертные граждане Джорджии – таковы качества, необходимые лоббисту. Они представляют хороших парней. Но говорю вам, что когда лоббист представляет Ассоциацию складировщиков арахиса Юго-Востока, к которой я принадлежу и которую я помогал создавать, он представляет именно складировщиков архаиса. Он идет туда не для того, чтобы представлять клиентов этих самых складировщиков арахиса.
Когда лоббисты палаты коммерции штата приходят в зал заседаний, они представляют бизнесменов Джорджии. Они не представляют потребителей бизнесменов Джорджии.
Когда твоя собственная организация заинтересована в том или ином законопроекте, лоббисты заинтересованы в благосостоянии, или прерогативах, или власти юристов. Они не для того, чтобы как-либо представлять исключительно клиента юристов.
Американская ассоциация врачей и ее эквивалент в Джорджии представляют врачей, отличных людей, но никоим образом не интересы пациентов.
Как избранный губернатор, я ощущаю свою ответственность, но также знаю, что я гораздо меньше врачей, юристов и учителей способен определить, что лучше для пациента, клиента или школьника.
Это меня тревожит, и я знаю, что будь хотя бы у части всех юристов нашего штата твердая решимость устранить те случаи неравенства, о которых я здесь рассказал, наш штат преобразился бы за счет отношения его жителей к властям.
Сенатор Кеннеди говорил о гнетущем страну недуге, и недуг действительно налицо..
В завершении мне хотелось бы проиллюстрировать мою мысль примером, который пришел мне в голову сегодня утром, когда я разговаривал с сенатором Кеннеди о его поездке в Россию.
Когда мне было двенадцать лет, я любил читать, и в школе у меня был директор мисс Джулия Коулмен – судья Маршалл ее знает. Она практически заставляла меня читать, читать и читать классическую литературу. Она давала мне золотую звезду за каждые десять прочтенных книг и серебряную – за каждые пять.
Однажды она позвала меня и сказала:
– Джимми, думаю, тебе пора читать «Войну и мир».
Я испытал огромное облегчение, так как решил, что там про ковбоев и индейцев.
Я сходил в библиотеку за книгой, но в ней оказалось тысяча четыреста пятнадцать страниц, написана, кажется, Толстым, и, знаете, про нашествие Наполеона в Россию в 1812-1815 годах. Наполеон не знал поражений и был уверен, что победит, но недооценил суровости русской зимы и любви крестьян к своей стране.
Коротко говоря, следующей весной он с поражением отступил. Ход истории изменился, вероятно, это сказалось и на нашей жизни.
Суть книги в том – и Толстой указывает на это в эпилоге, – что роман он писал не о Наполеоне, царе, России или даже генералах, за исключением редких случаев. Он писал о студентах и домохозяйках, цирюльниках, фермерах и пехотинцах. И суть книги в том, что ход событий, даже великих исторических событий, определяют не главы стран или государств, вроде президентов, губернаторов или сенаторов. Их определяют кумулятивные мудрость и бесстрашие, лояльность и проницательность, беззаветность и сочувствие, любовь и идеализм обычных людей. Это было верно в случае России, когда там был царь, или Франции, когда там был император, и настолько же верно это для нас, когда Конституция налагает на нас прямую ответственность определять, каким должно или не должно быть наше правительство.
Я прочел расшифровки нескольких позорных записей Белого дома и видел гордое заявление бывшего генерального прокурора, который защищал своего босса, а теперь похваляется фактом, что «на цыпочках ходил по минному полю» и вышел «чистым». Не могу представить себе, чтобы Томас Джефферсон ходил бы на цыпочках по минному полю юридических тонкостей, а после похвалялся бы, что «чист».
Думаю, наш народ требует от нас большего. Я полагаю, что все в этом зале, на кого возложена ответственность и власть поддерживать закон в его чистейшей форме, должны помнить клятву, которую принесли Томас Джефферсон и другие, когда практически подписали себе смертный приговор, составив Декларацию независимости, поклявшись своей жизнью, своим состоянием и своей священной честью сохранять справедливость и равенство, свободу и равноправие. Всем спасибо.
