Человек прошел дальше, туда, где расположились торговцы обувью, и вроде бы стал прицениваться к стоптанным сапогам. Но Ника не успокаивалась.

– Больше не будем торговать. Вдруг это шпион с Красной линии?

– Шпион? – с изумлением переспросила Муся.

– Ну, это такие типы, которые все высматривают и вынюхивают, а потом начальству сообщают. Если меня поймают и на Красную линию вернут, мне не поздоровится.

И, поглядев на изумленное лицо девчонки, пожала плечами:

ДАДЛИ. Ну да. Дадли Боствик. Именно так он себя и назвал. Он просил передать, чтобы вы не ждали его.

– Ты что, не знала, что в пределах кольца на любой людной станции шпионов полным-полно – наших, ганзейских, даже из Рейха? Да откуда тебе, ты-то им без надобности. Ладно, давай пожрать что-нибудь купим, одежду тебе какую-никакую. Заслужили.

ЛОРЕН. Хорошо. (Собирается уходить, оборачивает­ся.) А вы уверены, что вы не Дадли Боствик?

Остановившись возле торговца едой, Ника некоторое время приглядывалась к свиному шашлыку. Но потом все же купила себе и Мусе жареные крысиные тушки – они были дешевле. Обгладывая хрупкие косточки, напарницы прислушивались к разговорам вокруг.

ДАДЛИ. Кто? Я? (Величественно.) Меня зовут Роджер Тенефранкиа. Я канадский француз. А этого беднягу я видел первый раз в жизни.

– Я свинину не ем, – мрачно говорил бородатый мужик своему собеседнику. – Я тут слышал, что свинари на Соколе своим свиньям покойников скармливают. С тех пор меня от свинины с души воротит.

ЛОРЕН. Сдается мне, что ваш голос похож на тот, который я слышала по телефону.

– Если ВДНХ не устоит, то и мы долго не продержимся, – пронзительно убеждал худой мужик тетку в ватнике и трениках. – Попрут черные в метро, всех сметут. Если только туннели взорвать – тогда, может, кто и уцелеет.

ДАДЛИ. Совпадение. Случайность. Злой каприз судь­бы. Выбросьте из головы эту мысль. Уже десять минут, как этот несчастный калека куда-то уковылял.

– Сначала никто понять не мог – откуда они берутся? Прикинь, огромные ящеры с жабрами на шее. Но когда такая тварь Антоху схарчила, стали уже искать их логово.

– И как, нашли?

ЛОРЕН. Он сказал, что собирается покончить с собой. Я только хотела оказать ему помощь. (Ухо­дит.)

– Нашли. Они, паразиты, оказывается, икру мечут. Как лягухи раньше. А тут ведь поблизости Екатерининский парк, и там пруд есть. Вот весной как-то проходил мимо Кривой, смотрит – у берегов вроде студень какой-то колышется. Пригляделся – мать честная. Это не студень. Это икра. Каждая икринка – с яблоко величиной. И в некоторых уже шевелятся зародыши – противные такие, с крохотными лапками и огромными пастями. Он и думает – ни хрена себе головастики.

ДАДЛИ. Оказать помощь. Чем это она может ока­зать помощь? (Бежит к телефону.) Ах, Элси! Милая Элси! Все кончено! Клянусь богом, я никогда больше не изменю тебе! (Листает записную книжку.) Почему это я всегда забываю ее номер? Сто раз на этой неделе я пытался созвониться с ней — и все забываю номер. Она не подойдет к телефону, но я все-таки звоню и буду звонить. Ее нет дома. Вышла. На работе. Не тот номер. Все не так, как надо. Я не могу заснуть. (С вызовом.) И все-таки она когда-нибудь подойдет к телефону. Если преданная любовь чего-нибудь стоит, она подойдет. Ага, Сансет, семьдесят три — сорок девять. (Набирает но­мер.)

Джо продолжает рассматривать игрушки. Среди них одна боль­шая заводная игрушка, несколько дудочек и маленькая шарманка. Джо трубит в дудки ловко и быстро, словно это занятие ему хорошо знакомо.

– И как же он?

Том и Китти прекращают танцевать. Том не отрывает от нее глаз.

– А никак. Дальше пошел. Что он мог сделать? Из автомата икру расстрелять? Туда бы, по-хорошему, огнемет, да только кто этим будет заниматься? Предупредили народ, чтоб к прудам не совались. А ведь главное логово-то их еще ближе оказалось. Совсем недалеко от метро.

ДАДЛИ. Алло! Это Сансет семьдесят три—сорок девять?.. Попросите, пожалуйста, Элси... Да... (Подчерк­нуто, с горечью.) Нет, это не Дадли Боствик. Это Роджер Тенефранкиа из Монреаля в Канаде. Я друг детства мисс Мандельспигель. Мы вместе ходили в детский сад... (За­крывает трубку рукой.) Черт бы их побрал. (В трубку.) Да. Спасибо, я подожду.

– Это где же?

ТОМ. Я люблю вас.

КИТТИ. Хотите, пойдемте ко мне.

