Но с Таней Кох, устанавливать Двустороннюю Телепатическую Связь мне не хотелось. Она, как говорит в таких случаях Шура Плоткин, «сожгла за собой все мосты». Она приехала сюда навсегда. А я обязательно должен буду вернуться в Россию. И разрывать уже установившийся Контакт насильственным образом — одинаково травматично и для Кота, и для Человека...

Так что давай, Мартын, будем благодарны Тане за временный приют и доброе отношение, и не нужно ей лишних зарубок на сердце, ощущения лишних потерь. Ей и так не больно-то весело живется на этой своей исторической родине.

Пусть Таня пребывает в уверенности, что я ни хрена не понимаю всего того, про что она мне рассказывает. А какие-то проявления моей сообразительности она с легкостью спишет на счет обычных «животных инстинктов», про которые ей талдычили, наверное, и в школе, и в институте. Ей-богу, так будет для нее лучше. Особенно когда я укачу из Германии.

А пока я каждый день по многу раз обхожу огромные больничные корпуса с вертолетной площадкой на крыше, мотаюсь по большой автомобильной стоянке сотни на две машин и сижу под дверями служебного подъезда клиники, куда обычно входит и откуда выходит Таня Кох.

Многие служащие больницы меня уже знают, и знают, что я — КОТ РУССКОГО ГАНГСТЕРА, КОТОРЫЙ ЛЕЖИТ В БЛОКЕ ИНТЕНСИВНОЙ ТЕРАПИИ ОТДЕЛЕНИЯ НЕЙРОХИРУРГИИ... Вот так-то!

Однако несмотря на то что я Кот гангстера, многие меня подкармливают. Особенно младший медицинский персонал. То колбаски притащут, то ветчинки подкинут, то приволокут кусок вполне приличной рыбки — вареной или жареной. Это, конечно, не оттаявший сырой хек имени Моего Шуры Плоткина, но тоже вполне съедобная рыбка. Вроде той, которой меня угощал Рудик на корабле.

Просто так гуляющих и, упаси Господь, бродячих Котов, Кошек и Собачонок — я здесь не видел. Пока. Запахи их чувствую, но вот так, нос к носу, еще ни разу не сталкивался. Пару раз наблюдал Собак на поводках. Один раз видел в окне второго этажа довольно спесивого Кота, который скользнул по мне недобрым глазом и отвернулся.

Ваш премьер-министр — действительно гнусная свинья, Ральф, и вам следует колотить ее, как боксерскую грушу. Нарисуй страшные карикатуры на эту суку и продай их за хорошие деньги «Times»- или «Private Eye». Только потом не беги ко мне с рыданиями, если у твоего собственного сына возникнет мысль разбить парочку окон.

Но так как мой мир ограничен всего лишь двумя прибольничными улочками, парком и автомобильной стоянкой — говорить о том, что в Германии вообще нет такого понятия, как бродяжничество бесхозных Собак и Кошек, — аналогичного нашему, российскому, — я бы не рискнул.

Поэтому, пока Таня на работе, я гуляю сам по себе, и встреться сейчас мне кто-нибудь из моих немецких коллег — я был бы только раздосадован. Потому что, гуляя, я все время очень и очень занят. Я колдую, колдую, колдую...

Ты когда-нибудь разбивал кирпичом большое окно из листового стекла, Ральф? Чертовски красивый звук, а люди внутри помещения начинают бегать, как крысы во время пожара. Это весело, Ральф, за это не жалко любых денег.

Я постоянно, на очень сильном, выматывающем волевом напряжении посылаю свои целебные сигналы Водиле. И не просто — в белый свет, как в копеечку, — а с совершенно точным адресом: я знаю этаж, где лежит Водида, знаю комнату, в которой он лежит, знаю даже конкретное расположение кровати и приборов в этой комнате.

Как ты думаешь, чем мы занимались все эти годы? Ты думаешь, тебе платили за твое дебильное искусство?

Я даже знаком с тремя полицейскими, которые каждые восемь часов сменяют друг друга у дверей моего Водилы.

Нет, Ральф. Тебе платили за разбитые окна. Это занятие — само по себе уже искусство. Фокус в том, чтобы получать за него деньги.

Что? Алло? Ральф, ты меня слышишь?

Мало того, я уже три раза и сам был в этой комнате, куда всем посторонним входить было строжайше запрещено! Когда Таня оставалась в клинике на суточное дежурство, она выходила ночью за мной к служебному подъезду, запихивала меня в какой-то непрозрачный пластмассовый мешок и приносила к Водиле на полчаса, на пятнадцать минут, а один раз я там пробыл даже часа два.

Ты, сопливый, лицемерный ублюдок! Если бы у твоего сына были твои инстинкты, он бы застрелил премьер-министра вместо того, чтобы всего-навсего бить окна.

С грустью должен заметить, что, как мне показалось, Водиле стало гораздо хуже, чем тогда, на автобане, когда он пытался меня успокаивать и просил меня не нервничать. Во всяком случае, ни одна моя попытка установить с ним хоть какой-нибудь Контактишко не увенчалась успехом. Даже тогда, когда я был совсем рядом.

Ты к этому готов? Как ты себя будешь чувствовать, когда проснешься однажды утром у себя в Олд-Луз-корт и включишь свой телевизор как раз во время передачи новостей, в которой сообщат, что премьер-министр убита выстрелом в горло на Пикадилли… а через некоторое время какой-нибудь раздолбай из Би-би-си покажет эксклюзивные снимки грязного урода, который в нее стрелял, и ты увидишь, что это — твой собственный сын?

Таня пыталась мне объяснить происходящее с Водилой, но подозреваю, что эти объяснения были бы даже для Шуры Плоткина невероятно сложными, а для меня — тем более. Я знал одно — Водиле плохо...

Подумай об этом, Ральф. И не беспокой меня больше своими пустяковыми проблемами. Просто пришли парня ко мне. Я сломаю его дух на земляных работах, а потом, когда истечет срок его разрешения на пребывание в США, мы отправим его в Австралию. А через пять лет ты получишь приглашение на свадьбу с овечьего ранчо в Перте…

И тем не менее — «...не оставляйте стараний, маэстро...», как когда-то пел Шура. Я все время пытался связаться с Водилой, пробудить в нем хотя бы искорку сознания. Таня Кох сказала, что, если бы Водила сейчас очнулся, врачи могли бы предпринять дальнейшие усилия. А пока нужно ждать и ждать...

Довольно об этом, Ральф. У нас есть свои проблемы. Обращайся с детьми как с телевизором. Если с ними что-то не в порядке, тресни их между глаз большим ботинком с резиновой подметкой.

Вот я и пыжился до полного опустошения — все пытался законтачить с Водилой. И так пробовал, и этак. Даже поведал ему тайну золотой зажигалки. Так мне хотелось его хоть чем-то растормошить.

Как насчет здравого смысла?

Что-то неправильно?

Я в подробностях рассказал ему, как эта зажигалка выпала у него из кармана, когда он трахал мою старую знакомую судомойку Маньку-Диану. Рассказал, как спрятал эту зажигалку в фургоне, в картонной коробке с ветошью, чтобы вернуть ее Водиле уже в Санкт-Петербурге, как только он потеряет возможность найти ее законного владельца. Тем более что владелец оказался таким говнюком, что ему впору от свечки прикуривать, а не от зажигалочки «Картье»!

Нет. Не думаю. Сегодня — окна, завтра — сюжет Би-би-си. Держи это в голове, и ты не ошибешься. Просто присылай мальчиков и чеки…

Я даже рассказал ему, как за пять минут до того, как прилетел вертолет, я выцарапал эту зажигалку из фургона, замотал в грязную тряпку и закопал под километровым столбиком у автобана. Да еще и догадался попросить полицейского Рэкса пописать на этот столбик. Так сказать, «пометить территорию». И как только Водила очухается и выйдет из этой больницы, мы вместе поедем туда, откопаем ее и...

Надеюсь, ты понимаешь мою мысль. Что будет, если все увидят по телевизору, как сын известного английского художника с дымящимся пистолетом в руках стоит рядом с дергающимся в конвульсиях телом премьер-министра?