БАНЬШИ ВОЕТ, БИЗОНЯТИНЫ ТРЕБУЕТ
Реквием по сбрендившему тяжеловесу… Незаконченные воспоминания о жизни и страшной участи Оскара Зеты Акосты, первого и последнего из свирепых «бурых бизонов»… Он ползал с прокаженными и правоведами, но гордо стоял на задних ногах, когда ночами гулял с королем…
Нижеследующие мемуары доктора Томпсона – мучительный продукт девятинедельной борьбы (администрации с автором) из-за стиля, тона, объема и т.д., но главным образом вклада редакции внутренней политики в это злосчастное десятое юбилейное издание.
Из хотя бы мимолетной справедливости к администрации отметим, что выражение «злосчастное» принадлежит доктору Томпсону, как и все прочие суровые суждения, которые ему пришлось в конечном итоге прислать.
«Мы трудимся во тьме, мы делаем, что можем», – сказал какой-то поэт, никогда не встречавший Вернера Эрхарда, и что с того?
То, что началось как нагромождение мелких замечаний о «смысле шестидесятых», вскоре превратилось в дикое и подобно гидре с бесконечным количеством голов многословие об Истине, Отмщении, Журналистике и смысле, так уж получается, Джимми Картера. Но все это никак не укладывалось в имеющиеся полосы, поэтому в конечном итоге пришлось пойти на компромисс с доком и его людьми, каждый из которых предпочел бы пространную, опасную и очень дорогостоящую статью с заголовком: «Плач по Бурому Бизону».
Это доктор Томпсон придумал заставить Rolling Stone финансировать бесконечные поиски одного его друга, который исчез при неприглядных и загадочных обстоятельствах в конце 1974 года или, может, в начале 1975. «Бурый Бизон» – писательский псевдоним юриста-чикано из Восточного Лос-Анджелеса, который приобрел международную известность как грубый и неуемный «трехсотфунтовый адвокат-самоанец» благодаря книге Томпсона «Страх и отвращение в Лас-Вегасе».
Редакция
Никто не ведает странностей, какие видел я
На тропе бурых бизонов.
Старый Блэк Джо
«Я хожу под ночным дождем до рассвета нового дня. Я составил план, разработал философию и создал организацию. Когда на моей стороне будет тысяча „бурых бизонов“, я подам петицию о создании новой страны и в правительство США, и в ООН… а после свалю и напишу книгу. У меня нет желания быть политиком. Я больше не хочу никого возглавлять. У меня нет честолюбия. Я хочу лишь сделать то, что надо. Раз в столетие появляется человек, избранный говорить от имени своего народа. Моисей, Мао и Мартин [Лютер Кинг-младший] тому примеры. Кто говорит, что я не таков? В наш век человек на все времена нуждается во многих голосах. Возможно, поэтому боги послали меня в Ривербэнк, Панаму, Сан-Франциско, Олпайн-вэлли и Хуарес. Возможно, поэтому меня обучали стольким профессиям. Кто станет отрицать, что я уникален?»
Оскар Акоста. Автобиография Бурого Бизона
Только не я, старик. Где бы ты ни был, что бы с тобой ни приключилось. Живой ты или мертвый или то и другое разом, а? Одного этого у тебя не отнять… И думаю, тут всем нам повезло: потому что (и давай, Оскар, это признаем) в этом мире ты не был истинным светочем о двух ногах и ты,был чертовски тяжел для большинства лодок, в которые прыгал. Больше всего я сожалею о том, что я не сумел познакомить тебя со старым софанатом футбола Ричардом Никсоном. Он ничего в жизни так не боялся (даже больше чем Гомиков, Евреев и Мутантов), как людей, которые слетают с катушек, – их он называл «сорвиголовами, от которых можно ждать всего» и хотел их всех усыпить.
На то кладбище мы никогда не заглядывали, Оскар, но почему нет? Имей твой классический тип паранойи в духе «обреченного ниггера» хотя бы какое-то основание, ты должен понимать, что за тобой охотился не только Ричард Никсон, но и все те, кто мыслит, как он, и все прокуроры и судьи, кого он назначил в те странные годы. Были друзья Никсона среди тех судей Верховного суда, которых ты вызывал давать показания, над которыми ты насмехался и которых«унижал, когда старался взорвать систему «большого жюри» в Лос-Анджелесе? Сколько «телохранителей» из «коричневых беретов», кого ты звал «братьями», были доносчиками или копами под глубоким прикрытием? Помнится, я серьезно беспокоился, пока мы работали над статьей об убийстве журналиста-чикано Рубена Салазара помощником шерифа округа Лос-Анджелес. Сколько из тех бомбометателей, психов, жаждущих пострелять, кто ночевал на матрасах у тебя в квартире, каждое утро звонил шерифу из таксофона в закусочной? Или, может, судьям, которые то и дело сажали тебя за неуважение к суду, – когда ничего другого не подворачивалось?