Том не в силах ответить.

– А вот если от станции метро, от кольцевой, по Проспекту Мира к центру идти, то вскоре по левую руку увидишь здание с застекленными дверями. Ну, стекла-то выбиты уже, конечно. На самом деле это – вход в садик один, еще от старых времен оставшийся. Говорят, начался он с того, что лекарь Петра Первого, а может, жена его, растили там всякие травки. Не то для леченья, не то для колдовства. И с тех пор там растения всякие диковинные разводили. Теплицы там, парники устроили. И пруды там есть тоже, а еще сделали горки – забыл, как называются. Ну, накидали, типа, валунов всяких, кустики между ними посадили. Красоту навели, в общем. Вот этим ящерам-то теперь и раздолье. В прудах икру мечут, в холмиках нор нарыли себе. И иногда оттуда выползают. Так что обложили нас со всех сторон. Ну, взрослых отстреливаем иной раз, конечно. Так ведь новые каждый год выводятся. Кто-то говорил – уже и в Екатерининском парке в пруду их икру видели. Беда.

У вас есть два доллара?

ТОМ (качает головой в смущении). У меня есть пять долларов, но я вас люблю.

– А в Олимпийском кто-нибудь недавно был?

КИТТИ (глядя на него). Вы хотите истратить все эти деньги?

Том обнимает ее. Они выходят.

– Не был никто, и тебе не советую, коли жизнь дорога. Книги стоящие оттуда давно повынесли, дребедень одна осталась, да и ту теперь просто так не взять. Там какие-то чудики сидят[1].

ДЖО (смотрит вслед. Снова берется за свою игруш­ку). А где этот докер, Маккарти?

НИК. Скоро придет.

– А я слыхал, с ними можно поладить…

ДЖО. Как думаете, о чем он будет разглагольство­вать сегодня?

Муся с удовольствием обсасывала крысиную тушку.

НИК. О многом, как всегда. Схожу проверю, кто выиграл третий заезд.

ДЖО. Могу вам сказать. Драгоценное Время.

– Давно так вкусно не ела, – созналась она. – А твоя трава – она и правда помогает?

НИК. Вы уверены? (Уходит.)

ДЖО (про себя). В шестом заезде сегодня скачет ло­шадь по кличке Маккарти.

– Не знаю, – сказала Ника. – Если верить – то может помочь, наверное. Ну, понимаешь, надо же как-то крутиться. Жрать-то каждый день охота.

ДАДЛИ (в трубку). Алло! Алло, Элси? Элси?.. (Го­лос его слабеет, колени тоже.) Боже мой! Она подошла к телефону... Элси, я в салуне Ника на Пасифик-стрит. Приходи сюда, мне нужно поговорить с тобой... Алло! Алло, Элси?.. (В изумлении.) Неужто повесила трубку? Или нас разъединили? (Вешает трубку и подходит к стойке.)

И помолчав, вздохнула:

УЭСЛИ все еще играет на пианино. ГАРРИ все еще танцует. ДЖО заводит большую игрушку и наблюдает, как она действует. Воз­вращается НИК.

НИК (глядя на игрушку). Ишь ты! Ловкая штука!

– Когда-то я даже не задумывалась, откуда еда берется. Теперь вот приходится.

ДЖО. Сколько я выиграл?

НИК. А почем вы знаете, что выиграли?

И, увидев осуждение в глазах Муси, махнула рукой:

ДЖО. Не прикидывайтесь дурачком. Он сказал, что Драгоценное Время обойдет всех на десять корпусов, верно? А ведь он влюблен.

НИК. Не знаю, как это вышло, но Драгоценное Вре­мя и впрямь выиграла. Вы получили восемьдесят дол­ларов на ваши десять. Как это вам удается?

– А как ты думаешь? Тут половина таких, как я, – кто мазь волшебную продает от всех болезней, кто кремы чудодейственные, сваренные в полнолуние. Не обманешь – не продашь.

ДЖО (хохочет). Вера, мой друг! Вера! И намного она обошла других?

Они подошли к торговцу одеждой, и Ника, порывшись в поношенном тряпье, выкопала черные джинсы как раз на девочку, всего в паре мест протершиеся, майку с пятном и серую кофту с оторванными пуговицами.

НИК. На полголовы. Загляните в программку, про­верьте: самая медленная, самая дешевая, самая скверная лошаденка во всем заезде. Самый плохой жокей. С чего это мне так не везет?

ДЖО. Сколько вы проиграли?

– Пойдем, переоденем тебя, – нетерпеливо сказала она. Отойдя в конец станции, девушка одолжила у одного из торговцев кусок картона.

НИК. Пятьдесят центов.

ДЖО. Вам вообще не следует играть.

НИК. Почему?

– Давай, одевайся. А я прикрою.

ДЖО. Вы всегда ставите пятьдесят центов. У вас не больше веры, чем у блохи. В этом все дело.

ГАРРИ (кричит). Взгляните, Ник, как вам это по­нравится?

