Во дворце уже поползли шепотки среди слуг. На простынях Нефертити не оказалось крови, а на ее платьях — пятен. Конечно же, я об этом не знала. Я теперь жила через дворик от нее. Но Ипу ничуть не удивилась при этом известии.

— Ты знала — и ничего мне не сказала? — воскликнула я.

Ипу помогла мне стащить платье через голову и надеть другое, для вечернего празднества.

— Я не знала, госпожа, хочешь ли ты, чтобы я сообщала тебе сплетни.

— Конечно хочу!

Ипу улыбнулась так широко, что на щеках у нее появились ямочки.

— Тогда моей госпоже довольно лишь спросить.

— Она приехала в Вашингтон, — открылся Джордж.

Приготовления к празднеству в Большом зале официально начались лишь после того, как Нефертити сообщила Аменхотепу о своей беременности, но похоже было, что десятки столов и масляные лампы были подготовлены заранее. Помост с его тремя ступенями, поднимающимися к тронам Гора, был усыпан цветами. На каждой ступени слуги поставили по два кресла с высокими спинками и мягкими подушками, для самых высокопоставленных придворных. Мне предстояло сидеть на одном из этих кресел, наряду с отцом, матерью, верховным жрецом Панахеси и царевной Кийей — в том случае, если она явится. Последнее кресло оставили для избранного почетного гостя.

Нам всем предстояло, когда подадут угощение, подняться к царскому столу, за которым царственная чета обычно ела в одиночестве. Но этой ночью мы должны были присоединиться к ним. Эта ночь была праздником нашей семьи. Царской семьи Египта.

— Молодчина.

Когда мы вошли в зал, запели трубы — и продолжали петь, пока мы шли через него, чтобы уж точно ни один визирь не проглядел, сколько на мне золотых браслетов и сколько колец надел отец. Кийя отговорилась беременностью, но Панахеси шел к помосту вместе с нами, а моя мать, не скрываясь, сияла радостью.

— Твоя сестра носит наследника египетского трона, — полным изумления тоном произнесла она. — Когда-нибудь он станет фараоном!

— Не из-за меня, а по работе.

— Если это мальчик, — ответила я.

На лице отца промелькнула улыбка.

— Что бы там ни было, ты хочешь от меня отделаться.

— Пускай лучше это будет мальчик. Повитухи говорят, что Кийя носит сына, а эта семья не в состоянии позволить себе претендента на престол.

Большой зал был полон разговаривающими, смеющимися людьми. Здесь собралась вся мемфисская знать. Нефертити спустилась с помоста и протянула мне руку, чтобы пойти к себе в комнату вместе со мной. Она вся сияла, наслаждаясь триумфом.

Он не мог ответить «да» на это. Но дело обстояло именно так, поэтому он промолчал.

— Ты не можешь дойти одна? — спросила я.

— Конечно могу! Но ты мне нужна.

Принесли их заказ, но Норин не взяла в руку вилку.

На самом деле я вовсе не была ей нужна, но я скрыла удовольствие и взяла ее за руку. Все оборачивались, чтобы взглянуть на идущих через зал дочерей Эйе, и впервые я ощутила это чувство — как кружит голову сознание своей красоты и могущества. Мужчины смотрели на Нефертити, но взгляды их задерживались и на мне.

— Какая красивая малышка!

— Желаю счастья, Джордж, — проговорила она. — И береги себя.

Нефертити пощекотала под подбородком толстую дочку какой-то женщины. Я удивленно взглянула на сестру. Она никак не могла счесть этого ребенка красивым. Но мать девочки с гордостью улыбнулась и поклонилась ей ниже, чем любая другая женщина при дворе.

— Спасибо, царица. Спасибо!

Это было так неожиданно.

— Нефертити! — попыталась было что-то сказать я.

Сестра ущипнула меня за руку.

— Э… И ты тоже.

— Продолжай улыбаться, — велела она.

Тут я заметила, что Аменхотеп следит за нами с трона. Нефертити и сестра Нефертити, очаровательные, обворожительные, соблазнительные и желанные. Он спустился с помоста. Он не желал больше смотреть, как она расточает свое благоволение кому-то другому.

Она встала.

— Вот самая прекрасная женщина Египта! — провозгласил Аменхотеп, увлекая Нефертити прочь от меня.

Он провел ее обратно к трону из черного дерева, а Нефертити сияла.

— До свидания.