* * *
Вот вам и «параноидальные шестидесятые». Пора кончать с этим придурочным спиритическим сеансом, почти пора, – но прежде, чем вернемся к голым фактам и грубоватому юмору юриста, хочу подчеркнуть: пусть хотя бы в одном месте будет зафиксировано, что я по меньшей мере на протяжении пяти лет пытался – и без тени успеха – убедить моего якобы адвоката-самоанца Оскара Зету Акосту, что такой шутки, как паранойя, попросту не существует – во всяком случае, в зоне политических и культурных военных действий, называемой «Восточный Лос-Анджелес» конца 60-х, и особенно для агрессивно радикального «юриста-чикано», который считал, что может не спать ночь напролет, каждую ночь жрать кислоту и бросать «молотов коктейль» с теми самыми людьми, которых на утро будет защищать в зале суда.
Бывали времена – и на мой взгляд, слишком часто, – когда Оскар являлся в суд с запахом свежего бензина на руках и зеленой коркой горелой мыльной стружки на носках ковбойских сапог из змеиной кожи по триста долларов пара. Он задерживался у дверей ровно настолько, чтобы побаловать тележурналистов пятью минутами исступленной риторики, выдавая ее ровно столько, чтобы хватило для «Вечерних новостей», а после гнал своих равно сбрендивших «клиентов» в зал заседаний на повседневную цирк-войну с судьей. Когда дразнишь медведя, паранойя лишь иное название для невежества… За тобой, правда, гонятся.
В любой день шансы на то, что его потащат в тюрьму за «неуважение», были пятьдесят на пятьдесят, иными словами, ему всегда угрожала опасность, что его арестуют и посадят за то, что карманы у него полны бензедринчика или «черных красоток». После нескольких «чудесных избавлений», он решил, что в зале суда защита должна выступать командой из трех человек.
Одним из его «помощников» был, как правило, хорошо одетый и благовоспитанный молодой чикано, чья единственная задача заключалась в том, чтобы держать при себе по меньшей мере сто миллиграмм чистого амфетамина и скармливать его Оскару, когда тот подаст сигнал. Другой был одет поплоше и не так благовоспитан; этому полагалось быть начеку и всегда на шаг впереди судебных приставов: едва они соберутся повязать Оскара, он должен забрать любые таблетки, порошки и прочие улики, какие ему давали, и пулей нестись к ближайшему выходу.
Два года стратегия работала безотказно, и Оскар с ребятами наконец утратили бдительность. После очередного долгого дня в суде, где разбирались обвинения в криминальном поджоге отеля «Билтмор» во время речи губернатора Рональда Рейгана, они возвращались домой на штаб-квартиру Оскара в баррио («Ну, ехали со скоростью шестьдесят-шестьдесят пять миль в час там, где можно было только пятьдесят», – позднее признал Оскар), когда их внезапно тормознули две патрульные машины лос-анджелесской полиции.
– Копы вели себя так, будто мы банк ограбили, – сказал Фрэнк, вспоминая, как на него уставилось дуло обреза. – Положили нас лицом на асфальт посреди улицы, обыскали машину и…
Да. Нашли наркотики: двадцать-тридцать белых таблеток, которые полиция тут же идентифицировала как «нелегальный амфетамин в таблетках, принадлежащий адвокату Оскару Акосте».
Толстого испашку на все времена снова посадили – на сей раз за «превышение скорости и наркоту», как окрестила происшествие пресса. В тюрьме Оскар созвал пресс-конференцию и обвинил полицейских, дескать, ему подбросили наркотики, но даже его телохранители поверили ему лишь через какое-то время после того, как ненужная огласка нанесла им такой вред, что само «движение бурой силы» было практически остановлено, раздроблено и дискредитировано прежде, чем были либо сняты, либо низведены до петита на обороте промокашки обвинения как в превышении скорости и хранении наркотиков, так и в поджоге отеля.
Даже я не знаю точно, как в конечном итоге прикрыли дело. Помнится, вскоре после «ареста за наркотики и превышение скорости» двум спутникам Оскара предъявили обвинение в убийстве первой степени, якобы за убийство торговца герычем в баррио, и кажется, Оскар наконец сломался и признал себя виновным в чем-то вроде «хранения и ношения нехороших таблеток в общественном месте».