Муся, торопясь, путаясь в штанинах, натянула на себя обновки. Ника то и дело раздраженно шипела:

Гарри действительно трудится сейчас в поте лица; ноги и руки его в беспрерывном движении,

НИК (оборачивается, смотрит). Недурно. Ладно, оставайся. Сможешь обслуживать столики. (УЭСЛИ.) По­слушай, Уэсли. Сумеешь снова сыграть это сегодня ве­чером?

– Чего ты копаешься? Штанов, что ли, никогда не носила?

УЭСЛИ (также оборачиваясь, но не переставая играть). Не могу вам сказать точно, мистер Ник. Я ведь играю просто так.

Но, увидев переодетую девочку, щелкнула языком от удовольствия – маленькая бродяжка преобразилась. Теперь она походила не на оборванку, а на подростка из обеспеченной, по меркам не особо процветающих станций, семьи. Серая кофта была, конечно, велика, зато удачно скрывала пятно на майке. Ника вернула картон владельцу и удовлетворенно сказала:

НИК. Ладно. Ты тоже оставайся. (Заходит за стойку.)

– Теперь попробуем выполнить вторую часть нашего плана.

Атмосфера в салуне полна теперь теплоты и безыскусственности, чисто американской непринужденности. Каждый чист и добр и делает то, что, по его мнению, ему надлежит делать. В поведе­нии всех сквозит убежденность и глубочайшая американская на­ивность. Никто ни с кем не враждует. Никто ни к кому не пи­тает ненависти. Каждый живет и дает жить другим. Всякий сле­дует предначертаниям своей судьбы, как он их понимает, или пытается избежать их, уверенный, что их следует сейчас избе­гать, или забыл о них на время, уверенный, что их следует забыть. Несмотря на то, что нет никого, кто не был бы сосредоточенно серьезен, все окрашено улыбкой я юмором. Ощущение такое, словно телом и духом каждый из присутствующих вы­брался из навязанного людям состояния подавленности, раздра­жительности, боязливой неловкости и пребывает в более естест­венном для человека состоянии покоя и умиротворенности. Кого ни возьми, всякий по-своему вписывается в окружающую обста­новку, вписывается самой своей сущностью: Уэсли играет лучше, чем когда бы то ни было, Гарри отбивает чечетку лучше, чем обычно, Ник за стойкой до блеска протирает посуду, Джо с улыб­кой смотрит на свою игрушку. Дадли, правда, все еще не опра­вился от своих тревог, но теперь он по крайней мере тих и полон печальной уравновешенности. Уилли счастлив со своими шариками. Араб погружен в воспоминания о желанных сердцу местах и встречах.

Она подошла поближе к переходу на Ганзу, на кольцевую. Над переходом с потолка свисал флаг – коричневый круг на белом фоне. Два упитанных пограничника – в сером камуфляже, с автоматами – лениво разглядывали окружающих.

И в этой атмосфере появляется БЛИК. Блик принадлежит к тому роду человеческих существ, которые внушают неприязнь с первого взгляда. Внешне он ничем не отли­чается от других. Физиономия у него самая заурядная. Никакого бросающегося в глаза изъяна в нем нет, и, однако, вы твердо знаете, что даже при самом снисходительном отношении челове­ком его считать нельзя. Это сильный мужчина, лишенный подлинной силы, сильный только среда слабых, ничтожество, при­тесняющее тех, кто слабей его.

– Делай вид, что мы просто разговариваем, – прошипела Ника.

Он входит как бы невзначай, словно он тут завсегдатай, и сразу же Гарри начинает замедлять свой танец.

– Ты хочешь туда? – ужаснулась девочка.

БЛИК (елейно, с лживой фамильярностью). Привет, Ник.

НИК (прекращает работу, перегибается через стой­ку). Чего вам здесь нужно? Вы слишком важная птица для моей бедной пивнушки.

– А ты хочешь обратно в тот туннель? – поинтересовалась Ника. – Смотри, не факт, что во второй раз удастся пройти. Да ты не дрейфь, мы сейчас кого-нибудь знакомого дождемся.

БЛИК (Польщенный). Ну ладно, ладно, Ник.

И вскоре она ухватила за рукав проходившего мимо парня.

НИК. Из начальства ко мне сюда обычно никто не заглядывает. Нате вот, выпейте. (Достает бутылку виски.)

– Тоник, привет!

БЛИК. Спасибо, не пью.

– О, Вероничка! Какими судьбами?

НИК (пьет сам). Почему, позвольте узнать?

БЛИК. Я при исполнении служебных обязанно­стей.

– По делам. Не проведешь нас с собой на Ганзу?

НИК. Вы ведь из этой сволочной полиции нравов. А у меня здесь нравы самые что ни на есть чистые.

Парень покосился на Мусю и вздохнул:

БЛИК (резко). У вас здесь ошиваются гулящие девки.

НИК (со злостью). Чего вы от меня хотите?

– Ладно, пошли, попробуем.

БЛИК (громко). Хочу просто предупредить вас, что с этим надо покончить.