Потом от этого не убежишь и не спрячешься, Ральф. Так что если ты допускаешь возможность такого поворота, все, что я могу тебе посоветовать, — запастись виски и кодеином. Это поможет тебе перенести потрясение, когда твой спятивший от клея малолетний наркоман, в конце концов, сделает свое дело…

Но Водила никак не отреагировал на мой рассказ. Я не услышал ни одного, даже самого слабенького, ответного сигнальчика. А уж я-то старался рассказать ему эту баечку весело, непринужденно, как некое очень забавное приключение. Кое-где заведомо пережал, переиграл — лишь бы пробудить хоть малейший интерес у Водилы к этой истории. Но тщетно...

Реакция общества на убийство премьера станет кошмаром. Но не волнуйся — за тобой будут стоять твои друзья. Я сяду на один из рейсов, следующих из Денвера через Северный полюс, и через восемь часов буду у тебя. Нам придется собрать гигантскую пресс-конференцию в… холле отеля «Брауне».

* * *

Ничего не говори, пока я туда не доберусь. Даже не признавай родственную связь с мальчиком. Молчи! С прессой буду говорить я — ведь это, в конце концов, моя профессия.

Называла меня Таня просто — «Кот».

Твой старый друг, ХСТ.

Еще в самый первый день знакомства, после того как вертолет опустил нас на специальную плоскую крышу больницы и больничные врачи категорически воспрепятствовали моему присутствию в клинике, Таня забрала меня к себе домой и сказала:

P.S.: Боже мой, Ральф, я вспомнил, что оговорился, когда сказал, что десяти тысяч хватит, чтобы покрыть расходы на маленького кровожадного ублюдка. Нет. Давай договоримся о тридцати, Ральф. У тебя на руках — настоящий монстр. Я даже не дотронусь до него меньше, чем за тридцать тысяч.

— Послушай, Кот... Я не знаю, как тебя зовут в действительности. Придумывать тебе какое-нибудь по-шловатенькое кошачье имечко типа Барсик-Мурзик мне, честно говоря, неохота. Но по всем статьям ты — Кот! Будучи бабой с опытом, подозреваю, что ты — настоящий Котяра. Может быть, даже из разряда сексуал террористов. Ибо внешние данные говорят о многом, а они у тебя более чем явственны и нестандартны. Как, кстати, и у твоего русского приятеля. Думаю, что по женской части вы оба — два сапога пара. Так что я тебя буду называть просто — Кот. Абгемахт? В смысле — договорились?


^{21 апреля 1986 года}


С тех пор каждый разговор со мной она начинает со слов: «Послушай, Кот...»

— Послушай, Кот, — сказала мне Таня как-то вечером на исходе второй недели. — Тут в «Штерне» — журнальчик есть такой — я прочитала любопытную заметочку. Ссылаются они на эФКаУ. На Федеральное Криминальное Управление. А эта контора тебе — не хухры-мух-ры. Так вот, они вспоминают, что когда в июле девяносто четвертого года в мюнхенском аэропорту был задержан какой-то наш российский туз, чуть ли не замминистра, с небольшим грузом высокотоксичного оружейного плутония, они уже тогда располагали сведениями, что эта порция плутония — жалкий лепет по сравнению с теми килограммами, которые сейчас спрятаны русскими где-то в Берлине. Их вполне достаточно для хорошенькой атомной бомбочки! Слушай, Кот, что они пишут...

Просто еще один террорист

Таня взяла в руки журнал, открыла нужную страницу, и я увидел в статье, которую она мне собиралась читать, строки, подчеркнутые ее рукой. То, что это была ее рука — тут можете мне поверить на слово. Тут мы, Коты, никогда не ошибаемся!

— Я тебе буду читать сразу по-русски. Хорошо? — сказала Таня. «Мне без разницы. Можешь и по-немецки», — подумал я, но не сделал даже крошечного усилия, чтобы моя мысль дошла до ее сознания.

… применили то испытанное средство, которое, конечно, легче всего побеждает разум: использовать террор насилия. Адольф Гитлер. Майн Кампф, ч. 1, гл. 2
Она отличная тетка! Как сказал бы Водила — «своя в доску». И выглядит, по Человеческим параметрам, — будьте-нате! Но раз я решил — никакого Контакта — так оно и будет. На кой хрен нам потом, когда мы расстанемся, разные душевные заморочки? Мало у нас, у каждого, своих болячек?!

На прошлой неделе во всем мире наблюдалась повышенная активность. Эд Миз отправился в Голландию, Аляске угрожали извержения вулканов, и почти везде, за исключением Гавайских островов, международные террористы преследовали американских туристов и расстреливали их, как диких зверей.

— Где это, где это?.. — бормотала Таня, водя пальцем по строчкам. — А!.. Вот! Послушай, Кот, что пишет «Штерн» со ссылкой на эФКаУ: «Как стало известно из проверенных источников, недавняя неудавшаяся попытка ввоза в Германию более полутонны кокаина, закончившаяся кровавой трагедией на автобане у Мюнхена, — тоже дело рук русской мафии, стоящей в непосредственной близости к правительственным кругам России».

Президент Рейган прилетел на Гавайи, чтобы восстановить силы после посещения Бали и поболтать со своим старым приятелем Фердинандом Маркосом, прибывшим с Филиппин. Маркое по-прежнему сидел в своем доме на побережье недалеко от Даймонд-Хед, проклиная перебои в финансовом потоке и расходуя большую часть своих карманных денег на приобретение новых туфель для жены.

«Какие еще полтонны?! — возмутился я и даже подпрыгнул на месте. — Там же чуть больше ста килограммов было!!! А полтонны — это пятьсот кило!..»

Эта женщина ненасытна. Она должна получать новые туфли во что бы то ни стало. Даже сейчас — после того как она оставила три тысячи пар в Маниле, — она требует доставки новых туфель каждый день. Пристрастие похуже чистого героина. Она готова покупать все подряд: черные туфли на шпильках, и ботинки для стэпа, и даже шлепанцы на микропоре, только бы обувь подходила по размеру и была новой.

Когда Шура пытался научить меня цифрам, это было единственное, что я запомнил.

Над этим смеялся весь мир, но Маркое был серьезен. В конце концов, он был президентом, и если для его жены туфли были фетишем, что с того? Туфли дешевы, а те, кто недоволен, — коммунисты. Не так давно они превращались на восходе солнца в соляные столбы. А он тем временем крушил их и сжигал все их избирательные бюллетени. Ясное дело, только так и надо было с ними поступать.

Наверное, я слишком сильно проэмоционировал и невольно воздействовал на сознание Тани. Потому что она слегка оторопело посмотрела на меня, будто услышала мой голос. А потом, не веря себе самой, потрясла головой — будто отгоняла от себя это невероятное наваждение с говорящим Котом, и расхохоталась. Но тем не менее сказала, не понимая, что отвечает мне на мой всплеск:

Или кому-то так тогда казалось. Но реальные действия правительства на Филиппинах были разновидностью тупого, кулачного терроризма, и выглядели они почти так же отвратительно, как и преступления, в которых обычно обвиняют Каддафи, Арафата и Абу Нидаля из Сирии.

— Да не было, не было там никаких пятисот килограммов! Я же сама слышала, полиция на автобане говорила о ста килограммах! Ну, «Штерн»! Ну, «Штерн»!.. Не приврать не может. Да! И еще... Но это я уже подтверждаю. Послушай, Кот: «В ближайшие дни будет произведена серьезная нейрохирургическая операция единственному оставшемуся в живых русскому участнику кокаиновой трагедии. Врачи надеются, что после операции к нему вернется сознание и он сможет приоткрыть завесу над тайной, покрывающей эту преступную историю...» Вот так, мой дорогой Кот! Пока, правда, идут какие-то переговоры с Минздравом России, но уже с завтрашнего дня мы начинаем готовить твоего приятеля к операции. Оперировать будет сам профессор фон Дейн. Отличный доктор! Такое впечатление, что его выучил мой казахский Левинсон...

