Уильям Сароян

Видение

«Kyrie eleison» [1], – сказал священник. «Kyrie eleison», – ответил служка. «Kyrie eleison», – повторил священник. «Christe eleison» [2], – сказал служка. «Christe eleison», – отозвался священник. «Christe eleison», – вторил служка.

* * *

– Et cum spiritu tuo [3], – сказал служка. Затем он взял молитвенник и преклонил колена перед алтарем.

Священник произнес:

– Dominus vobiscum [4].

– Et cum spiritu tuo, – откликнулся служка.

Служке было восемнадцать лет, а священнику – шестьдесят. Он был приземист, склонен к тучности и равнодушию. Он служил литургию так, словно у него не было особой веры в то, что он делает, юноша же прислуживал ему смиренно и страстно: подавал священнику вино и воду, готовил чашу и полотенце, убирал чашу с полотенцем, после того как священник омыл и вытер руки, становился на колени, почтительно, но вдохновенно произносил латинские слова, которые выучил наизусть, но не понимал. Молодой человек чувствовал, что произносит слова, исполненные значения и, несомненно, возвышенные.

– Et cum spiritu tuo, – восклицал он с юношеским благоговением, а священник мрачно думал: «Этот мальчишка мычит, как телок, а не поет».

Звали юношу Джеймс Джордано. Он был новым служкой при церкви Святой Анны. Родом он был откуда-то с Северного побережья и казался серьезным больше обычного. Священник собирался как-нибудь в скором времени побеседовать с ним и узнать, почему он такой серьезный. Некоторые мальчики ирландцы, которые прислуживали священнику, делали это ничуть не хуже Джеймса Джордано, и все же с ними было веселее. Они заставляли его чувствовать живость и озорство жизни. Даже когда забывали свои слова, произносили их неправильно или невпопад, он не сетовал, напротив, улыбался про себя, сохраняя при этом самое что ни на есть благочестивое выражение на лице.

Вечером юноша прибежал, запыхавшись, в церковь и отыскал священника.

– Святой отец, – сказал он. – Мне нужно поговорить с вами. Я хочу не исповедаться, поскольку не совершал грехов с последней исповеди, а просто поговорить с кем-нибудь.

Священник вышел с ним из церкви. Был ясный зимний вечер.

– А я хочу поговорить с тобой, – сказал священник. – Давай прогуляемся немного.

Они спустились по Девятнадцатой авеню к парку.

– Тебя что-то тяготит? – спросил священник.

– Да, святой отец, – ответил юноша.

– И что же это, сын мой?

– Святой отец, мне являются видения.

– Видения? – воскликнул священник. – Какие видения?

И подумал: «Теперь я начинаю понимать. Знаю я этих юношей. День и ночь у них на уме одно и то же, а те, что посерьезнее, еще хуже остальных». И он представил молодого человека, дни и ночи напролет мечтающего под воздействием инстинктов о роскошном, пышном женском теле. Что ж, он негромко побеседует с юношей. Скажет ему: «Найди себе добрую подругу. Господь создал тебя, чтобы ты разделил свою жизнь с какой-нибудь девушкой. В любви нету зла».

И вместо того, чтобы пожалеть юношу, священник скорее был склонен завидовать ему. «В каком еще образе жизни больше святости, как не в бесхитростном и невинном? – думал он. – В неведении и незнании они достигают благочестия».

Священник со служкой вошли в парк. Высокие эвкалипты отбрасывали густые тени и тишина успокаивающе действовала на священника. Хорошо было идти рядом с юношей, который вскоре вкусит жизнь во всей ее полноте.

– Скажи, что ты видишь, – попросил священник.

– Святой отец, – сказал мальчик. – Я вижу конец света. Вот уже которую неделю я вижу конец света. Я не боюсь, но хочу поговорить с вами.

Это признание раздосадовало священника. Он был человек не очень набожный, и ему не верилось, что какой-то невежественный юноша, итальянец, мог узреть столь ужасное и величественное видение.

– И что там происходит? – спросил он.

– Святой отец, – ответил юноша, – всему наступает конец. Горят и рушатся города. Гибнут люди.

«Какая чепуха», – подумал священник.

– Я решил, мне следует вам рассказать, – продолжал юноша.

– Это оттого, что ты слишком молод. Не нужно ничего бояться.

– Святой отец, – вновь заговорил юноша. Он был крайне встревожен. – Святой отец, я не за себя боюсь. Я готов умереть. Я боюсь за остальных, которые не готовы. Их – целый свет. Они не догадываются. Я думал, мне следует рассказать вам. Я все время вижу конец света. Стоит мне закрыть глаза перед сном, и я вижу, как все рушится, а когда открываю глаза, вижу, как люди умирают. Я думал, мне нужно рассказать кому-нибудь.

Священник взял мальчика за плечо.

– Это ничего, – вымолвил он.

– Ничего? – спросил юноша.

– Ничего страшного, – попытался успокоить его священник.

Мальчик не понял.

– Святой отец, – продолжил юноша. – Я вижу, как гибнут люди. Я думал, кто-то же должен им все открыть.

– Сколько тебе лет? – спросил священник.