Подойдя к посту, он небрежно предъявил свой пропуск, который не вызвал вопросов у пограничников, и кивнул через плечо:

Музыка прекращается. Заводная игрушка останавливается. Пол­ная тишина. Атмосфера пронизана какой-то странной боязнью и ощущением разлада. Гарри не знает, куда девать руки и ноги. Беспомощно повисли руки УЭСЛИ. Джо потихоньку отодвигает игрушку на край стола, живо заинтересованный тем, что проис­ходит. Уилли перестает играть, оборачивается и ждет. Дадли вы­прямляется весьма и весьма энергично, словно желая сказать: «Меня ничем не запугать. Я знаю, любовь — единственная стоя­щая штука на этом свете». Араб такой же, как всегда, только насторожился. Ник высокомерно безразличен. Несколько секунд длится это напряженное молчание, словно Блик ожидает, чтобы каждый осознал факт его присутствия. Ему явно льстит впечатление, которое он произвел на Гарри, Дадли, Уэсли к Уилли, но в то же время он слегка раздражен безразличием и недружелю­бием Ника.

– Девчонки со мной.

НИК. Нечего на меня глазеть. Я не умею отличить гулящую девку от негулящей. Вы женаты?

БЛИК. Задавать вопросы буду я...

Пограничники долго изучали их паспорта, Ника заметно занервничала.

НИК (прерывая). Вам, наверно, лет сорок пять или в этом роде — вы лучше меня должны знать о таких вещах.

БЛИК (злобно). Здесь ошиваются гулящие девки.

– Какова цель визита на Ганзу? – спросил один.

НИК (переходит на крик). Чего вы лезете на рожон? Люди заходят ко мне выпить и потом идут на все четыре стороны. Мне нет дела, кто они такие.

БЛИК. Зато мне есть дело.

– Мы транзитом. Нам только до Таганки добраться – и к себе.

НИК. Единственный способ узнать о женщине, гуля­щая она или нет,— это прогуляться с ней и лечь в по­стель. Вам этот способ не подойдет, хотя вы, конечно, были бы не прочь.

– Побираться у нас запрещено, – проворчал второй, глядя на сжавшуюся от ужаса Мусю.

БЛИК. Еще одно слово —и я прикрою ваш кабак!

НИК (очень легко, между прочим, без тени недобро­желательства). Послушайте, я не хочу иметь никакого дела ни с вами, ни с кем-нибудь вроде вас. Мир и так достаточно плох, а вы стремитесь сделать его еще хуже, сделать его похожим на себя.

– Ни за что! – весело сказала Ника, тряхнув для убедительности рюкзаком, который, хоть и убавил в объеме, зато прибавил в весе. Там что-то звякнуло.

БЛИК (после яростной паузы, презрительно). Я еще загляну вечерком. (Направляется к двери).

– Развяжите, – велел массивный пограничник. – Так, а это что за трава? – он потянул носом. – У нас дурь запрещена.

НИК (очень зло и в то же время очень спокойно). Сделайте милость, не утруждайте себя. Пришлите кого-нибудь другого. Мне не по душе ваш характер.

– Чай травяной на ярмарке купили, – Ника состроила невинную физиономию. – А что, не так что-то? Хотите, покажу, у кого?

БЛИК (с оскорбительной небрежностью). Не нару­шайте законов. Мне ваш тоже не по душе. (Окидывает взглядом помещение и уходит.)

Пограничник понюхал сухой стебель. Потом протянул товарищу. Тот потер его в руках, поднес к носу. Пожал плечами. Все это время Ника сохраняла полнейшую невозмутимость.

Долгая пауза. Затем Уилли оборачивается к автомату, сует в щель очередную монету и снова приступает к игре. Уэсли повора­чивается к пианино и не очень уверенно начинает перебирать клавиши: особого желания играть он не испытывает. Гарри сло­няется из угла в угол: танцевать он не в состоянии. Дадли у столика погружается в привычную меланхолию. Ник слегка на­свистывает, внезапно останавливается.

– Вроде ничего такого… – протянул пограничник. – Ладно. Проходите. Виза действительна до завтра. Лица с просроченной визой подлежат немедленной депортации.

ДЖО (заводит игрушку. Шутливо). Ник, вы не соби­раетесь его прикончить?

Когда путницы прошли по переходу, в глаза им ударил яркий свет. Муся зажмурилась, цепляясь за Нику.

НИК. До чего же противно!

ДЖО. Да? Почему?

НИК. Разве этот тип стоит того, чтобы выходить из себя? Разве его надо ненавидеть? Он пустое место. Он мелкая сошка, тля. И все-таки каждый раз, когда он сюда приходит, меня душит злость. Выпить он не хочет. Присесть — не хочет. Дать покой себе и людям — не хо­чет. Ответьте-ка мне на один вопрос.

– Надо было очки темные купить, – вполголоса буркнула девушка.

ДЖО. С удовольствием.

НИК. Уж если сам он такая мразь, с какой стати ему выламываться и пытаться изменить мир?