Простых людей избивали и расстреливали прямо в избирательных участках. Головорезы, купленные президентом, терроризировали целые города. Их услуги оплачивались из государственной казны.

* * *

Беззаконие достигло такого уровня, что недовольны были даже филлипинские генералы. Когда у Имельды в шкафу нашли три тысячи пар обуви, весь англоговорящий мир говорил об этом с отвращением.

Но уже на следующий день выяснилось, что в Мюнхене никакой операции Водиле делать не будут.

Даже Тед Коппел не смог проявить терпимость. Когда он беседовал с Маркосом в «Вечерней строкой», на закуску он приберег «обувной вопрос». Но Фердинанд только пожал плечами и сказал, что дело выеденного яйца не стоит. «Почему все говорят об обуви? — проворчал он. — Мы все носим обувь».

Около трех часов дня, когда большая часть врачей покидает больницу, оставляя ее на дежурных коллег и младший медицинский персонал, я шатался по служебной автостоянке вокруг роскошного «ягуара» профессора фон Дейна в надежде увидеть его самого и посмотреть, как выглядит Человек, который должен вернуть Водилу к жизни.

В некотором смысле он прав. Сколько стоят новые туфли? Может быть, сто долларов за пару? Пусть даже пятьсот долларов.

Его «ягуар» я уже знал. Неделю назад Таня показала мне машину профессора и заметила:

Ну и что?

Но мы говорим о человеке, который целых 26 лет так управлял Филиппинами, как будто это был его личный собачий питомник. Он использовал шелковые носовые платки как одноразовую дешевку и крал по 10 тысяч стволов красного дерева, всего лишь позвонив для этого по телефону.

— Ничего себе автомобильчик у нашего шефа! Под сотню тысяч марок тянет. Если бы Боженька был справедлив, то мой нейрохирургический казах Вадик Левинсон вообще должен был бы на полумиллионном «роллс-ройсе» по Парижу ездить. А он на мотоцикле по Алма-Ате гоняет...

В те дни в Маниле дилетантам нечего было делать. Даже Боб Арум[51] не смог вести там бизнес. Однажды, много лет назад, после разговора с Имельдой он решил, что государственная концессия на проведение собачьих бегов находится у него в руках. Но когда на следующий день он отправился во дворец для заключения окончательного договора. Имельда встретила его весьма холодно и потребовала такой задаток, что даже Дон Кинг[52] не назвал бы его разумным.

По-моему, этот казах с такой странной фамилией был единственным Человеком, которого Таня Кох вспоминала из своей прошлой жизни. Как я Шуру Плоткина.

Арум впал в депрессию, уехал домой и с тех пор на Филиппины не возвращался. Лицензию на собачьи бега отдали картелю из Сингапура, который некоторое время процветал, но превратился в дым, когда режим Маркоса рухнул.

Не успел я прошляться под машинами и получаса, как к «ягуару» подходят высокий, стройный седой человек лет сорока пяти и какой-то низенький, полный господинчик с огромными усищами. Оба в пальто и с папками.

Тогда многие вложения пошли прахом. Даже умные люди впадали в панику и шли за советом к уличным предсказателям. Биржа металла в Гонконге впала в ступор, а клуб землевладельцев в Лусоне закрылся после того, как разбежалась вся прислуга. Радостно улыбающийся Боб Арум заказал бутылку «Дом Периньон» в свой офис на Парк-авеню.

И я вспоминаю точно, что высокого и стройного я уже пару раз видел у служебного входа, а низенького, полного — никогда.

Такое случается. Сегодня вы правите как бог, завтра — бегаете как собака. Когда Фердинанда забирали из его дворца, он думал, что отправляется в короткую прогулку на самолете на побережье, чтобы посетить свою родную провинцию Илокос-Норте.

Высокий открывает «ягуар», снимает пальто, бросает его на заднее сиденье и туда же кладет кожаную деловую папку. Значит — это профессор фон Дейн. А я и не знал...

Но проснулся он на Гуаме, как заключенный, в окружении конвоя из агентов секретной службы США. Потом его переправили в Гонолулу, где его багаж официально конфисковали.

Низенький, полный, с усищами, открывает стоящий рядом «опель-омега», делает абсолютно то же самое и говорит фон Дейну, продолжая, видимо, давно начатый разговор:

Там были чемоданы, полные драгоценностей, и пачки швейцарских ценных бумаг, и два ящика, в которых лежали только что напечатанные филиппинские песо — такие новые, что даже краска не успела высохнуть, — на сумму в 26 миллионов долларов США.

— У него же райзеферзихирунг! Эта идиотская нищенская медицинская страховка! Все русские покупают для своих сотрудников, едущих за границу, только такие страховки!.. А один день пребывания этого русского бандита в нашей клинике стоит больше тысячи двухсот марок! Не считая вашей операции...

Все это конфисковали — вместе с двумя ящиками денег, принадлежавших генералу Фабиану Веру, попутчику президента и бывшему главнокомандующему филиппинской армии. И вскоре имя генерала исчезло из сводок новостей, приходящих с Гавайских островов.

— Я мог бы отказаться от гонорара за эту операцию... — говорит профессор фон Дейн.

Генерал Вер испарился вместе с двадцатью миллиардами долларов, в незаконном присвоении которых первоначально обвинили Маркоса. Никто не знает, куда делись деньги. Записи пропали, а банковские книги не внушают доверия. Только Имельда знает наверняка, но каждый раз, когда она поднимает телефонную трубку, она слышит щелчок, который говорит ей, что секретная служба прослушивает линию.

— Вы что, один ее собираетесь делать?! — вскипел усатый. — А ваши ассистенты, анестезиологи, операционные сестры, техники — они все тоже откажутся от денег, лишь бы вы смогли прооперировать этого русского?! Я не говорю уже о чудовищной стоимости медикаментов, перевязочного материала, амортизации аппаратуры, стоимости энергии... А последующие расходы? После операции?..

Почему бы и нет? Они оплачивают счета за телефон, а приз в этой игре очень велик. Двадцать миллиардов долларов — это половина внутреннего валового продукта Филлипин в 1984 году.

— Но, черт побери, существует же, кроме примитивных денежных расчетов, в которых мы буквально все утопаем, еще и какая-то этическая норма взаимоотношений — «Врач и Больной»?! — разозлился фон Дейн.

Этого хватит, чтобы купить половину Каулуна или оснастить совершенно новыми советскими МиГ-23 военно-воздушные силы Муамара Каддафи — по официальным данным «Солджер ов форчун» за 1986 год, у него сейчас всего 584 боевых самолета.

— О Боже... — Усатый даже всплеснул руками. — Но если русские не хотят за него платить и требуют немедленно отправить этого гангстера в Петербург — какого черта вы упираетесь?! Они хотят его сами оперировать — Бог им в помощь... Что вам-то?

Если полковник получит современные боевые машины, все мы окажемся в серьезной беде… А если Фердинанд Маркое действительно располагает теми двадцатью миллиардами долларов, которые он предположительно украл в Маниле, пока был президентом, он может купить славненькое ранчо в Триполи и снова зажить по-королевски.

— Мы ликвидировали его ранение брюшной полости, еле-еле привели его к состоянию, когда можно начинать нейрохирургию, а теперь... Это преступно и возмутительно! — рявкнул профессор.

Ливия — большая страна. Здесь много места для богатых изгнанников, которым закрыта дорога домой. В пустыне — миллионы акров земли, где свиньи, вроде Маркоса и Дювалье, могут жить в больших поместьях с золотыми стенами и поддерживать приятельские отношения со своими соседями. Со временем они станут старыми и жирными как кастрированные коты, с толстыми маленькими пальцами и мягкими волосами на загривке… и, может быть, тогда авантюры международного терроризма потеряют для них прежнюю привлекательность.

— Успокойтесь, Фолькмар. Теперь вы уже не несете за него никакой ответственности, — сказал усатый.


^{28 апреля 1986 года}


— Да разве в этом дело! — горько произнес фон Дейн. — Бог мой, Бог мой... Несчастная страна, несчастный народ, несчастный этот русский шофер. Как он все это выдержит? Он же даже слова сказать не может...