– Восемнадцать, святой отец.

– Работаешь?

– Да, святой отец, официантом на Бродвее в «Fior d\'Italia».

– Постигла ли вашу семью в последнее время утрата?

– Утрата, святой отец?

– Скончался ли кто-нибудь из твоих близких? Мать или отец, сестра или брат?

– Нет, святой отец. Они все живы.

– У тебя есть девушка?

– Девушка, святой отец?

– Ты влюблен в кого-нибудь?

– Нет, святой отец.

«Так я и знал», – подумал священник.

Он считал, что докопался до истинной причины, и был вполне доволен собой.

– Ничего страшного, – сказал он. – В церкви много хорошеньких девушек.

– Как мне быть, святой отец?

– Найди пригожую девушку, – посоветовал ему священник.

– Святой отец, вы хотите, чтобы я нашел девушку и все ей рассказал о своем видении? Вы считаете, что я должен открыться всего лишь одному человеку? Чтобы она была готова к этому? И никому другому?

«Господи Боже», – подумал священник.

– Почему ты считаешь, что всем нужно знать об этом видении? – спросил он.

– Я вижу, как гибнет мир, святой отец. Вижу, как все умирают.

– Все живущие когда-нибудь покинут смертную плоть, – сказал священник.

– Но эта смерть не похожа на ту, святой отец, – возразил юноша. – Люди ходят по земле как ни в чем не бывало, а в них уже засела смерть. Я не могу объяснить, святой отец. Я вижу, как они все время умирают, и они умрут.

«Что за чушь, – думал священник. – Ну что ему скажешь?»

– Ох, – вздохнул он.

– Как мне быть? – спросил юноша. Священнику самому хотелось бы знать, как ему быть. Служка, вероятно, говорил искренне. Он, несомненно, видел конец света и гибель всего живого. Он не замышлял ничего подлого и низкого. Это был не розыгрыш.

Священник задумался, а как бы поступил он, если бы ему было восемнадцать и он пребывал бы в полном неведении, если бы он был глубоко верующим и ему являлись бы видения о конце света и погибели людей? Он бы попал, мягко выражаясь, в весьма неловкое, положение.

– Тут ничего не поделаешь, – сказал он. – Нужно быть терпеливым и думаю, тебе лучше найти девушку, добрую католичку.

Они молча вышли из парка. Священник был не очень доволен собой, ибо понимал, что видения юноши – дело нешуточное, а если говорить начистоту, совершенно потрясающее. Но, Боже праведный, как ему с этим быть? Как с этим вообще быть?

Стивен Кинг

На улице юноша повторил:

Низкие люди в жёлтых плащах

– Я думал, мне следует вам рассказать, святой отец.

– Ты правильно сделал, что поделился со мной своим видением.

1. Мальчик и его мать. День рождения Бобби. Новый жилец. О времени и незнакомых людях

– Я буду терпелив.

Отец Бобби Гарфилда был одним из тех ребят, которые начинают терять волосы на третьем десятке, а к сорока пяти годам сияют лысиной во всю голову. Этой крайности Рэндолл избежал, умерев от инфаркта в тридцать шесть. Он был агентом по продаже недвижимости и испустил дух на полу чьей-то чужой кухни. Потенциальный покупатель пытался в гостиной вызвать «скорую» по невключенному телефону, когда папа Бобби скончался. Бобби тогда было три года. Он смутно помнил мужчину, который щекотал его, а потом чмокал в щеки и в лоб. Он не сомневался, что это был его папа. «ОСТАВИЛ В ПЕЧАЛИ» — гласила могильная плита Рэндолла Гарфилда, но его мама вовсе не казалась печальной, а что до самого Бобби — какая может быть печаль, если ты его совсем не помнишь?

– Правильно, – одобрил его решение священник.

Через восемь лет после смерти отца Бобби без памяти влюбился в двадцатишестидюймовый «швинн» в витрине «Харвич вестерн авто». Он по-всякому намекал матери на «швинн» и в конце концов даже показал ей его, когда они шли домой из кино (крутили «Тьму на верхней лестничной площадке»; Бобби ничего не понял, но ему все равно понравилось — особенно то место, когда Дороти Макгайр хлопнулась в кресло и выставила напоказ свои длинные ноги). Поравнявшись с магазином, Бобби небрежно высказал мнение, что велик в окне, конечно, будет замечательным подарком ко дню рождения какому-нибудь счастливчику одиннадцати лет.

– Я найду девушку, добрую католичку, святой отец.

— И не мечтай, — сказала она. — На велосипед к твоему рождению у меня денег нет. Твой отец, знаешь ли, не оставил нас купаться в деньгах.

Хотя Рэндолл упокоился в могиле тогда, когда президентом был еще Трумэн, а теперь и Эйзенхауэр завершил свой восьмилетний круиз, «твой отец не оставил нас купаться в деньгах», чаще всего отвечала его мать, когда Бобби намекал на что-нибудь, что могло обойтись больше чем в один доллар. Обычно эта фраза сопровождалась взглядом, полным упрека, будто ее муж сбежал, а не умер.