Вокруг только и было разговоров что о ребенке.

Оставалось ответить только одно:

В купальне, на Арене, в Большом зале — Нефертити повсюду напоминала всем, что она носит наследника египетского трона. К середине тота, похоже, даже мать устала это слушать.

— Она ни о чем другом не говорит, — по секрету призналась я.

— До свидания, Норин.

Мы сидели на каменной скамье в саду и смотрели, как кошки охотятся на мышей в высокой траве.

— За этим она и явилась сюда, — сказала мать. — Чтобы дать Египту сына.

— Ты можешь съесть мой салат, — сказала она и вышла.

— И чтобы сдерживать царевича, — резко заметила я.

Мы стали смотреть на озеро; его гладь была покрыта колеблющимися на воде зарослями лотоса, и цветы-чаши отражались в воде.

Джордж несколько минут поковырял в тарелке, чувствуя себя отвратительно. Норин в некотором роде поступила благородно. Она облегчила его задачу. Он надеялся, что она не очень переживает. Она не заслуживала боли, которую он причинил.

— Будем надеяться, что это сын, — только и ответила мать. — Народ простит все, что угодно, если только будет царевич, наследник трона, и люди будут знать, что их не ждет впереди бойня из-за короны. Возможно, они даже простят, что царская семья строит храмы в Мемфисе, когда хетты наступают на египетские земли вокруг Кадеша.

Я с удивлением посмотрела на нее, но мать ничего более не добавила.



Из ресторана Джордж отправился в Белый дом. Он должен был присутствовать на заседании президентского комитета по равным возможностям трудоустройства, возглавляемого вице-президентом Линдоном Джонсоном. Джордж заключил союз с одним из советников Джонсона — Скипом Дикерсоном. До начала заседания оставалось еще полчаса, поэтому он пошел в пресс-службу, чтобы разыскать Марию.

— Одевайся, Мутни. Мы идем в храм.

Я выглянула из-под простыней.

Сегодня на ней было платье в горошек и под цвет ему лента на голове, стягивающая волосы. Возможно, лента удерживала парик: большинство темнокожих девушек носили замысловатые прически с шиньоном, и симпатичный хвостик на затылке Марии определенно был не ее.

— В храм Амона?

Нефертити презрительно фыркнула.

Когда она спросила, как у него дела, он не знал, что ответить. Он испытывал вину перед Норин, но вместе с тем мог со спокойной совестью приглашать Марию пойти куда-нибудь.

— В храм Атона. Там закончили внутренний двор, и я хочу на него посмотреть.

— Его сделали за пятнадцать дней?!

— В общем, неплохо, — ответил он. — А у тебя?

— Конечно. Там работают тысячи людей. Поторопись!

Я кинулась на поиски платья, сандалий и пояса.

Она понизила голос:

— А отец?

— Отец останется в Зале приемов, проводить в жизнь законы Египта. Идеальное трио, — с гордостью добавила сестра. — Фараон, его царица и знающий визирь.

— Иногда я просто ненавижу белых.

— А мать?

Я быстренько натянула платье.

— Почему это вдруг?

— Она идет с нами.

— Но что подумает Тийя?

— Ты не встречался с моим дедом.

Сестра заколебалась. Она созналась:

— Тийя сердится на меня.

— Я не встречался ни с кем из твоей семьи.

В ее голосе прозвучало подлинное сожаление. На щеках сестры проступила краска стыда. В конце концов, это ведь именно царица Тийя возложила на голову Нефертити корону Гора. Но теперь преданность Нефертити принадлежала Аменхотепу, а не Тийе. Я знала, что Нефертити относится к этому именно так, но она никогда не говорила со мной ни о том, чего ей стоил этот выбор, ни о бессонных ночах, когда она сидела, подперев рукою голову, смотрела на луну и размышляла над тем, как ее решения отразятся в вечности. Теперь же Нефертити сидела на моей кровати и смотрела, как я одеваюсь. Она привыкла дразнить меня за мои длинные ноги и темную кожу. Но теперь у нее не было времени для детских дразнилок.

— Она даже присылала к нему посланцев с угрозами. Но что она может сделать? Аменхотеп коронован. Как только Старший умрет, он станет фараоном Верхнего и Нижнего Египта.