Женщина из Киева

Посчитав, что разговор с профессором закончен, усатый толстяк с трудом втиснулся в свой «опель», завел мотор, захлопнул дверь, но с места не тронулся. Плавно опустилось стекло водительской двери, и толстяк негромко и печально сказал фон Дейну:

— А может быть, его именно поэтому и забирают у нас так срочно. Может быть, кому-то там, в России, очень не хочется, чтобы этот шофер после вашей операции стал говорить какие-то слова. Вы об этом подумали?

И толстяк, не попрощавшись, уехал. А через полминуты уехал и профессор фон Дейн.

— У меня появилось ощущение, что американская пресса не очень рада тому, что жертв оказалось так мало. Владимир Б. Ломейко, начальник пресс-службы МИД СССР
Я сознательно не прерывал рассказа о разговоре профессора фон Дейна с усатым толстяком описанием того, что творилось со мной во время этого разговора. Я затаился под чьим-то «чероки», в двух метрах от профессорского «ягуара», и поэтому сумел не пропустить ни слова.

Большую часть времени в новостном бизнесе царит затишье. Отдельные люди попадают в серьезные передряги, но это происходит довольно редко. Когда-то Джек Лондон сражался с волками, а Эд Марроу[53] постоянно работал в кошмарных условиях — во время бомбежек, ракетных обстрелов, среди рева сирен воздушной тревоги, отчего лучшие микрофоны, предоставленные ему Си-би-эс, выходили из строя…

В том, что меня ни за что не возьмут в тот спецсамолет, который прилетит за Водилой, у меня не возникало никаких сомнений. Но на себя мне было уже наплевать. Я твердо знал, что когда-нибудь я все равно доберусь до Петербурга! Тут, как говорил Шура Плоткин, «и к гадалке не ходи».

Сегодня такие сюжеты — экстраординарные события. Ежедневный рацион пехоты скуден. Рев Сэма Дональдсона и нытье Робина Лича нынешним продвинутым ребятам из Северо-восточных штатов или из округа Колумбия режут ухо. Эти парни потратили пять лучших лет своей жизни на изучение журналистики, а следующие десять — будут делать репортажи о деятельности мэрии Сент-Луиса или о финансовой войне между «Сейфуэй» и «Албертсон».

Но что будет с Водилой?! А если он в самолете очнется и станет меня искать — а меня там нет... Он, больной, переломанный и измученный бедняга, где-то летит по воздуху, а я, здоровый и невредимый Котяра, в это время гуляю по Мюнхену! Ничего себе ситуация!

То же самое, что поступить на службу на флот в надежде летать на серебристом самолете, который стартует с палубы авианосца, стоящего больше, чем весь Египт, или, скажем, обстреливать сумасшедших арабских коммунистов в Бейруте и Триполи ракетами «Томагавк» по цене два миллиона долларов за штуку.

Одного Человека, с которым, мы были так необходимы друг другу, я уже потерял. Теперь я теряю Второго...

Это то, чем вы время от времени хотите заниматься, но, как правило, обычно все сводится к тупой и скучной рутине — как в армии, так и в журналистике.

* * *

Я не раз пытался завязать с писаниной, и для этого у меня всегда было достаточно справедливых оснований. Умный парень с хорошими зубами может заработать в Форт-Уорте в качестве жиголо больше, чем получает за свою работу большинство спортивных обозревателей в Далласе или даже редактор национальной информационной службы.

В последнюю ночь Водилы на немецкой земле около него дежурила Таня Кох. Ко второму часу после полуночи больница угомонилась, и Таня, в белых широких полотняных штанах и такой же белой рубахе навыпуск, вышла за мной к служебному входу, катя перед собой маленький столик на колесах. На столике стоял большой никелированный бак с крышкой.

Но некоторые, вроде Пэта Бьюкенена, всегда выбирали не такой проторенный путь — а другую дорогу. Они просто пристраивались к команде-победителю. Патрик в который раз отправился прямо в пасть зверя, взявшись за работу директора отдела общественных связей Белого дома.

— Послушай, Кот, — тихо сказала мне Таня. — Я больше не могу ночью шляться по клинике с авоськой, будто я только что бегала в лавочку. Ты уж, пожалуйста, не обессудь и полезай в стерилизатор, а я тебя прикрою крышечкой. Это мне полицейский подсказал...

В нашем цехе его назначение не осталось незамеченным. Сильные люди не таясь рыдали, а остальные называли это насмешкой, похожей на злобные шутки из «Калигулы».

Я тут же прыгнул в бак, Таня накрыла меня крышкой, и мы поехали.

Мои собственные связи с информационным бизнесом никогда не были такими прибыльными и респектабельными. Скорее, они напоминали хаотичные столкновения бильярдных шаров в стиле Фрэнка Манкевица, который когда-то направлял ход предвыборных кампаний Кеннеди, а теперь работает координатором в «Грей и К°», одном из самых крупных и влиятельных лоббистских объединений в Вашингтоне.

Профессор фон Дейн оказался прав — Водила выглядел гораздо лучше, чем в прошлые дни. Почти сошел чудовищный отек со лба, остался лишь громадный синяк с желтизной по краям. И дышал Водила лучше — ровнее и глубже. И если бы не провода и трубки, которыми он был опутан, казалось, что Водила просто спит глубоким спокойным сном после тяжелого трудового дня. Таня наглухо закрыла дверь и подложила меня Водиле под руку, прошептав:

Фрэнк всегда точно попадает в цель. Мне кажется, что он один из самых умных людей в своем деле. Точно не знаю, правда ли это, так же как не знаю, работает Фрэнк Терпил на ЦРУ, но он — мой старый друг, и когда я не могу понять некоторые странные изгибы в темном лабиринте политики, я звоню Фрэнку Терпилу.

— Черт бы тебя побрал, Кот, какой ты тяжелый!.. Полежи так. Может быть, он хоть тебя почувствует.

В очередной раз я набрал номер учреждения в Джорджтауне на прошлой неделе, когда меня поставило в тупик колоссальное расхождение данных, полученных из разных источников, о числе погибших во время ядерной катастрофы в Советском Союзе — от двух до двух тысяч.

На мгновение мне пригрезилось, что, коснувшись моего загривка, пальцы Водилы слегка шевельнулись. Но потом я понял, что ошибся. Тогда я изо всех сил сам стал вызывать Водилу на связь. Чтобы усилить свой сигнал, я лизал его руку и даже чуточку покусывал концы его пальцев. Реакции — ноль!

— Кто, черт побери, сказал, что в Чернобыле погибли две тысячи человек?

Тогда я перестал суетиться и дергаться, расслабился под теплой, тяжелой, но безжизненной ручищей Водилы, немного передохнул и осторожно, не спеша, начал тихо-тихо вызывать его снова.

— Это сообщение ЮПИ из Киева. Они ссылаются на какую-то женщину.

Я напомнил ему наиболее яркие картинки последних дней — наше первое знакомство, когда на корабле он расшнуровал заднюю стенку своего фургона, увидел меня и сказал: «Здравствуй, Жопа-Новый-Год, приходи на елку!..»

— Какая-то женщина из Киева?

Я вспомнил про веселую, смешливую и очень умелую черненькую Сузи, про десятидолларовую деловитую неумеху Маньку-Диану, про его любимое пиво «Фишер» и даже повторил еще раз историю золотой зажигалки...

— Ну да, она говорила с сотрудником ЮПИ по телефону.

Потом я перешел к воспоминаниям, которые, как мне казалось, тоже достаточно четко запечатлелись в его сознании — таможня в Кильском морском порту, мое явление антинаркотическим собачкам, ганноверскую автозаправку и «татарский бифштекс»...

— Брось, Фрэнк! Мы все знаем эту «какую-то женщину» из Киева.

Я лишь про Алика старался не говорить, чтобы не нервировать Водилу, если тот хоть краем уха слышит меня. И про Лысого не вспоминал. И про Бармена — ни слова.

— Мы все знаем женщину из Киева, и мы все знаем ЮПИ, правда?