– Как тут… красиво, – прошептала маленькая бродяжка, ослепленная сиянием ламп, сверканием дочиста отмытого мрамора. Станция напоминала Тургеневскую светлыми тонами, округлым потолком и толстыми четырехугольными колоннами, но этим сходство и ограничивалось. Там – запустение, пыль, тьма. Здесь – яркий свет, красивые люстры, колонны, украшенные сверху каменными цветами, листьями, силуэтами людей, вписанными в круги. И даже по потолку пролегали выпуклые линии и, пересекаясь, складывались в простой, но очень органичный узор. Муся разинула рот, пальцы ее зашевелились, словно девочка пыталась воспроизвести в воздухе понравившиеся ей узоры.

ДЖО (изумленный). Как? Он тоже хочет изменить мир?

НИК (с раздражением). Вы меня поняли. Для чего он досаждает людям? Ведь он ненормальный.

– Ты чего – никогда на Ганзе не бывала? – фыркнула Ника. Сама она, хмурясь, косилась на деловито ходивших мимо с озабоченным видом военных. Вообще на станции, как она заметила, обстановка была напряженной. Девушка догадывалась, что это было связано со слухами о черных упырях, которые осаждали ВДНХ. Ника не очень верила в эту угрозу – хотя сейчас, глядя на суровые лица военных, она была близка к тому, чтобы испугаться по-настоящему. Да и кучка беженцев, уныло сидевших на своих узлах в конце станции, наводила на печальные размышления.

ДЖО (про себя, размышляя над тем обстоятельством, что Блик тоже хочет изменить мир). А еще хочет мир изменить.

НИК. А я попросту работаю и ненавижу его.

– Пойдем, – дернула Ника за руку Мусю, – вон дрезина уже стоит.

ДЖО. Дело не в нем, Ник. Дело во всем прочем.

НИК. Я и сам знаю. И все-таки не хочу иметь с ним дело. Он дрянь. Главное, что простым людям нет от него житья. (Смутившись.) Тут одна девушка пыталась из-за него покончить с собой. (Яростно.) Я размозжу ему башку, если он затронет кого-нибудь здесь у меня. Это мое заведение. (Заканчивая мысль.) Или если обидит кого-нибудь.

К дрезине был прицеплен вагон метро со снятым верхом. Девушка заплатила кондуктору четыре пульки – по одной за перегон с носа.

ДЖО. Может быть, сам по себе он не так уж и плох.

НИК. Я его знаю как облупленного. Он дрянь.

– До Курской, – сказала она.

Пока шел этот разговор, Уэсли стал играть уже по-настоящему, снова задребезжала игрушка и Гарри мало-помалу начал танце­вать. Ник зашел за стойку, гнев его испарился, он очень похож теперь на ребенка, с интересом смотрит, как работает игрушка. На лице его засияла улыбка, она относится ко всему; он пово­рачивается и слушает, как играет Уэсли, смотрит на Гарри, об­менивается кивком с Арабом, качает головой, глядя на Дадли, делает добродушный жест, относящийся к Уилли. Да, это его заведение, и все в нем идет как надо. Добрая, захудалая аме­риканская пивнушка, где каждый чувствует себя самим собой.

Муся пискнула было что-то, но Ника наступила ей на ногу. Дрезина уже тронулась, а ошарашенная девочка все оглядывалась назад, на такую светлую и такую недоступную станцию.

НИК. Хороший у меня салун. И людям здесь вольгот­но. Эй, комик, так и быть, станцуешь вечерком. Может, что и получится. Уэсли! Сыграешь вечером еще что-ни­будь в этом роде. Ловко у тебя выходит.

ГАРРИ. Спасибо, Ник. Ну вот, наконец-то я на вер­ном пути. (У телефона). Алло, мама? Это ты, ма?.. Это Гарри. Я получил работу. (Вешает трубку и, улыбаясь, расхаживает вокруг.)

Ника же внимательным быстрым взглядом окинула пассажиров: двух военных в сером ганзейском камуфляже, бабку в ватнике, залатанной юбке и обрезанных валенках, трех о чем-то тихо беседующих челноков в спортивных куртках и штанах. Казалось, до девушки и ее юной спутницы никому дела не было.

НИК (все это время смотрит на игрушку}. В самом деле здорово. Что хоть это такое?

Входит МЭРИ. Л.

Вскоре въехали в туннель, где царил почти полный мрак. Колеса успокаивающе постукивали, легкий сквозняк обвевал лицо, пахло землей, машинным маслом, сыростью и еще чем-то неуловимым. «Только в туннелях Ганзы может быть так спокойно, – подумала Ника. – И то все время ходят смутные слухи – то какого-то пассажира утащили прямо с дрезины, то кто-то видел поезд-призрак». Сама она призраков ни разу не видела и считала, что они являются только тем, кому предстояло скоро умереть. А вот люди и впрямь пропадали – Ника знала лично двоих братков с Китая, которые ушли на Третьяковку и не вернулись – даже тел не нашли. Кто-то рассказывал, что если свернуть в какой-нибудь боковой туннель, то можно случайно попасть в другое метро, секретное. А оттуда уже не выберешься – так и будешь плутать, пока сам не станешь призраком. «Интересно, Муся и вправду слышит голоса, или это ей мерещится?» Ника покосилась на напарницу, но девочка глядела в темноту, не подозревая, какие мысли роятся в голове у спутницы. Через несколько минут дрезина остановилась на Комсомольской.