— Дед и сейчас продолжает иногда читать проповеди в Чикаго, но большую часть времени он проводит в своем родном городе Голгофе, штат Алабама. Говорит, что он до сих пор не привык к холодным ветрам на Среднем Западе. Но он все еще активен. Он надел свой лучший костюм и пошел в магистратуру Голгофы, чтобы зарегистрироваться в качестве избирателя.

— А это может произойти еще очень нескоро, — предостерегла я, надеясь, что боги не расслышат, с какой надеждой в голосе Нефертити говорила о смерти фараона.

Я проследовала за ней по коридору, а когда мы вышли во внутренний дворик, я с удивлением повернулась к Нефертити:

— И что произошло?

— Кто эти вооруженные люди?

Мне ответил Аменхотеп, вошедший через резные ворота из песчаника:

— Мне нужна защита, как и твоей сестре. Я не доверяю войску моего отца.

Его унизили. — Она покачала головой. — Ты знаешь их правила. Они устраивают проверку на грамотность. Ты должен вслух прочитать отрывок из конституции штата, объяснить его, а потом изложить письменно. Чиновник-регистратор выбирает, какой пункт или статью ты должен прочитать. Он дает белым какое-нибудь простое предложение, например: «Никто не может быть заключен в тюрьму за долг». Но негры получают длинные и сложные разделы, которые может понять только юрист. Затем чиновник решает, грамотен ли ты или нет, и, конечно, он всегда определяет, что белые грамотные, а негры нет.

— Но эти люди — часть войска, — заметила я. — Если войску нельзя доверять…

— Сукины дети.

— Нельзя доверять военачальникам! — огрызнулся Аменхотеп. — Солдаты — эти солдаты — будут делать то, что им велено.

Он взошел на свою позолоченную колесницу и протянул руку моей сестре, помогая ей подняться. Затем он взмахнул хлыстом, и кони пустились вскачь.

— Это еще не все. Негров, которые пытаются зарегистрироваться как избиратели, увольняют с работы в порядке наказания, но этого не могли сделать с дедушкой, потому что он пенсионер. И вот когда он выходил из магистратуры, его арестовали за праздношатание. Он провел ночь за решеткой — это не курорт, когда тебе восемьдесят. — Ей на глаза навернулись слезы.

— Нефертити! — воскликнула я и повернулась к матери. — Разве для нее не опасно ездить так быстро?

Эта история укрепила в Джордже решимость. На что ему жаловаться? Кое-что из того, что он должен был делать, вызвало у него желание вымыть руки. Работа у Бобби была все же самым действенным способом как-то помочь таким людям, как дедушка Саммерс. Когда-нибудь эти южные расисты будут сокрушены.

Я слышала сквозь стук копыт смех Нефертити и видела, как она исчезает вдали.

Он посмотрел на часы.

Мать покачала головой:

— Конечно опасно. Но кто ее остановит?

Вооруженные стражники быстро усадили нас в нашу колесницу, и мы преодолели небольшое расстояние, отделяющее новый храм Атона от дворца. Когда храм только показался, можно было подумать, будто мы очутились посреди осажденного города. Повсюду валялись каменные глыбы, а через частично возведенные участки строения пробирались солдаты, с кряканьем поднимали тяжести и выкрикивали приказы. Панахеси в его длинном струящемся плаще стоял, скрестив руки на груди, и отдавал распоряжения. Как и сказала сестра, внутренний двор уже был готов, и столбы с высеченными на них изображениями Аменхотепа и Нефертити успели водрузить на места. Царская чета сошла с колесницы, и Панахеси тут же кинулся к ним с поклонами.

— Я должен присутствовать на совещании у Джонсона.

— Ваше величество! — Тут он увидел мою сестру и скривился, пытаясь скрыть разочарование. — Царица. Как это любезно с вашей стороны — приехать сюда.

— Расскажи ему о моем дедушке.

— Мы намерены надзирать за строительством до самого его окончания, — твердо произнесла Нефертити, оглядывая строительную площадку.

— Может быть, расскажу. — Казалось, что время бежит быстро, когда он разговаривает с Марией. — Извини, я должен спешить, но после работы ты не хотела бы встретиться? Мы могли бы пойти в ресторан.

Она улыбнулась.

Хотя на первый взгляд казалось, что здесь царит хаос, при более внимательном рассмотрении обнаружилось, что территория поделена на четыре части, между художниками, резчиками, носильщиками и строителями.

— Спасибо, Джордж, но сегодня вечером у меня свидание.