Но к тому времени его участь была решена. Так и так он не нравился ни одному респектабельному политику-чикано в Восточном Лос-Анджелесе, и все они ухватились за обвинение «в хранении наркотиков и превышение скорости», чтобы публично отречься от всего левого в huevos rancheros и снова начать называть себя мексикано-американцами. Суд над «Билтморской пятеркой» перестал быть знаменем La Raza, превратившись в постыдную уголовщину, позор, который горстка радикалов-наркоманов навлекла на всю общину. Настроение на бульваре Уиттьер разом скисло, и «коричневый берет» сделался вдруг такой же редкостью, как денежный клиент у Оскара Зеты Акосты, бывшего адвоката-чикано.
Вся политическая община экс-чикано как можно чаще стала высказываться в прессе, чтобы убедить город, что они с самого начала знали, что rata* – наркоман, который на протяжении почти двух лет был самым образованным и уж точно самым радикальным, популярным и политически агрессивным рупором ее настроений, на самом деле лишь самовлюбленный псих с пунктиком на паблисити, который не мог даже оплачивать счета в кафе «Серебряный доллар», не говоря уже о том, чтобы собрать друзей или последователей. В мексикано-американской прессе нет никаких упоминаний об исключительно популярной кампании Акосты за избрание его шерифом округа Лос-Анжелеса годом ранее, которая сделала его почти героем в глазах политически активных чикано по всему городу.
* крыса – (исп.).
Довольно о пустой ерунде на бульваре Уиттьер. Арест Оскара за наркотики был еще свеж в «Вечерних новостях», когда его выселили из квартиры, дав три дня на сборы, а его машина была то ли украдена, то ли отбуксирована с обычного места парковки на улице перед подъездной дорожкой. Его предложение защищать двух его друзей по делу об обвинении (совершенно обоснованном, как он позднее заверил меня) в убийстве первой степени было публично отклонено. Даже за бесплатно, сказали ему. Клоун-накроман – даже хуже, чем вообще никакого адвоката.
Так думают только тупые курицы, но Оскар был не в настроении предлагать свою помощь дважды. А потому он предпочел стратегическое отступление в Мазатлан, который называл своим «вторым домом», чтобы там зализывать раны и писать Великий чиканский роман. Это был конец эпохи! Неукротимый адвокат-чикано, будущий успешный писатель на пути к тому, чтобы стать своего рода культовой фигурой, а после беженец, псих и, наконец, перманентно пропавший без вести или необнаруженный труп.
Судьба Оскара до сих пор остается загадкой, но всякий раз, когда кажется, что его дело наконец закрыто, происходит что-то, возрождающее его к жизни. Нечто подобное случилось совсем недавно, ворвавшись в мою жизнь бурей хаоса, основательно исказившей мое ощущение времени. Нервы у меня до сих пор ни к черту, поэтому лучше залечь и подождать, пока она уляжется.
Крутой тип грядет… Странные вести из Кокосовой рощи… Убийство, безумие и битва в заливе Бискейн… Гибель яхты-«сигареты» и взаимонепонимание на сорок восемь тысяч долларов. Res Ipsa Loquitor*…
* Доказательства говорят сами за себя – (лат).
Сипуха размером с чау-чау прикончила двух моих павлинов на веранде. Окружной прокурор натравил на меня копов за помехи рабочим, выводившим желтые полосы на Вуди-Крик-роуд. Помощники шерифа конфисковали и сломали антикварный, приводящийся в действие воротом арбалет, который мне прислал Стедман, и некто из Майами по фамилии Дрейк полчаса требовал в «Джероме» номер моего телефона у барменов, утверждая, дескать, что должен сообщить мне нечто абсурдное.
Потом вернулась из магазина Сэнди с почтой и последним выпуском Newsweek, а в нем оказалась фотография, на которой Кэролайн Кеннеди выкатывает Дженна из дверей дома Элейн в коляске со стеклянным верхом по спецзаказу от «Нейман-Маркус». Сэнди сперва его даже не узнала, она решила, что это снимок Кэролайн и Беллы Абцуга во время предвыборной кампании.