ДЖО (протягивая игрушку по направлению к Нику и Мэри Л). Это игрушка, Ник. Искусное творение хит­рых рук человеческих, созданное для того, чтобы отго­нять от ребенка скуку, печаль или гнев. Благородная без­делушка. Я бы сказал, в миллион раз более благородная, чем любое другое изобретение.

– Самая красивая станция во всем метро, – убежденно проговорила Ника, глядя по сторонам.

Все собрались у столика Джо, чтобы посмотреть на игрушку. Она останавливается. Джо крутит ручку шарманки, затем берет одну из дудок и трубит в нее, она издает очень странный звук — смешной и одновременно печальный.

ДЖО. Восхитительно. Грустно, но восхитительно.

Муся не ответила, она, казалось, впитывала каждую деталь: если Проспект Мира удивил ее, то на Комсомольской она и вовсе онемела – так поразили ее высокие колонны, широкие арки между ними, картины на потолке. Здесь некоторое время дрезина стояла, дожидаясь пассажиров. Народу набилось немало, все места были заняты. И в то же время люди тревожно озирались. До Ники долетели обрывки фраз: «Вот здесь, недалеко, говорят… Прямо с дрезины утащили». Девушка поежилась, невольно ухватилась покрепче за поручень и не выпускала его, пока дрезина вновь не выехала из туннеля.

Уэсли играет на пианино тему шарманки. Мэри Л. присаживает­ся у одного из столиков.

На Курской Ника поднялась первой:

НИК. Джо... Эта девушка, Китти, что она имела в виду, когда назвала меня дантистом? Я бы никогда в жизни никому не причинил боли, не говоря уже о зубах. (Подходит к столику Мэри Л.)

– Пошли.

Гарри, танцуя, имитирует движения игрушки. Фортепьянная му­зыка слышна все громче. Свет медленно меркнет. Музыка про­должает звучать.

Муся выбралась на станцию вслед за ней. Смотреть тут было особо не на что: ни картин, ни лепнины, разве что круглые колонны с выточенными ложбинками. Ника решительно направилась к переходу на радиальную.

Занавес

– А куда мы? – робко пискнула девочка.



– Дела у меня тут. Кое с кем расплатиться надо, – буркнула Ника.

Действие второе

На Курской-радиальной, отделанной темно-серым мрамором и оттого мрачноватой, тем более что на освещении здесь явно экономили, Ника долго оглядывалась, пока ей не попалась на глаза невысокая девушка в спортивных штанах, кожаной жилетке и пластиковых тапках на босу ногу. Руки ее были покрыты татуировками. Ника подошла к ней и что-то прошептала на ухо. Та лениво кивнула и скрылась в туннеле.

Спустя час. Все те, кто был в салуне Ника, когда опустился за­навес, все еще находятся здесь. Джо за своим столиком нето­ропливо тасует колоду карт. Взор его прикован к сидящей непо­далеку женщине, он вглядывается в ее лицо и рассматривает инициалы на ее сумочке — так, словно они являются символами утраченной славы мира. Она бросает на него время от времени случайные взгляды. Или, скорее, просто ощущает его присутст­вие, так же как ощущала его присутствие весь этот час. Она чуть-чуть возбуждена выпитым пивом, и сам Джо тоже под хмельком, но он, как всегда, полностью владеет собой, только обостреннее все воспринимает. Остальные — в отдалении.

– Теперь подождать надо, – сказала Ника, достала из рюкзака два куска пластиковой пенки, один взяла себе, другой протянула Мусе:

ДЖО. Это означает Мэдж Лобовитц?

– Садись.

МЭРИ. Что «это»?

И, подавая пример, первой уселась, подстелив пластик.

ДЖО. Имя и фамилия. Может быть, Мейбл Лепеску?

– Зачем это? – удивилась Муся.

МЭРИ. Какое имя? Какая фамилия?

– Если будешь на холодном сидеть, детей не будет. Так мама говорила, – объяснила Ника. – Хоть я и не уверена, что мне так уж нужны дети, но вдруг когда-нибудь захочется?

ДЖО. Те, которые обозначены инициалами «М. Л.». На вашей сумочке.

МЭРИ. Нет.

По лицу Муси она поняла, что так далеко в мыслях маленькая бродяжка никогда не заглядывала. Однако девочка послушно уселась на свой кусок пластика и спустя несколько минут, привалившись к Нике, задремала.

ДЖО (долго и напряженно размышляет, какое это может быть имя, достает карту из колоды, смотрит на прекрасное лицо женщины). Марджи Лонгворти?

Примерно через час татуированная девица показалась со стороны туннеля, шаркая ногами в тапках, и, подойдя к Нике, буркнула:

Все это происходит предельно просто и искренне; ни он, ни она вовсе не шутят; будучи слегка под хмельком, оба сохраняют торжественную серьезность.