– Думаю, это будет правильно, – сказал священник.

На день рождения он велика не получит, угрюмо размышлял Бобби, пока они шли домой, и удовольствие от непонятного путаного фильма, который они видели, совсем угасло. Он не стал спорить с матерью, не стал упрашивать ее — это только вызвала бы контратаку, а когда Лиз Гарфилд контратаковала, она пленных не брала, — но он думал и думал о недоступном велике… и недоступном отце. Порой он почти ненавидел отца. Иногда от ненависти его удерживало только ощущение — ни на чем не основанное, но очень сильное, — что именно этого хочет от него мать. Когда они дошли до парка и пошли вдоль него — еще два квартала, и они свернут влево на Броуд-стрит, где они жили, — он подавил обычные опасения и задал вопрос о Рэндолле Гарфилде:

– Спокойной ночи, святой отец.

— Мам, он что-нибудь оставил? Хоть что-нибудь? Недели полторы назад он прочел детективную книжку с Нэнси Дру, в которой наследство бедного мальчика было спрятано за старыми часами в заброшенном доме. Бобби всерьез не думал, что его отец где-то запрятал золотые монеты или редкие марки, но если было хоть что-то, они могли бы продать это в Бриджпорте. Например, в лавке закладчика. Бобби не слишком ясно представлял себе, что и как закладывают, но он знал, как узнать такую лавку — над дверью висят три золотых шара. И, конечно, закладчики там будут рады им помочь. Правда, это только детская сказочка, но у Кэрол Гербер, дальше по улице, целый набор кукол, которые ее отец, военный моряк, присылает ей из-за моря. Так если отцы дарят что-то, а они дарят, так почему бы им и не оставлять что-то? Это же ясно!

Когда Бобби задал свой вопрос, они проходили под фонарем (цепочка их тянется вдоль ограды парка), Бобби увидел, как задвигались губы его матери: они всегда так двигались, если он набирался смелости и спрашивал про своего покойного отца.

– Спокойной ночи.

Глядя на них, он вспоминал ее кошелечек: потянешь за шнурок — и отверстие сузится, почти спрячется в складках.

Вот и все. Чем дальше уходил священник, тем больше он мучился от досады и злости на самого себя, но пуще всего его терзала ревность. Кто он такой, этот восемнадцатилетний юнец, что ему являются видения? Просто возмутительно!

— Я скажу тебе, что он оставил, — пообещала она, когда они пошли вверх по Броуд-стрит, взбиравшейся на холм, Бобби пожалел, что спросил, но, конечно, было уже поздно. Если ее завести, так не остановишь — в этом все дело.

— Он оставил страховой полис, который уже год как был аннулирован. А я ничего даже не знала, пока он не умер, и все, включая гробовщика, потребовали своей доли того, чего у меня не было. Еще он оставил пачку неоплаченных счетов, с которыми я теперь уже почти разделалась — люди входили в мое положение, а мистер Бидермен особенно, что так, то так.

Все это вместе было старой песней и таким же занудным, как и злобным, но вот тут Бобби услышал что-то новенькое.

— Твой отец, — сказала она, когда они подходили к дому на полпути вверх по Броуд-стрит-Хилл, где была их квартира, — на любой неполный стрет клевал.

— Мам, а что такое неполный стрет?

— Не важно. Но одно я тебе скажу, Бобби-бой: смотри, если я узнаю, что ты в карты на деньги играешь! Я этим на всю жизнь по горло сыта.

Бобби хотелось расспросить поподробнее, но благоразумие одержало верх, новый вопрос почти наверное вызвал бы водопад новых слов. Тут он подумал, что кино, которое было про несчастных мужей и жен, могло ее расстроить по причинам, которые ему, всего лишь мальчишке, были непонятны. А про неполный стрет он спросит в понедельник в школе у Джона Салливана, своего лучшего друга. Бобби казалось, что это покер, но уверен он не был.

— В Бриджпорте есть такие места, где мужчины теряют деньги, — сказала она, когда они совсем подошли к дому, где жили, — Туда ходят дураки-мужчины. Дураки-мужчины напакостят, а всем женщинам в мире приходится потом убирать за ними. Ну, что же…

Бобби знал, что последует дальше: это было любимое присловие его матери.

— Жизнь несправедлива, — сказала Лиз Гарфилд, доставая ключ и готовясь отпереть дверь дома номер 149 по Броуд-стрит в городке Харвиче, штат Коннектикут. Был апрель 1960 года, вечер дышал весенними ароматами, а рядом с ней стоял худенький мальчик с рисковыми рыжими волосами своего покойного отца. Она никогда не прикасалась к его волосам, а в редких случаях, когда ей хотелось его приласкать, она обычно прикасалась к его плечу или щеке.

— Жизнь несправедлива, — повторила она, открыла дверь, и они вошли.

* * *

Правда, что с его матерью обходились не как с принцессой, и, бесспорно, нехорошо, что ее муж испустил дух на линолеуме пола в пустом доме в возрасте тридцати шести лет, но порой Бобби думал, что могло быть и хуже. Например, не один ребенок, а двое детей. Или трое. Черт! Даже четверо.