— Вот как! — Джордж был поражен. Как-то ему не приходило в голову, что она может с кем-то встречаться. — Хм! Завтра я должен лететь в Атланту, вернусь дня через два-три. Может быть в начале следующей недели.

Аменхотеп сбросил плащ и огляделся.

— Нет, спасибо.

— Здесь что, не заметили нашего прибытия?

Она задумалась и потом объяснила:

Панахеси заколебался.

— Как будто у меня складываются серьезные отношения.

— О чем вы, ваше величество?

Джордж пришел в замешательство, и напрасно: почему такая привлекательная девушка, как Мария, не может иметь постоянного парня? Он остался с носом. Он был сбит с толку, потеря, почву под ногами. Он смог только проговорить:

— Здесь что, никто не заметил нашего прибытия? — выкрикнул Аменхотеп. — Почему никто не кланяется?

— Повезло парню.

Рабочие вокруг нас остановились. Панахеси кашлянул.

Она улыбнулась.

— Мне казалось, ваше величество желает, чтобы храм великого Атона был построен как можно скорее.

— Приятно слышать.

— Фараон превыше всего!

Джорджу захотелось знать, кто его соперник.

Голос Аменхотепа разнесся по двору. Я увидела в отдалении военачальника Хоремхеба; на лице его читалась сдержанная угроза. Затем стук молотков стих, и солдаты тут же преклонили колени. Лишь один человек остался стоять. Аменхотеп вспыхнул от гнева. Он зашагал вперед, и толпа поспешно расступилась, давая ему дорогу. Нефертити резко втянула воздух. Я подошла к ней поближе:

— Кто он?

— Что он собрался сделать?

— Ты не знаешь его.

— Не знаю.

Аменхотеп дошел до Хоремхеба, и теперь они стояли рядом — но любовь войска принадлежала лишь одному из них.

Нет, он должен непременно знать, как зовут этого счастливчика.

— Почему ты не преклоняешь колени перед представителем Атона?

— А вдруг знаю.

— Вы рискуете вашими людьми, ваше величество. Здесь ваши отборные солдаты. Люди, способные нестись в битву на колесницах, высекают из камня ваши изображения, в то время как им следовало бы защищать наши границы от хеттов. Неразумно так использовать обученных солдат.

Она покачала головой:

— Я здесь решаю, что разумно, а что нет! Ты — всего лишь солдат, а я — фараон Египта! — Аменхотеп напрягся. — Ты склонишься передо мной!

— Я не хочу говорить.

Хоремхеб остался стоять, и Аменхотеп потянулся за висящим на боку кинжалом. Он угрожающе ступил вперед.

Джордж был совершенно обескуражен. У него есть соперник, а он даже не знает его имени. Ему захотелось допытаться любой ценой, но он сдержал себя. Девушки этого не любят.

— Скажи, — произнес он, извлекая кинжал из ножен, — как ты думаешь, твои люди взбунтуются, если я сейчас убью тебя? — Аменхотеп нервно огляделся. — Я думаю, они так и будут стоять на коленях, даже если твоя кровь впитается в песок.

— Ну ладно, — неохотно сказал он, а потом без тени искренности добавил — Желаю отлично провести вечер.

— Уверена, так и будет.

Хоремхеб резко втянул воздух.

Они разошлись в разные стороны, Мария пошла в пресс-службу, а Джордж — в комнату вице-президента.

— Ну так попробуйте, ваше величество.

Джордж пал духом. Мария нравилась ему больше, чем любая другая девушка, когда-либо встречавшаяся ему, и он потерял ее.

Аменхотеп заколебался. Он снова взглянул на тысячи солдат — сильных, тренированных, но безоружных. Затем он спрятал кинжал и отступил.

Кто же этот счастливчик, который увел ее, думал он.

— Почему ты мне не повинуешься? — с негодованием спросил фараон.



— Мы заключили сделку, — ответил Хоремхеб. — Я повиновался вашему величеству, а ваше величество предало Египет.

* * *

— Я никого не предавал! — со злобой отозвался Аменхотеп. — Это ты предал меня! Ты и это войско! Ты думаешь, я не знаю, что вы с Тутмосом были друзьями? Что ты был верен ему?



Мария разделась и погрузилась в ванну с президентом Кеннеди.

Хоремхеб не ответил.

Джон Кеннеди весь день принимал таблетки, но ничто так не ослабляло боль в спине, как пребывание в воде. По утрам он даже брился в ванне. Он спал бы в бассейне, если бы мог.