Рассматривать снимки мы вышли на веранду, где побольше света, но меня на мгновение ослепило солнце, и тут на подъездную дорожку с ревом влетел Том Бентон на своей «880 хаскаварне» и, когда увидел статью в Newsweek (ну, вы знаете Тома и его глаз художника), сказал:
– Черт меня побери, это же Дженн! Только посмотрите на его улыбку! Ух ты! И посмотрите, что он с волосами сделал. А какие зубы! Неудивительно, что он перебрался в Нью-Йорк.
Бентон стащил с себя кожаные перчатки. Он гонял по проселкам через пастбища у себя за домом, искал беглого медведя, который на прошлой неделе оторвал крышу с его джипа и загрыз его мула.
– Хочу шарахнуть его тазером и привязать к дереву, чтобы потом вернуться.
– Вернуться? Том кивнул.
– Это детеныш гризли, которого Нунен выпустил перед отъездом. Ему сейчас года полтора, и он совсем распоясался.
– В задницу тазер, – сказал я. – Дальше пятнадцати футов от него толку ноль. Нам понадобится М-79 и гранаты со «слезогонкой», а вниз потащим его джипом.
– Нет, – возразил он. – Я хочу загрузить его в фургон и отвезти в город. Подогнать фургон задним ходом к заднему входу в ресторан, где обедают адвокаты. Медведь им понравится.
– Замечательно. Пристрелишь его в отдельном зале, где проходят ланчи Ассоциации юристов. Или скормишь ему ведро кислоты с сырым мясом и отвезешь в город на совещание.
Бентон было рассмеялся, но замолк и, сунув руку в карман, достал небольшой конверт.
– Кстати, о юристах. Я едва не забыл. В городе какой-то тип из Майами говорит, что у него для тебя весточка. От Оскара.
Поморщившись, я отступил на шаг.
– Что? Кто?
– Вот именно. Оскар Акоста, Бурый Бизон. – Том тряхнул головой. – Тип престранную байку рассказал. Настолько странную, что даже не уверен, стоит ли тебе ее передавать.
– Знаю я эти истории, – сказал я. – Черт, да я большую их часть сам сочинил, а кроме того, Оскар мертв.
Открыв два пива, Том протянул одну бутылку мне.
– Если верить этому Дрейку, то нет. Он говорит, Оскара едва не убили два месяца назад во Флориде. Однажды ночью он с другом поехал прокатиться на яхте Дрейка до Бимини, а на обратном пути на них напали в море. Друг Оскара был убит, гоночная яхта Дрейка за сорок восемь косых всмятку. Дрейк сказал, дыр от пуль в ней было столько, что она потом затонула.
– Чушь. Это невозможно. Он пожал плечами.
– Солхейм так и сказал. Но вчера вечером он долго болтал с Дрейком и теперь говорит, что парень не ошибается. У него даже фотка есть.
Тут я вдруг вспомнил про конверт, который все еще держал в руке. \"
– Давай посмотрим, – сказал я, отрывая край.
Внутри была бумажная обложка от книги, сложенная пополам. Суперобложка «Автобиографии Бурого Бизона» Оскара с фотографией автора спереди и запиской сзади: «Привет, Томпсон. Позвони, пожалуйста, как только сможешь. Очень срочно. У Акосты, возможно, большие проблемы. ФЕДЕРАЛЫ. Времени мало. Позвони мне в отель „Джером“, номер триста пятьдесят три. Спасибо, Дрейк».
– Господи Иисусе, – пробормотал я. – Я-то ему зачем, черт побери?
– Он разыскивает Оскара, – ответил Бентон. – И береговая охрана тоже, и агентство по борьбе с наркотиками, и ФБР, и половина копов Майами.
– Ну и что? Оскар уже два года как мертв. Том покачал головой.
– Нет, Дрейк говорит, он все еще ошивается во Флориде и соседних штатах, перепродает белый порошок большими партиями.
– Сомневаюсь.
– А Дрейк нет, и он намерен сдать Оскара, если тот не заплатит ему за яхту. Он хочет сорок штук и говорит, мол, знает, что у Оскара есть деньги.
– Фигня, – отозвался я. – Надо бы запереть сволочь за шантаж.
Том опять пожал плечами.
– Это еще не все. Ты еще конца не слышал. Дрейк не про наркотики говорит, а про убийство.
– Убийство?
– Ага. Дрейк утверждает, что после того нападения полиция нашла целых три тела и у двух не хватало голов. Оскар проехался на «сигарете» прямо по катеру «Бостон вейлер» с двумя людьми на борту.