А Таня Кох не отрываясь смотрела в маленький телевизор с круглым темным экраном, по которому бежали зеленые волнистые линии, и время от времени отрицательно скорбно покачивала головой.

— Ну, я не уверен, что до конца. Правда ли, что ЮПИ куплено мексиканцами?

Мы даже и не заметили, как за окном уже вовсю рассвело, и пришли в себя лишь тогда, когда кто-то попытался открыть дверь.

— Хм?

Таня быстренько набросила на меня полотенце и впустила, наверное, дежурного врача. Потому что стала разговаривать с ним по-медицински. После чего, я слышал, врач ушел,

— Я слышал, что какой-то мексиканец купил агентство.

— Давай, Кот, прощайся со своим приятелем, — сказала мне Таня. — Я сейчас попытаюсь тебя вынести отсюда. А то потом у меня на это просто времени не будет.

— Да, правильно, так оно и есть на самом деле.

«Водила, миленький!.. — запричитал я без малейшей надежды. — Не бойся, я обязательно найду тебя в Петербурге!.. Я тебя познакомлю с Шурой Плоткиным. Вы просто обязаны держаться друг за друга! Таких, как вы, очень-очень мало, и поодиночке вас могут запросто истребить!.. Господи, Боженька! Сделай Божескую милость, чтобы Водила хоть одно мое словечко услышал...»

— Таким образом, мы имеем дело с мексиканской службой новостей, и она заявляет, что в Киеве погибли две тысячи человек? Единственный источник информации — таинственная женщина, и мы не знаем даже номера ее телефона?

И то ли я в отчаянии себе нафантазировал, то ли что-то действительно сдвинулось с места, но мне вдруг причудилось, что я услышал тихий шелест — «Кыся-а-а...».

— Интересно, что парни из ЦРУ продолжает утверждать, будто они могут сказать нам, когда проклятые русские косят лужайки рядом со своими домами. У них есть такие большие камеры, знаешь? Они могут сказать, какой сорт сигарет курят прохожие на улицах Киева… но они не могут сказать, горит этот чертов город или нет.

Но в этот момент Таня посадила меня в стерилизатор, закрыла крышкой и вместе со столиком выкатила из палаты.

— Ты, должно быть, все проспал, Фрэнк. Я думал, ты-то должен знать, что кроется за сообщением о двух тысячах.

* * *

— А я и вправду знаю. Я только не знаю имя той женщины.

Уже в девять часов утра я сидел на крыше профессорского «ягуара» и с невыразимой тоской смотрел вверх — в чистое синее осеннее небо, куда большой желтый вертолет уносил моего Водилу...

— Ты веришь, что было сообщение, в котором говорилось о двух тысячах жертв? И что это правда?

Я вспомнил, как долго мы плыли из России в Германию, сколько мы еще ехали своими колесами, и несмотря на то, что желтый вертолет был достаточно большим и шумным, в душу мою стали закрадываться тревожные сомнения — а долетит ли он от Мюнхена до Петербурга?..

— Я верю, что кто-то сказал это — ради всего святого — но я не думаю, что это правда. Хотя, может быть, за следующие десять лет погибнет сто тысяч людей.

Рядом со мной стояла заплаканная Таня Кох. И мне, и Тане было так тошно, мы оба-были настроены на такую паршивую Единую Волну, что я плюнул на все свои высокоморальные преграды, собетвеннолапно воздвигнутые перед самим собой, что, не заботясь о последствиях, открытым текстом МЫСЛЕННО спросил Таню:

— Что? Брось, Фрэнк! Давай не будем так небрежно обращаться с сегодняшними фактами. Две тысячи погибших означает две тысячи погибших вчера — а не через десять лет. Я думал, вы умные ребята.

«Он что, на этой желтой штуке так до самой России и полетит?»

— Ладно, скажем так: ЦРУ понравилась эта информация, поэтому они не оспаривают ее.

— Что ты, Кот!.. — автоматически ответила мне Таня, не заметив ничего странного. — На вертолете — только до аэропорта. А там его перенесут в наш русский самолет.

Таня и по сей день говорит про все русское — «наш», «наше», «наши».

— Это выше моего понимания. В последнем сообщении, которое я получил, изображено огромное желто-серое облако, плывущее над Европой и направляющееся в сторону Северного полюса.

«Слава Богу! — сказал я. — А то я уж боялся...»

— Через Скандинавию.

— А потом в Сиэтл и Ванкувер.

Но тут вдруг Таня посмотрела на меня безумными глазами:

— Жители спасаются бегством прямо в ночном белье.

— Эй!.. Эй, послушай, Кот!.. Ты мне действительно что-то сказал, или мне это показалось?!

— И по последнему прогнозу погоды, переданному Си-эн-эн, облако обязательно накроет Сиэтл.

Не отрывая глаз от вертолета, уменьшающегося в небесной синеве, я спокойно ответил:

— Полиция не исключает возможность поджога.

«Нет, Таня, тебе не показалось».

— Конечно. Срочно проверить всех подозреваемых!

И в эту секунду вертолета в небе не стало. Еще слышался отдаленный шум его мотора, а потом и он исчез.

— Это старая история о пожаре, причина которого не обнаружена.

«Тебе не показалось, Таня, — повторил я и посмотрел ей в глаза. — Мне не хотелось бы тебе сейчас что либо объяснять — нет настроения. Найди книгу английского биолога доктора Ричарда Шелдрейса и прочти ее внимательно. Ты все поймешь... Или Конрада Лоренца — „Человек находит друга“».

— Так это все проделки ЮПИ?

— Какое счастье! — воскликнула Таня, но из глаз ее снова полились слезы. — Значит, я нашла в тебе друга? Да, Кот?.. И мы будем с тобой вечерами трепаться о том о сем!.. Ты будешь провожать меня на работу, встречать меня, да?..

— Ну да! Позвони им. Они тебе сами скажут.

«Нет, Танечка, — с грустью, но честно сказал я. — Я должен вернуться домой в Петербург. У меня есть два Человека, которые могут там без меня погибнуть...»

Так и вышло. Я позвонил Энди Талли, ночному редактору ЮПИ в Вашингтоне. Он занял очень неопределенную позицию относительно «женщины из Киева» — первоначального источника информации о двух тысячах погибших на Украине в результате взрыва реактора.

— Я тоже могу здесь погибнуть без тебя, — прошептала Таня.

Когда я спросил о ней, на другом конце телефонной линии повисла длинная пауза.

— Никто ничего не знает, — в конце концов сказал Талли. — Мы не можем ее найти. Она всегда была для нас надежным источником, но сейчас она пропала — исчезла в наступившем там хаосе. Это было неподтвержденное сообщение, — объяснил он. — Оно исходит от разведки Соединенных Штатов. Там сказали, что та женщина была кем-то вроде сестры милосердия, добровольным помощником в госпитале. Она заявила, что видела тысячи трупов. — Спасибо, — сказал я. — Теперь я понимаю.

«Нет. Ты только со мной можешь погибнуть. Вспомни, сколько одиноких женщин так и остались одинокими до глубокой старости лишь потому, что когда-то, спасаясь от одиночества, завели себе Кота или Кошку, на худой конец — маленькую Собачку. Все свое несостоявшееся материнство, всю свою нерастраченную нежность, невостребованную доброту они сконцентрировали на этом маленьком домашнем Животном (кстати, не всегда благодарном и искреннем!) и тем самым погубили себя. В заботе о „Кошечке“ у них проходила вся их жизнь, а иллюзия присутствия „живого существа“ в доме заменяла им нормальное, здоровое общение с Мужиками. Подменяло понятие Настоящей Любви. Любви, от которой Женщины расцветают в любом возрасте, от которой рождаются Дети, по праву требующие всего того, что одинокие женщины так неразумно растрачивают на своих Котов и Кошек... Я же видел, Таня, как на тебя смотрят Мужчины! Да тебе стоит только пальцем шевельнуть... Ты же очень красива и сексуальна. Поверь, мы все трое — те два Мужика, к которым я должен вернуться в Петербург, и я, — мы в этом деле очень хорошо понимаем! И еще одно, Танечка: ты приехала сюда — чтобы остаться. Я — для того, чтобы вернуться. Прощай».