Это была его ванна, его ванная комната, где за умывальником на полке стоял бирюзово-золотистый флакон с его одеколоном. С того первого раза Мария больше не появлялась в покоях Джеки. Президент имел отдельную спальню и ванную, откуда на половину Джеки вел небольшой коридор, в котором по какой-то причине был установлен проигрыватель пластинок.

— Ты преклонил бы колени перед моим братом! — крикнул Аменхотеп. — Попробуй только сказать, что ты не встал бы на колени перед Тутмосом!

Джеки снова уехала из города. Мария научилась не мучить себя мыслями о жене ее любовника. Марию огорчало, что она жестоко обманывает порядочную женщину, и поэтому старалась не думать об этом.

Хоремхеб продолжал безмолвствовать. Внезапно Аменхотеп выбросил руку вперед и врезал военачальнику кулаком в живот. Хоремхеб резко выдохнул, но остался стоять. Аменхотеп быстро взглянул на солдат вокруг. Те напряглись, приготовившись защищать своего военачальника. Затем фараон схватил Хоремхеба за плечо и яростно прошептал:

Марии нравилась невероятно роскошная ванная с мягкими полотенцами, белыми халатами, дорогим мылом и семейством желтых резиновых уток.

— Ты лишен должности! Возвращайся к моему отцу. Но лучше бы тебе не забывать, что, когда Старший умрет, я стану фараоном и Верхнего Египта тоже!

Постепенно установился определенный распорядок. Когда Дейв Пауэре приглашал ее — что бывало примерно раз в неделю, — после работы она поднималась на лифте в жилую часть Белого дома. В западной гостиной на столе всегда стоял кувшин с дайкири и поднос с закусками. Иногда там находился Дейв, иногда — Дженни и Джерри, иногда не было никого. Мария наливала себе коктейль и ждала, полная страстного желания, но терпеливая, пока не появлялся президент.

Хоремхеб направился к своей колеснице, и люди расступились перед ним. Потом солдаты, как один, повернулись и посмотрели на Аменхотепа.

Потом они проходили в спальню, ставшую любимым местом Марии. Там стояла кровать с синим пологом на четырех столбиках, два кресла перед настоящим огнем, стопки книг, журналов и газет повсюду. Ей казалось, что она могла бы радостно жить в этой комнате всю оставшуюся жизнь.

— За работу! — закричал Панахеси. — Быстро за работу!



Он деликатно научил ее заниматься оральным сексом. И она проявила себя прилежной ученицей. Когда он приходил, он обычно хотел этого. Его нетерпение доходило до крайности и возбуждающе действовало на нее. Но он ей больше всего нравился потом, когда он расслаблялся и становился более чутким и нежным.

Иногда он включал проигрыватель. Ему нравились Синатра, Тони Беннетт и Перси Маркванд. Он никогда не слышал о «Мираклз» или «Ширелз».

Невзирая на раннее утро, в жаровне в моей комнате потрескивал огонь. Нефертити уселась в позолоченное кресло, ближайшее к огню; отсветы пламени освещали лазуритовую подвеску в виде глаза у нее на груди. Отец сидел, откинувшись на спинку кресла и опершись подбородком на переплетенные пальцы. Весь дворец еще спал.

На кухне всегда стоял холодный ужин: цыпленок, креветки, сэндвичи, салат. После еды они обычно раздевались и садились в ванну.

— Ты можешь что-нибудь сделать, чтобы повлиять на его характер?

Сидя на противоположном конце, он пустил в воду две утки и сказал:

— Спорим на четверть доллара, что моя утка поплывет быстрее, чем твоя.

Дрова в огне затрещали и зашипели. Нефертити вздохнула:

Она взяла утку. Вот таким она больше всего любила его — игривым, забавным, по-детски шаловливым.

— Я делаю, что могу. Но он ненавидит войско.

Хорошо, мистер президент, — сказала она. — Только пусть ставка будет один доллар, если у вас хватает смелости.

— Войско обеспечивает его власть, — строго произнес отец. — А Хоремхеб не забудет Аменхотепу его деяний.

Она чаще всего продолжала называть его мистер президент. Его жена называла его Джек, брат иногда обращался к нему Джонни. Мария называла его так в моменты страсти.

— Хоремхеб в Фивах, — отозвалась Нефертити.

— Я не могу позволить себе проиграть доллар, — смеясь, проговорил он. Человек чувствительный, он не мог не заметить, что она была немного не в настроении. — Что случилось?