С секунду я мог только смотреть на него, потом тяжело рухнул на диван.
– Господи Боже мой! Давай-ка с самого начала. Кажется, я что-то пропустил.
Лучше потерять, чем найти.
Клемент Робинзон
Вот уж точно.
Нижеследующую историю Бентон услышал от Майка Солхейма, а тот – в более полном варианте от совершенно незнакомого ему человека, назвавшегося Дрейком. Дрейк приехал в Аспене, разыскивая меня, так как считал, что я могу вывести его на Оскара Акосту: однажды вечером прошлого лета «мертвец» объявился на пороге дома Дрейка в Кокосовой роще и предложил пять штук наличными за полночную поездку в Бимини и назад на новой гоночной яхте Дрейка, если хозяин не будет задавать лишних вопросов.
Трудно себе представить, чтобы ветеран контрабанды наркотиков, вроде Дрейка, недопонял подобное бизнес-предложение. Есть лишь две возможные причины, почему вообще держат гоночную яхту с тридцатипятифутовым фиброглассовым корпусом в форме пули и с двумя моторами на триста семьдесят лошадиных сил. Одна – участие и победа в гонках в открытом море на скорости до 90.555 миль в час (нынешний мировой рекорд, установленный Мировой чемпионской гоночной командой корпорации «Сигарета» в 1976 г.). Вторая – почти бесценный мир в душе, который нисходит, когда ведешь дела с яхты, способной обогнать все, что береговая охрана США может спустить на воду.
Поэтому у Дрейка не было необходимости спрашивать, зачем двум купающимся в наличке мексиканцам понабилась его яхта или даже почему один из них поднялся на борт с автоматом «узи». Он уже совершал такие вояжи и считал, что даже в безлунную ночь, даже на скорости шестьдесят миль в час распознает каждую волну и впадину…
Но он был не готов к тому, что на сей раз случилось на обратном пути из Бимини. Они почти добрались домой, сбросили скорость в полумиле или около того от южной оконечности Ки-Бискейн, как вдруг его ослепил свет прожекторов, ударивших ему в лицо с обеих сторон, и темноту пропиши автоматные очереди. Мексиканец с «узи» погиб еще до того, как Дрейк услышал первые выстрелы. «Узи» упал в воду, а мексиканец осел в рубке с десятком больших дыр в груди. Дрейк почувствовал, как вибрирует в воде яхта, когда ее корпус начал буквально трещать под перекрестным огнем.
– Нас окружили! – заорал он. – Нас убивают!
Потом он упал на палубу и попытался спрятаться за трупом, а Оскар в этот момент дорвался и до штурвала, и до дросселя. Скоростная яхта с ревом рванула вперед, и в следующий момент Дрейк почувствовал, как его буквально подняло в воздух, когда «сигарета» пронеслась прямо по двадцатифутовому катеру. И вдруг полная тишина, яхта идет в сторону Майами на скорости шестидесяти миль в час, кабина на шесть дюймов от пола полна кровавой воды, и Оскар орет по-испански, что они слишком быстро приближаются к огням Диннер-Ки.
Дрейк встал у руля. Когда он направил яхту к рощице на дальнем конце бухты, ему казалось, посудина вот-вот развалится у него под ногами. К тому времени, как он почувствовал толчок (это яхта ткнулась в банку), Оскар уже переваливал за борт с чемоданчиком, который забрал в Бимини. Больше Дрейк его не видел.
Яхта чудом оставалась на плаву, пока Дрейк топил мертвеца. Ему даже удалось отвести свою развалину за сорок восемь штук на полмили и под какие-то деревья, а потом он смотрел, как она тонет в пяти футах черной воды. Завалив по возможности корпус ветками, Дрейк выбрел на Бискейн-бульвар и там поймал машину до Кокосовой рощи, где следующие двое суток провел, запершись в спальне и дрожа от страха, какого никогда в жизни не испытывал.
Дикая и путаная история из Кокосовой рощи была за последние два года лишь последней из десятка или около того рассказов о том, как «видели Бурого Бизона». Все, кто знал его хотя бы мельком, пересказывали байки про «тайную жизнь» Оскара и его сногсшибательные уголовные приключения по всему миру. С самого своего предполагаемого исчезновения/смерти в 1973, 1974 или 1975 году он объявлялся тут и там: торговал оружием в Адис-Абебе, скупал сирот в Камбодже, курил траву с Генри Киссинджером в Акапулько, тусовался в баре аэропорта Лимы с двумя-тремя набитыми под завязку дорожными сумками рейса «ПанАм» или нетерпеливо горбился за рулем серебристого «мерседеса» на полосе «Без декларируемых предметов» на мексиканской стороне пропускного пункта таможни США между Сан-Диего и Тихуаной.