– Иди. Он ждет.

МЭРИ. Нет.

ДЖО (голос его звучит на более высоких нотах, слов­но его начинает охватывать тревога). Мидж Лоури?

Ника потрясла за плечо уснувшую напарницу – та мгновенно проснулась и села, протирая глаза. Они дошли до конца станции, предъявили паспорта охранникам, сказав что идут на Бауманскую. Караульные предложили девушкам подождать дрезину, которая должна была отправиться в том направлении ближе к вечеру, но Ника сказала, что им недосуг ждать, что виза на Ганзу у них только до вечера действительна и что пешком они быстрей доберутся и туда, и обратно.

Мэри качает головой.

Мои инициалы «Д. Т.».

МЭРИ (после паузы). Джон?

ДЖО. Нет. (Пауза.) Марта Ланкастер?

МЭРИ. Нет. (Небольшая пауза.) Джозеф?

– Смотрите, девчонки, мы предупреждали, – покачал головой охранник постарше. А тот, что был помоложе, скабрезно хмыкнул.

ДЖО. Почти. Это действительно мое имя, но назы­вают меня все Джо. Фамилия у меня трудная. Я помогу вам немного. Я ирландец. (Пауза.) Может быть, это просто обыкновенное Мэри?

Ника с Мусей шли по туннелю, боязливо озираясь и вздрагивая от каждого шороха. Наконец, Ника остановилась.

МЭРИ. Угадали. Я тоже ирландка. Во всяком случае, по отцу. Со стороны матери — англичанка.

– Здесь.

ДЖО. Я ирландец и с той и с другой стороны. Мэри — одно из моих самых любимых имен. Поэтому-то оно мне, наверно, и не пришло в голову. Когда-то в Мехико-сити я встречался с девушкой по имени Мэри. Она была аме­риканкой из Филадельфии. Она там вышла замуж. Я хо­чу сказать — в Мехико-сити. Как раз когда и я там был. Мы были влюблены друг в друга. По крайней мере я в нее. Ручаться можно только за себя. Они, видите ли, были помолвлены, и с ней была ее мать, так что они все это и уладили. Это было лет шесть или семь назад. У нее уже теперь, наверно, дети. Трое или четверо.

Некоторое время они ждали. Потом из темноты вдруг выступила какая-то девушка, причем так бесшумно и неожиданно, что Муся вздрогнула. У незнакомки было бледное лицо, на котором сильно выделялись ярко накрашенные губы и лихорадочно блестящие глаза, обведенные темными кругами. Одета она была во что-то темное, обтягивающее. Девица смерила настороженным, презрительным взглядом Нику, буркнула: «Идем», – и зашагала обратно. Ника последовала за ней.

МЭРИ. Вы все еще любите ее?

Вскоре в полутьме они увидели троих: высокую фигуру, рядом с которой застыли еще две девчонки, положив руки на рукоятки висевших на поясе ножей. Казалось, по первому сигналу хозяина они готовы кинуться на кого угодно и рвать, резать, грызть зубами. У Муси холодок прошел по спине. А Ника, похоже, совсем не волновалась.

ДЖО. Что вы, нет!.. По правде сказать, не знаю. Ве­роятно, да. Еще за два дня до того, как они поженились, я даже не знал об их помолвке. Я полагал, что она вый­дет замуж за меня. Я все время мечтал о наших детях, представлял себе, какими они будут. Моим любимцем был третий ребенок. Двое первых были славные ребята. Красивые, славные и умные. А этот третий был совсем не такой. Он был глупенький и выглядел придурковато. Я очень его любил. Когда она мне сказала, что выходит замуж, мне не так было жалко первых двух, как этого глупенького.

МЭРИ (после паузы). Чем вы занимаетесь?

Высокий человек протянул ей пакет. Ника заглянула внутрь.

ДЖО. Занимаюсь? Откровенно говоря, ничем.

МЭРИ. Вы всегда помногу пьете?

– Все без обмана, – процедил он. Девушка в ответ вручила ему сверток. Проверив содержимое, человек хмыкнул:

ДЖО (очень серьезно). Нет, не всегда. Только когда бодрствую. Я, видите ли, сплю по ночам семь или восемь часов.

– Неплохо. Но маловато будет. С тебя еще «полстолько».

МЭРИ. Как это мило. Я хочу сказать — пить, когда бодрствуешь.

ДЖО (глубокомысленно). Это мое неотъемлемое право.

– Нет уж. Не такой был уговор.

МЭРИ. Вам в самом деле нравится пить?

ДЖО (категорически). Так же, как и дышать.

МЭРИ. Почему?

Девицы, стоявшие рядом, напряглись, одна угрожающе подалась вперед. Но высокий примирительно махнул рукой.