^{5 мая 1986 года}


Меня уже самого подташнивало от бездарной назидательности своего тона, от дурацкого менторства, звучащего в каждой моей фразе, но у меня не было сил выбирать выражения — сердце мое разрывалось от жалости к этой умной и действительно прекрасной бабе, которая своим вниманием могла бы оказать честь любому хорошему мужику — от Водилы до Шуры Плоткина.

Я потерся носом о ее заплаканное лицо, спрыгнул с «ягуара» и пошел через всю больничную автостоянку прямо на улицу.

Еще два года

— Послушай, Кот!.. —жалобно закричала мне вслед Таня. Но я не остановился и даже не оглянулся. Я знал — стоит мне задержаться хоть на полсекунды или слегка повернуть голову в ее сторону, мне будет очень трудно уйти от нее вторично...

* * *

Итак: вот уже полтора месяца я — мюнхенский КБОМЖ.

— Подводя итог, можно сказать, что у него все в порядке, — сказал консультант Белого дома. — У него нет запущенных вопросов, поэтому все его проблемы разрешимы. Из статьи «Newsweek» о Джордже Буше, 31 апреля 1986 года
Как говорится — Кот Без Определенного Места Жительства.

На прошлой неделе Джимми Картер появился на телевидении в шоу Ларри Кинга[54].

Когда-то Шура Плоткин писал статью о наших петербургских бомжах для «Часа пик», мотался по притонам, свалкам, чердакам, подвалам, заброшенным канализационным люкам, пил водку с этими несчастными полуЛюдьми, разговоры с ними разговаривал. А потом, провонявший черт знает чем, приходил домой, ложился в горячую ванну, отмокал и рассказывал мне разные жуткие истории про этих бедных типов, каждый раз приговаривая:

Он рекламировал свою новую книгу и немного порезвился, обсуждая действующих вашингтонских политиков. Дэвид Стокмен[55] уже пустил кровь в воду, и запах стоял такой дразнящий, что невозможно устоять. Джимми был в хорошем настроении — мудрый и непринужденный, — но он определенно хотел поживиться на проблемах, возникших в Белом доме.

О книге беседовали не слишком много. Картер разговаривал с Кингом по телемосту, сидя где-то в Алабаме, на безопасном расстоянии от Вашингтона. Когда он говорил, перед зрителем возникал отчетливый образ снайпера, залегшего в засаде.

— Нет! Это возможно только у нас! Вот на Западе...

Ему жаль президента, сказал Картер. Рейган выглядит глупо и фальшиво, советники его предали, а весь мир обращается с ним, как с чучелом совы, потому что всем известно, что через два года он уйдет.

И дальше шли, как я сейчас понимаю, не очень квалифицированные упражнения на тему: «На Западе этого не может быть — потому что не может быть никогда».

Картер особенно напирал на последний пункт. Ничего личного, сказал он, никакой подрывной политики. Но должен же кто-то сказать, что нынешний президент Соединенных Штатов не пользуется доверием нигде в мире, за исключение Санта-Барбары.

Все мировые лидеры понимают это, объяснил Джимми. Они знают, что Горбачев еще на какое-то время сохранит власть, а Рейган — нет. Поэтому они будут поддерживать с Советами деловые отношения. Они могут ублажать Рейгана, как делали это на саммите в Токио, но на самом деле их внимание будет обращено на Горбачева, потому что они знают, что с ним придется разговаривать еще не раз.

Ах, Шура, Шура... Милый, ироничный, умный, талантливый Шура. Даже он не сумел избежать нашей вечной российской идеализации Запада. Но я не из тех Котов, которые, ущучив Человека на ошибке, начинают кидать в него камни. Отнюдь. Я же понимаю, чем вызваны подобные заблуждения. Среднему россиянину сегодня живется у себя дома так фигово, что автоматически срабатывает некий защитный механизм и Человек начинает думать, будто где-то есть такая «земля обетованная» — называется Запад, где наших российских уродств днем с огнем не сыщешь. Ну просто сплошной парадиз, черт побери!

Отсюда, я думаю, и добрая половина ошибок в той повальной эмиграции, которой теперь славится Россия на весь мир.

Все думают о серьезных политических планах на следующие два года. Самая значительная в мире должность скоро освободится, причем она может освободиться внезапно. Если говорить о том, кому она достанется в таком случае, то первым и единственным в очереди стоит Джордж Буш. Он бесспорный наследник, к тому же у него просто нет выбора.

Сложилось то, что у политиков называется «интересной ситуацией». Сегодняшняя ставка на Буша оборачивается для него оборотной стороной медали.

Так вот, находясь в здравом уме и трезвой памяти, я, Кот Мартын, русский, неженатый, родившийся в Ленинграде, проживающий в Санкт-Петербурге, в настоящее время случайно пребывающий в столице Баварии городе Мюнхене Без Определенного Места Жительства, имеющий относительно постоянную базу в Английском парке под Хинезишетурм (Китайская башня), с полной ответственностью за свои слова свидетельствую: не знаю, где как, а здесь, в Мюнхене, этих самых западных бомжей столько, что, как выражался мой Водила, «хоть жопой ешь»! То есть — «очень много». Дословный перевод с русско-водительского.

После многих лет вынужденного бездействия в качестве вице-президента Буш внезапно вышел из подвала и теперь получает основательную порку каждый раз, когда открывает рот. Люди называют его тупым обывателем. Когда речь заходит о его шансах на победу в выборах, в Вашингтоне открыто смеются. Он похож на механического зайца на собачьих бегах: просто кукла, необходимая, чтобы задать темп. Скоро рядом с ним в очередь станут многие другие претенденты, и преимущество будет не на стороне Буша. Со времен Томаса Джефферсона в президенты был избран только один действующий вице-президент. Это был Мартин Ван Бьюрен в 1836 году, демократ, и выиграл он только благодаря дефолту. Когда-то могущественные виги к тому моменту дошли до того, что не смогли даже выдвинуть своего кандидата.

Увидеть бомжей можно повсюду, особенно ночью, когда они дрыхнут под каким-нибудь навесом прямо на земле, подложив под себя несколько слоев картона от упаковочных коробок. Как правило, рядом стоит недопитая бутылка с вином или пивом, и тут же лежит огромный грязный лохматый Пес, зачастую очень даже породистый. Хотя здесь, в Германии, я заметил, наличие «породы» не обязательно. Впоследствии я наблюдал в баснословно дорогих автомобилях таких «Самосерек», которых у нас в России можно встретить, наверное, только в деревнях Псковской области, куда мы ездили как-то с Шурой на дачу к одному редактору.

Ночью немецкий бомж укрыт с головой лоскутным ватным одеялом или храпит в спальном мешке, а его Псина валяется рядом.

Такая удача Бушу не светит. В 1988 году никто не собирается выходить из состязания. Ставки слишком высоки, и заклинания религиозных проповедников не повлияют на ход событий. В этот раз стартующая группа будет напоминать марафон в Гонолулу — несмотря на то, что большинство претендентов пока еще не вышло из засады и не заявило о своих намерениях.

Потом днем я несколько раз встречал этих Псов и их опухших Хозяев за «работой». Хозяин сидел с бутылкой пива в руке, на его груди висела картонка с разными, наверное, жалостливыми словами, рядом спал его клочкастый Пес, а в пластмассовую мисочку прохожие изредка бросали монетки — на Пса! Бомжу никто ничего не подавал, а вот «бедненькому Песику, несчастной Собачке» хотели помочь многие...

О своих планах пока не говорит даже Пэт Робертсон, хотя, как заметил Картер, каждый раз, когда он появляется в Айове, он собирает огромные толпы. Говоря об этом, Джимми улыбался своей знаменитой улыбкой. Вряд ли Пэт Робертсон победит в 1988 году, как, впрочем, и Джордж Буш. В политике сейчас все очень быстро меняется, и лидеры недолго пользуются доверием. Линдону Ларошу понадобилось всего два месяца, чтобы возникнуть на арене и уйти в небытие. Скорее всего Джордж Буш задержится ненамного дольше.