В Бюро по розыску пропавших без вести зарегистрировано не так много цыган, и если Оскар не был совсем уж классическим цыганом (в своих глазах или в моих), то лишь потому, что так и не сумел перерезать высоковольтный кабель, который навеки привязывал его к дому детства и отрочества. К тому времени, когда ему исполнилось двадцать, Оскар работал сверхурочные восемь дней в неделю, учась, как жить и даже думать по-цыгански, но так и не преодолел нужное расстояние.
«Хотя я родился в Эль-Пасо, Техас, я, по сути, парнишка из маленького городка. Деревенщина до мозга костей, „мексиканец из домов по ту сторону железки“. Я вырос в Ривербенке, Калифория, почтовый индекс 303, население три тысячи девятьсот шестьдесят девять человек. Это единственный городок во всем штате, чьи основные данные не изменились. Указатель, встречающий вас, когда выезжаете из-за поворота со стороны Модесто, гласит „ГОРОДДЕЛА“.
Мы жили в двухкомнатной хижине без пола. Воду нам приходилось качать насосом, а если хотелось читать ночью – включать керосинку. Но мы никогда не голодали. Отец всегда приносил pinto* бобы и белую муку для тортилий в фунтовых мешках, из которых мама потом шила рубашки, простыни и занавески. У нас было два акра земли, на которой мы каждый год сажали кукурузу, помидоры и желтые чили для острого соуса. Еще до того как отец будил нас, мама уже была на ногах, в пять утра готовила тортильи, а отец рубил бревна, которые мы по уик-эндам притаскивали с реки.
* пятнистые – (исп.).
Городок Ривербенк разделен на три части, и в моем мирке было лишь три типа людей: мексиканцы, „оки“ и американцы. Католики, трясуны-сектанты и протестанты. Сборщики персиков, рабочие консервных заводов и клерки.
Мы жили в Вест-сайде в пределах досягаемости запахов с самого большого в мире завода по изготовлению томатной пасты.
С востока Вест-сайд до сих пор замыкают рельсы „Железной дороги Санта-Фе“, с севера – трасса Модесто-Оукдейл и с юга – ирригационный канал. В этом треугольнике лишь мексиканцы могли не бояться местных собак, слушавшихся только команды на испанском. Помимо моих друзей Боба Уитта и Эметта Брауна, которые по-испански умели ругаться лучше меня, на земляных улицах наших кварталов я не видел ни одного белого человека».
Оскар Акоста. Автобиография Бурого Бизона, 1972
Огненный газон и еще одна першня для Ричарда Никсона по старой дружбе… Медленное затухание «бурой силы» и приветствие Сумасшедшему Эдцу… Ядовитый Жир отправляется в Мазатлан; специалисты по искам за клевету – на матрасы… Страх перед пластиковой вилкой и извращенный компромисс…
Вопреки многим утверждениям обратного, Оскар Зета Акоста был опасным головорезом, который каждый день своей жизни прожил как памятник идее, что человеку, жадному до Истины, не следует ни от кого ждать спуску и никому его не давать.
И нет особой разницы между Оскаром и уймой безжалостных психов, как он любил говорить незнакомцам, которыми восхищался: классовые акции в духе Бенито Муссолини и режиссера Рока «Фэтти» Арбакля.
Когда великий уравнитель придет ставить галочку возле имени Оскара, среди пометок в гроссбухе одна будет о том, что обычно ему не хватало смелости, какая была в его последовательно чудовищных убеждениях. Милосердия, безумия, достоинства и щедрости в этом чересчур вымотанном, чересчур заработавшемся и чересчур пропитанном наркотиками буром ядре-теле было больше, чем кто-то либо из нас за всю свою жизнь встретит в одном человеке, пусть даже в три раза больше размерами, чем Оскар, – и ведь в тех пор, как гнилой мексиканка пропал, наша жизнь стала гораздо скучнее.
Он был одурелой от наркотиков скотиной и поистине адским противником в суде или на улицах, – но не то и не другое подтолкнуло его к смерти или к исчезновению, задуманному так изящно, что это фактически одно и то же.