— А когда Старший умрет?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Я обычно не говорю с вами о политике.

— Это может случиться еще очень нескоро, — ответила сестра моими словами, хотя я и знала, что она в них не верит.

— Почему бы нет? Политика — это моя жизнь и твоя тоже.

— Без войска Египет слаб. Вам повезло, что в Фивах еще есть военачальники, которые готовят солдат к войне.

— Вас весь день донимают делами, а мы расслабляемся и весело проводим время.

— Сделай исключение. — Он нащупал в воде ее ногу, вытянутую вдоль его бедра, и стал разминать пальцы. Она знала, что у нее красивые ноги, и всегда наносила лак на ногти. — Что-то огорчает тебя, — отметил он. — Скажи что.

— Строительство будет идти всего три сезона! — защищаясь, заявила Нефертити.

— Три? — От гнева отец даже привстал. — Было шесть, а теперь стало три? Как войско может построить храм за год?

Когда он так пристально смотрел на нее своими карими глазами с полуулыбкой на губах, она чувствовала себя бессильной.

— Я жду ребенка! — Нефертити погладила себя по животу. — Ему необходимо получить благословение на алтаре Атона.

Она сказала:

Отец сверкнул глазами.

— Позавчера моего деда посадили в тюрьму за попытку зарегистрироваться избирателем.

— Так хочет Аменхотеп, — добавила Нефертити. — А если я этого не сделаю, это сделает Кийя! Вдруг она родит ему сына? — с отчаянием произнесла она.

— Не может быть. Какое обвинение ему было предъявлено?

— Ее роды ожидаются через семь дней, — предупредил отец. — Если родится царевич, Аменхотеп будет праздновать. Будут пиры и процессии.

— Праздношатание.

Нефертити закрыла глаза, пытаясь успокоиться, но отец покачал головой:

— А, должно быть, это произошло где-то на Юге.

— Приготовься к этому. Следующие несколько дней должны принадлежать Кийе.

— В Голгофе, штат Алабама; в его родном городе. — Она замолчала, но решила рассказать ему всю правду, хотя она ему будет неприятна. — Знаете, что он сказал, когда вышел из тюрьмы?

На лице сестры отразилась решимость.

— Что?

— Сегодня утром я поеду с ним на Арену, — объявила Нефертити.

— Он сказал: «Сейчас, когда в Белом доме президент Кеннеди, я думал, что смогу голосовать, но я ошибся». Вот что сказал мне мой дед.

— Черт знает что! — воскликнул президент. — Он верил в меня, а я подвел его.

Она повернулась к чулану, в котором хранила свою одежду для верховой езды, и позвала Мерит.

— Полагаю, он так и думает.

— Ты поедешь с ним? — воскликнула я. — Но ты уже давно не ездила!

— А ты что думаешь, Мария? — Он продолжал разминать ей пальцы на ноге.

— А теперь поеду. Это было ошибкой — думать, что во время беременности я смогу наслаждаться удобствами.

Она снова помолчала некоторое время, глядя на свою темную ногу в его белых руках. Она боялась, что этот разговор будет резким. Президент был очень чувствителен к малейшему намеку на неискренность, ненадежность или на то, что он не сдерживает обещания как политик. Если она станет слишком сильно напирать, он может прекратить их отношения, и тогда ей конец.

Нефертити успела сама забраться в чулан, прежде чем вошла Мерит. Даже в столь ранний час служанка была безукоризненно накрашена, а на платье не было ни единой морщинки. Нефертити резким тоном приказала:

— Мои перчатки и шлем. Быстро. Пока Аменхотеп не проснулся и не захотел проехаться.

Но она должна быть искренней. Она глубоко вздохнула и попыталась сохранять спокойствие.

Отец пристально взглянул на Мерит:

— Это опасно для ребенка?

— Насколько я понимаю, вопрос не сложный, — начала она. — Южане так поступают, потому что им это дозволено. Закон в данной ситуации таков, что им все сходит с рук, несмотря на Конституцию.

Нефертити сверкнула глазами из-за отцовского плеча, и Мерит немедленно отозвалась:

— Не совсем так, — перебил ее президент. — Мой брат ускорил рассмотрение ряда судебных дел, возбужденных министерством юстиции по фактам нарушений избирательских прав. У него работает один смышленый молодой юрист-негр.