Поэтому бомж с Собакой — человек состоятельный и уверенный в завтрашнем дне, а бомж без Собаки — деградант и люмпен, как выражается Шура Плоткин.

По расчетам аналитиков нефтяных компаний, Буша ждет крах в июне, когда цены на бензин поднимутся на 15 центов за галлон по сравнению с майскими, и сердца людей переполнятся ненавистью.

Вечерами бомжи со своими Псами-добытчиками, как правило, кучковались в трех местах Мюнхена — в конце Леопольдштрассе на Мюнхенерфрайхайт, у Зендлингертор на Герцог-Вильгельмштрассе и, конечно же, у Хауптбанхофа — у Главного железнодорожного вокзала! То есть в местах, густопосещаемых туристами и разным приезжим людом.

Любому лидеру неприятно получить славу «человека, который отобрал дешевый бензин у американцев», но Буш продолжает усердно работать в этом направлении.

В этих трех местах бомжи собираются чуть ли не со всего города, и пока их Собаки мирно спят вповалку, бомжи дуют винище, накачиваются пивом, выясняют отношения, ссорятся, дерутся и любят друг друга: Мужчины — Женщин, Женщины — Женщин, Мужчины — Мужчин...

Избиратели могут перенести почти все, за исключением внезапного и необъяснимого прыжка цены на бензин на 15 центов за галлон в то время, когда нефтяной рынок во всем мире перенасыщен.

Короче, такая Человеческая помойка, что я в поисках пристанища для самого себя выбрал все-таки Английский парк, куда бомжи почему-то не заходили.

В год, когда американцы боятся путешествовать где-либо в мире, за исключением собственной страны, это политически неприемлемо. Выбирая между угрозой терроризма и дешевым бензином, многие рассудили, что лучше ехать в Ванкувер или даже Сент-Луис, чем лететь в Каир или Грецию, рискуя быть выкинутым из самолета «Трансуорлд эр лайнз» на высоте тридцати тысяч футов над Средиземным морем.

Рассказом о баварских бомжах я вовсе не хочу обидеть прекрасный город Мюнхен! И в подтверждение моих симпатий к городу, заполненному таким количеством колбас и сосисок, которое не может пригрезиться даже Рэю Брэдбери — любимому фантасту Шуры Плоткина, — так же ответственно заявляю, что бродячих, бездомных, бесхозных Кошек, Котов и Собак здесь нет и в помине! А это — достижение цивилизации, достойное всяческого уважения.

Это унизительный, но не такой уж плохой выбор — при старых ценах. Ходили слухи, что если на рынок будут продолжать выбрасывать дешевую арабскую нефть, к середине лета цена может упасть ниже 50 центов за галлон.

Заблудших — видел, сочувствовал, но помочь ничем не мог. Ибо пока еще плоховато знаю город, и название улицы, сообщаемое растерянным немецким Котом или потерявшейся Кощкой, мне ничего не говорило. Сами же они, в общей своей массе, не имеют понятия, где находится их дом, даже тогда, когда они всего лишь перешли на другую сторону улицы. Полагаю, что это в них чисто национальное. Уж больно часто я сталкивался с подобным явлением.

Тогда Джордж Буш попытался протаранить лбом стену — по просьбе своих друзей из Хьюстона. Ему, конечно, не хотелось этим заниматься, но его вынудили политические соображения. Ночным рейсом он прилетел в Джидду. Там он попытался склонить короля Саудовской Аравии Фатха присоединиться к афере, которая, как было сказано, призвана «стабилизировать цены на нефть», то есть предотвратить их дальнейшее падение.

Заблудившихся Кошек зачастую удавалось трахнуть. В этом деле они достаточно раскованны, но тоскливы. Почти всегда неясно — получает она физическое удовольствие или всего лишь моральное от добротного исполнения своих дамских обязанностей.

Первого апреля цена нефти упала до 9,70 доллара за баррель, и на этом шутки кончились. Техас оказался на грани банкротства, у серьезных людей возникли большие проблемы. Зачем тогда все это время они продвигали Буша в Вашингтоне?

С Котами же говорить было практически не о чем. Мои предложения вместе перекусить (причем я ориентировался только на свои запасы!) вызывали в них довольно кислую реакцию. Во-первых, местные Коты воспитаны на Кошачьих консервах типа «Ваша Киска купила бы „Вискас“!». У нас теперь пол-России этим дерьмом завалено. Поэтому они вежливо воротили нос от куска нормального мяса, отменной косточки или грудинки, или шматка курицы, которые я чуть ли не ежедневно стяжал в «Биргартене» — такой пивной ресторан около моей Хинезишетурм, где прописался старым ленинградским способом. Притащил им дохлую крысу, которую, к сожалению, пришлось ловить самому, и был обласкан и накормлен.

Но Буш, как настоящий боец, не подвел тех, кто на него поставил. К тому времени, когда он вернулся из Джидды, цены на нефть резко подскочили. А в четверг цена поднялась еще на 53 цента. Президент корпорации «Мобил» сказал, что скоро стоимость одного барреля стабилизируется на уровне 20 долларов, «если в этом году ОПЕК, в конце концов, согласится на новую политику добычи».

Дня три я им таскал одну и ту же крысу, каждый раз выдавая ее за «свежака», но в конце концов она протухла и завоняла так, что я сам не мог к ней близко подойти! Пришлось отлавливать другую...

Король Фатх пожал плечами. Он дал Джорджу уехать из страны, а потом назвал его тупой скотиной. Когда Буш вернулся в Белый дом, его личная судьба представлялась довольно печальной. Техас он спас, а себя нет. При росте цены бензина на 15 центов за галлон Буш обречен на судьбу Старого Моряка[56].

И пока не наступили холода и «Биргартен» работал во всю ивановскую, я был сыт и мои запасы позволяли мне пригласить на ужин хоть пять заблудившихся Котов. Но, повторяю, они ничего моего есть не хотели. Первую причину я уже называл, а вторая, как я сообразил позже, заключалась в том, что, приняв мое приглашение, местный Кот считал себя обязанным сделать мне ответное приглашение. А ему этого страсть как не хотелось! Он бы и рад был поболтать с иностранным Котом (это я-то — иностранец!..), похвастать своей квартирой, обстановкой, «песочницей», куда он гадит, и все его испражнения под воздействием передовой германской химической технологии мгновенно превращаются в бело-серые, ничем не пахнущие, каменные комочки...

У него на шее висит альбатрос, и лучше бы ему сойти с дистанции. Другие придут и продолжат бег, пока он будет умирать в тумане, как Джордж Ромни. Мы будем маршировать по костям, заявил Ромни, а потом — исчез как призрак.

— Как?! У вас в России этого нет?! — пугался такой Кот, когда я, не веря, что это возможно, просил медленно повторить мне про комочки еще раз. — Как же вы живете без этого?!


^{12 мая 1986 года}


Но приглашать к себе не торопился. Ибо такой прием требовал расходов.

Мои вопросы— не знает ли уважаемый местный Кот кого-нибудь, кто в ближайшее время едет в Россию? Или, может быть, Хозяин уважаемого Кота как-то связан с Людьми, ездящими в Россию — сейчас это очень взаиморазвито, — я мог бы с таким же успехом задавать своей деревянной Хинезишетурм, под которой нашел себе приют и крышу.

Ни хрена эти Коты не знали, ничем не интересовались, никаких Контактов со своими Людьми не имели, считая, что главное предназначение Людей, — кормить и холить своего Кота, возить его в отпуск в Италию, Испанию и на Канарские острова и работать не покладая рук для того, чтобы Коту было мягко спать и сладко есть это свое консервированное дерьмо с витаминами...

Все они утонули

* * *

Встречались мне и наши Коты и Кошки. Из случайных знакомств с ними и ни к чему не обязывающей болтовни я разделил их на три категории.