ДЖО (с внезапной силой). Почему мне нравится пить? (Пауза.) Потому что мне не нравится оставаться в дураках. Потому что мне не нравится чувствовать себя почти все время мертвецом и только изредка пробуждать­ся к жизни. (Пауза.) Когда я не пью, меня приводит в восхищение всякая чепуха, так же как и всех других. Я начинаю заниматься делом. Совершаю поступки. Все­возможные мелкие, глупые поступки по всевозможным мелким, глупым поводам. Гордые, эгоистичные, зауряд­ные поступки. Я совершал их. Теперь я не совершаю ни­чего. Я все время живу. Потом — отправляюсь спать.

Пауза.

– Спокойно, девочки. Ладно, – обратился он уже к Нике, – за твои красивые глаза скину, так и быть. Наполовину. Как – по-прежнему не хочешь ко мне пойти?

МЭРИ. Вы спите хорошо?

ДЖО (как нечто само собой разумеющееся). Конечно.

МЭРИ (тихо, почти с нежностью). Что же вы думае­те делать дальше?

Ника улыбнулась.

ДЖО (громко, но тоже с нежностью). Дальше? Ни­чего. Лечь спать вечером и проснуться утром.

МЭРИ (начиная все понимать). О да. Да, конечно.

– Подумать надо, – неопределенно сказала она.

Дадли опускает монету в проигрыватель.

ДЖО (задумчиво). Почему я пью? (Молчит размыш­ляя. Размышления эти, по-видимому очень глубокие и сложные, придают его лицу забавное и наивное выраже­ние.) Вопрос не из легких. (Рассеянно улыбается.)

– Ну, думай, только не очень долго. Свято место пусто не бывает, сама знаешь. А это у нас кто? – Черные глаза из-под капюшона ощупывали худенькую фигурку Муси.

МЭРИ. О, я не хотела...

– Смену себе готовлю, – ухмыльнулась Ника.

ДЖО (быстро, с учтивостью). Нет-нет. Я отвечу, Знать-то я знаю — почему, не могу только подобрать слова. Маленькие, незначительные слова.

МЭРИ. В самом деле не стоит.

– Хороша смена, – оценил собеседник. – В чем только душа держится? И где ты такого задохлика откопала? Она ж страшненькая. Хотя… как посмотреть.

ДЖО (серьезно). О нет, стоит. (Вдумываясь.) Итак, почему я пью? (Убежденно.) Нет, почему вообще люди пьют? (Подыскивая нужные слова.) В каждых сутках двадцать четыре часа.

– Тебе не отдам, не надейся.

МЭРИ (со светлой грустью). Да, это так.

– Да я б такую и с доплатой не взял. Если только… в счет твоего долга – почему бы и нет?

ДЖО. Двадцать четыре часа. Из этих двадцати четы­рех по меньшей мере двадцать три с половиной — боже мой, не знаю почему — тоскливые, мертвые, скучные, пустые, убийственные. Не жизнь идет — идут стрелки на часах. Каждый из нас, кто бы он ни был, чем бы ни за­нимался, двадцать три с половиной часа из двадцати че­тырех проводит в ожидании.

– Я рассчитаюсь, – почти виновато произнесла Ника.

МЭРИ. В ожидании?

Муся, пока продолжался этот разговор, едва дышала. Наконец Ника кивнула высокому:

ДЖО (жестикулируя, громко). И чем больше мы ждем, тем меньшего можем ожидать.

МЭРИ (внимательно слушает). Да?

– Спасибо за товар. Удачи.

ДЖО. Так и проходят дни за днями, недели за неде­лями. Проходят месяцы, проходят годы. И вот наконец мы постигаем истину. А истина в том, что все эти годы — мертвы. Все дни — мертвы. И мы сами — мертвы. Больше нечего ждать. Все — мертво. Все, кроме стрелок на часах. Это не жизнь. Только стрелки и отупение. Кра­сивое, светлое, умное отупение. (Пауза.) Я ответил на ваш вопрос?

– Бывай, кареглазая. А о моем предложении подумай. Крепко подумай. Сама знаешь – не каждую к себе приглашаю.

Он снова нагнулся к Мусе:

МЭРИ (серьезно). Боюсь, что да. Спасибо. Не стоило так утруждать себя.

ДЖО. Пустяки. (Пауза.) У вас есть дети?

– Хочешь к нам, крошка? Девочки у нас хорошие, тебя не обидят… пока я не велю. А будешь умницей – станешь моей любимой женой.

МЭРИ. Есть. Двое — сын и дочь.

И он хрипло рассмеялся, в то время как стоявшая рядом девица недобро оскалилась.

ДЖО (обрадованно). Чудесно! Похожи на вас?

МЭРИ. Да.

– Рано ей еще, – сказала Ника.

ДЖО. Почему же вы грустите?

МЭРИ. Мне всегда было грустно. А пить я начала только после замужества.

– А это как посмотреть, – темные глаза заискрились весельем. – Жизнь – штука сложная. Сегодня – вроде бы рано. А завтра, глядишь, уже и поздно будет.

ДЖО (живо). Кого вы ждете?

МЭРИ. Никого.

Муся, не отвечая, спряталась за Нику.

ДЖО (улыбаясь). И я никого.

МЭРИ. Мужа, конечно.

– Видишь – не хочет она, – сказала девушка.

ДЖО. Ах да, разумеется.