— Срок еще небольшой, визирь. Всего несколько месяцев.

Она кивнула.

Нефертити затянула пояс на талии.

— Я знаю его. Но того, что они делают, недостаточно.

— Возможно, от верховой езды моя кровь потечет быстрее и у меня родится сын.

Он повел плечами.



— Я этого не отрицаю.

Двадцать восьмого тота ко мне в комнату, где мы с Нефертити играли в сенет, вбежала Ипу.

Она продолжала нажимать.

— Свершилось! — воскликнула она. — Кийя рожает!

— Все согласны, что нам нужно изменить законодательство, приняв новый закон о гражданских правах? Многие полагали, что вы обещали это во время предвыборной кампании. И… никто не понимает, почему не сделали этого до сих пор. — Она прикусила губу и отважилась на крайность: — И я в том числе.

Мы вскочили со своих мест и кинулись по коридору в родительские покои. Отец с матерью сидели вместе и о чем-то быстро, тихо переговаривались.

Лицо его напряглось.

— Должно быть, у нее мальчик, — прошептала Нефертити.

Она сразу пожалела, что была так откровенна с ним.

Отец посмотрел на меня так, словно я сказала ей что-то такое, чего говорить не следовало.

— Не сердитесь на меня, — взмолилась она. — Я ни за что на свете не стала бы расстраивать вас, но вы задали мне вопрос, и я хотела быть откровенной. — На глаза ей навернулись слезы. — И мой бедный дедушка провел целую ночь в тюрьме в своем лучшем костюме.

— Почему ты так говоришь?

Он через силу улыбнулся.

— Потому что мне это приснилось прошлой ночью. Она родила египетского царевича!

— Я не сержусь, Мария. А если и сержусь, то, во всяком случае, не на тебя.

Мать встала и закрыла дверь. Дворец кишел посланцами, которые ждали лишь приказа, чтобы разнести известие по всей стране.

— Я готова услышать от вас все, что угодно, — сказала она. — Я обожаю вас. Вы должны знать: я никогда не посмею осуждать вас. Просто скажите, что вы чувствуете.

Нефертити совершенно потеряла голову.

— Я срежусь, потому что я, наверное, слаб, — заговорил он. — В конгрессе у нас большинство, только если на нашей стороне консервативные южные демократы. Если я внесу для обсуждения закон о гражданских правах, они будут саботировать его, и это еще не все. В отместку они станут голосовать против всех других внутренних законодательств, в том числе против программы бесплатной медицинской помощи. В настоящее время эта программа могла бы улучшить жизнь цветным американцам даже больше, чем законодательство о гражданских правах.

— Я не могу этого допустить! И не допущу!

— Ты ничего не можешь с этим поделать, — сказал отец.

— Означает ли это, что вы махнули рукой на гражданские права?

— Всегда можно что-то сделать! — заявила Нефертити, а потом расчетливо добавила: — Когда Аменхотеп вернется, скажите ему, что я плохо себя чувствую.

Мать нахмурилась, но отец тут же понял, что за игру она затеяла.

— Насколько плохо? — быстро спросил он.

— Нет. В ноябре следующего года пройдут промежуточные выборы в конгресс. Я буду призывать американцев голосовать за демократов, чтобы я смог выполнить свои предвыборные обещания.

— Насколько плохо… — Нефертити заколебалась. — Настолько, что я могу либо умереть, либо потерять ребенка.

— Вы думаете, они вас послушают?

Отец посмотрел на меня:

— Вероятно, нет. Республиканцы ополчились против меня из-за внешней политики. Мы потеряли Кубу, мы потеряли Лаос и теряем Вьетнам. Я вынужден был позволить Хрущеву поставить ограждение из колючей проволоки поперек Берлина. Сейчас эта проклятущая стена сидит у меня в печенках.

— Ты должна подтвердить ее слова, когда он тебя спросит.

— Как странно, — вслух рассуждала она. — Вы не можете позволить неграм Юга голосовать, потому что вы уязвимы во внешней политике.

Он развернулся и приказал Мерит:

— Каждый лидер должен выглядеть сильным на мировой арене, иначе он ничего не сможет добиться.

— Отведи ее в ее покои и принеси ей фруктов. И не отходи от нее, пока не придет фараон.

— Неужели вы не можете попытаться? Внесите на обсуждение закон о гражданских правах, даже если его не примут. Зато люди будут знать, насколько вы откровенны.

Мерит поклонилась.