Новости последней недели были невеселыми. Темп событий был высоким, характер жестоким, и не было в них ничего смешного. Заголовки кричали о безумии, ошибках и предательстве… Везде стояла гнилая погода, за исключением Лонг-Айленда, где местные члены «комитета бдительности» убили белого кита. Когда мертвого кита прибило к берегу, у него в голове зияла дыра от пули как минимум 22 калибра. Бойню устроили без видимых причин.

В первую категорию, которой я безумно позавидовал, входила Кошка одного нашего российского вице консула — веселая, деловая и неглупая москвичка Нюся, которая про Мюнхен знала все: где можно пожрать на халяву, как пройти в нужное место кратчайшим путем через служебные двери и проходные дворы, какому Коту имеет смысл ДАТЬ, а какому и нет.

Смерть белого кита сразу стала предметом федерального расследования — наряду с делами Майкла Дивера, Джеки Прессер и Курта Вальдхайма[57].

Но вот тут всплывал один-единственный, но весьма существенный недостаток этой Нюси. Знать — она знала, но удержаться и не ДАТЬ кому угодно она была не в силах! Тем не менее, а может быть, и поэтому с ней было необременительно, легко и спокойно.

Неожиданно налетевший буран убил девять человек на горе Худ в Орегоне, а сельские террористы-отморозки обстреляли начальную школу в деревушке Кокевиль в Вайоминге… В Нью-Йорке умер Тедди Уайт, в Лас-Вегасе собрались «тимстеры»[58], Рональд Рейган вышел из договора ОСВ-II с Россией, а генеральный прокурор Эд Миз объявил войну сексу и насилию.

Вторым был Кот (имя вылетело из головы), про которого Нюся сказала, что он принадлежит Человеку, являющемуся «правой рукой» Генерального консула. В какой-то момент мне показалось, что эти два знакомства для меня — прямой путь в Петербург к Шуре и Водиле. И я закатил им приемчик, как говорит Шура Плоткин, «под большое декольте». Во всяком случае, пока я трахал Нюсю, она обещала мне безграничную помощь и покровительство своего Хозяина,

Это была одна из тех недель, когда кажется, что все кругом идет не так, как надо. Космическая программа Соединенных Штатов сдохла, после того как у НАСА начались серьезные проблемы, команданте Зеро[59] закончил войну в Никарагуа и приступил к работе в Красном Кресте, две торговые палаты в Техасе были закрыты из-за обвинения в содомии и каннибализме, а Ричард Никсон оказался на первой странице «Newsweek».

Кот же «правой руки» Генерального консула оказался довольно мерзким типом, хотя и выглядел крайне авантажно — красивый, ухоженный, с признаками породы и какого-то странного, специфического воспитания. Он все время делал вид, что ему известно что-то такое, чего другим знать не положено. Ко всему прочему, он постоянно взывал к честности, честности и честности, хотя Нюся клятвенно уверяла меня, что большего ворюги, чем этот Кот, не знали ни Германия, ни Россия!

Пока в мире происходили эти события, мой друг Скиннер приехал в Колорадо, чтобы заняться тем, что он называет «продолжительным отдыхом и основательной рыбалкой».

Однажды, когда он уж слишком настойчиво призывал меня к честности и расспрашивал о том, как я здесь оказался, а всем своим видом давал понять, что не верит ни одному моему слову, я разозлился и начистил ему его холеное рыло.

Больше он не приходил. Но к сожалению, перестала приходить и веселая вице-консульская Нюся. Видимо, эта сволочь Кот капнул на нее кому надо, и Нюсю перестали выпускать из дому.

За последние шесть-восемь недель он побывал в Триполи, Тунисе и Каире, и увиденное привело его в состояние глубокой печали. «Арабы не похожи на нас, — сказал Скиннер. — Они просто дьяволы».

А. позавидовал я им только потому, что и этот Кот-дипломат, и эта вице-Нюся совершенно точно знали, что пройдет какое-то определенное время и они обязательно вернутся в Россию. Чего в отличие от меня дико боялись и не хотели!..

Неделю он жил в нашей комнате для гостей. Каждое утро, взяв духовое ружье и зеленый пластиковый сачок, Скиннер шел ловить рыбу. Он крался по берегу ручья от одного омута к другому, и когда видел большую форель, палил в нее из ружья, а потом подцеплял сачком, пока рыба не оправилась от потрясения. В удачное утро он приносил пять-шесть больших форелей, и мы ели их на завтрак. Проблемы с рыбьими костями возникали редко, потому что от выстрела кости обычно превращались в кашу. Мы ели рыбу, как яйца, с черным перцем и мексиканским соусом. Но такой способ ловли нервировал соседей, так что когда Скиннер уехал, мы вздохнули с облегчением.

Ко второй категории я отнес Котов-эмигрантов из Киева. Их было великое множество. Они прибыли сюда под флагом «Киев и Мюнхен — города-побратимы!».

Он отправился в Мичиган, на Второй мировой конгресс по крупным озерам, который начался в прошлое воскресенье в Лансинге. Большинство увлечений Скиннера связано с оружием, властью и политикой. Однако есть исключение — Скиннер серьезно интересуется проблемами защиты окружающей среды, кислотными дождями и токсическим загрязнением источников чистой воды.

Кому пришло в голову когда-то «побратать» Мюнхен и Киев — ума не приложу. Все равно что насильно женить меня на овце и ждать от меня и супруги ежегодного приплода котоягнят. Бред какой-то! Рассказать Шуре — обхохочется.

«Мы все находимся в рабской зависимости от воды, — говорит он. — Это последняя чистая вещь на Земле».

Тем не менее все киевские евреи, а также украинцы и русские, загодя прикупившие липовые еврейские документы и пожелавшие сначала послать Советскую власть, а потом и «ридну Украину» ко всем чертям, оказались в Мюнхене по так называемой еврейской линии.

Одна из его самых больших забот (почти навязчивая идея) — постоянно возрастающий подъем уровня Большого Соленого озера в Юте, которое сейчас является самым быстро растущим водоемом в мире.

Обо всем этом я узнал от единственного пристойного и интеллигентного Кота-киевлянина, принадлежащего одному симпатяге инженеру по автомобилям. В Мюнхене инженер спокойненько работал обычным автомехаником, а вечерами вел со своим Котом разные беседы.

К 2000 году Юта окажется под водой, говорит Скиннер. Озеро удваивает свой объем и глубину каждые четыре года, несмотря на все попытки людей остановить этот процесс.

Никогда не сталкиваясь с книгой доктора Шелдрейса, они оба своим умом дошли до Телепатического Контакта. Не в полной мере, но достаточной для доброй, поверхностной трепотни, они овладели этим искусством и пребывали теперь в тихих радостях и заботах друг о друге.

Если верить Новой Энциклопедии, в 1975 году Большое Соленое озеро представляло собой «мелкий соленый водоем площадью в 1000 квадратных миль и средней глубиной в 13 футов, или 4 метра».

Этот же Кот говорил мне, что под Мюнхеном, километрах в сорока, живет еще одна чрезвычайно милая пара киевских художников — муж и жена. Они как-то приезжали к этому инженеру чинить свой автомобиль и познакомились. Ни Кота, ни Кошки у них, кажется, нет. Поэтому сведения о них крайне скудны. О них даже не сплетничают. А для киевско-мюнхенского круга это явление поразительное и из ряда вон выходящее.

Через десять лет глубина составляет уже 24 фута и продолжает увеличиваться. Вода уже причинила ущерб на 175 миллионов долларов: пострадали фермы, автострады и железные дороги.

Все же остальные, с кем меня сводила судьба, были на редкость одинаковы в своем наступательном провинциализме, необязательности, всезнайстве и постоянных потугах сообщать всему миру— кем они были раньше, до приезда в Мюнхен.

Процент вранья в этих рассказах был удручающе высок, и если Кот заявлял, что в Киеве у него была четырехкомнатная квартира с потолками в три шестьдесят, а ЕГО Нёма или Петя, или Жорик, или Арон был «Главным инженером», «Ведущим конструктором», «Главным врачом Четвертого управления» или «Выдающимся музыковедом» — это в лучшем случае означало, что все они имели в Киеве аж двухкомнатную в блочном доме с потолками в два сорок пять!