А сломал Бурого Бизона отказ строить мост между своекорыстной элегантностью его интуиции и саморазрушительным карнавалом его реальности. Он подвизался миссионером-баптистом в колонии прокаженных в Панаме, а лишь потом стал юристом в Окленде и Восточном Лос-Анджелесе или модным писателем-радикалом в Сан-Франциско и Беверли-Хиллс. Но всякий раз, когда дело принимало крутой оборот или когда что-то слишком больно его задевало, он вновь превращался в миссионера. И именно этот направляющий инстинкт затмил для него все остальное. Он был проповедником в зале суда, проповедником за пишущей машинкой и умопомрачительным проповедником, когда накачивался кислотой.
Это был ЛСД-25, ребята, сертифицировано «опасный наркотик», который уже вышел из моды из-за своей крайней и неестественной тяжести. ЦРУ в кислоте не Ошибалось: кое-какие из лучших и талантливейших оперативников агентства погибли во имя сверхсекретных разработок наркотика, от которого в конечном итоге пришлось отказаться как от чересчур опасного и непредсказуемого, а потому не подходящего как оружие против общества. Даже священный пескарь «национальной безопасности» не оправдывал риска заигрываний с таблеткой, слишком маленькой, чтобы ее легко отследить, и слишком большой, чтобы ее контролировать. Профессиональным цэрэушникам было комфортнее с нервно-паралитическим газом и нейтронными бомбами.
Но не Бурому Бизону. ЛСД-25 Оскар поглощал с упоением, граничащим с поклонением. Когда его мозг забивался приземленными болтами и гайками ужасов юриспруденции или какой-то тупиковой рукописи, он прыгал в «мустанг» и исчезал на неделю или несколько дней, которые называл «прогулками с королем». Оскар применял кислоту, как другие юристы валиум, – определенно непрофессиональная и зачастую неприятная зависимость, которая шокировала даже самых либеральных его коллег и зачастую нагоняла панику на его клиентов.
Однажды вечером в Лос-Анджелесе он решил, что единственно разумным способом достучаться до судьи, который на него нажимал в зале заседаний, будет поехать к его дому в Санта-Монике и поджечь лужайку, полив ее десятью галлонами бензина. А после Оскар не сбежал в ночь, как обычный вандал-псих, нет, он стоял посреди улицы и орал сквозь пламя в испуганную физиономию, выглядывающую из разбитого окна второго этажа, выкрикивал очередную свою проповедюгу в духе Билли Сандея о справедливости и морали.
Я был там, и суть пламенного текста Акосты, помнится, сводилась к умопомрачительному вечному проклятию из Евангелия от Луки – прямая цитата из Иисуса Христа: «И вам, законникам, горе, что налагаете на людей бремена неудобоносимые, а сами и одним перстом своим не дотрагиваетесь до них» (Евангелие от Луки, 11:46).
Огненная лужайка была ответом Оскара пылающему кресту ку-клукс-клана, и от нее он получил то же демоническое удовлетворение.
– Ты видел его физиономию? – кричал он, когда на полной скорости мы рванули к Голливуду. – Продажный старый дурень! Ха, он видел, кто это был, но никогда этого не признает! Никто в их системе не подожжет газон судьи, – вся система рухнет, если юристам сойдет с рук такое сдвинутое дерьмо!
Я согласился. Не в моем обычае спорить с преступно сумасшедшим юристом по вопросам базового права. Но, правду сказать, мне и в голову не пришло, что Оскар либо безумен, либо преступен, учитывая фашистский, никсоновский контекст тех горячечных бредней.
А в эпоху, когда вице-президент Соединенных Штатов на аудиенциях в Вашингтоне брал откаты от бывших вассалов толстыми пачками стодолларовых купюр, а сам президент устраивал постоянно записываемые совещания со своими помощниками в Овальном кабинете, где обсуждались тайные прослушивания, политические взломы и прочая уголовщина во имя «молчаливого большинства», трудно было выдавить что-либо, кроме нервного смешка при виде того, как закинувшийся кислотой юрист в четыре утра поджигает газон перед домом судьи.
Возможно, я даже испытал бы искушение оправдать такое – но, разумеется, это было бы неправильно. И мой юрист не был мошенником, и, насколько мне известно, его мать была такой же «святой», как мать Ричарда Никсона.