Невада отвернулся от гримера.
Диего посмотрел на командира как на сумасшедшего, но ничего не сказал.
— Ну конечно... — он замялся.
В то, что они засунут, не верят даже Сорос, Олбрайт и Бжезинский. Даже им ясно, что в условиях глобализма существует одна банкократия, один управляющий класс, одна армия и одна на всех культура поведения. А значит, должен существовать один планетарный фронт сопротивления. И это уже происходит: партизанский ренессанс в Латинской Америке… антиглобалистские выступления во всей Европе… альтернативные мероприятия независимых интеллектуалов… массовые бунты в американских мегаполисах…
– Кстати, где Михаил?
— Марк Вайс, — подсказал ему сценарист.
– Опять пошел к своему дереву.
— Конечно, Марк. Чем могу быть полезен?
– Надо его как-то отвлечь, а то свихнется мужик. Пошли-ка и мы посмотрим на это чудо, разомнемся хотя бы. Нам повезло, что планета такая спокойная.
Конечно, территория планеты не превратится в один большой Гарлем или Детройт. Этого просто не допустит планетарное руководство. В конце концов, до сих пор есть «офисная» часть глобуса, полупериферия, полностью зависимая периферия и окончательное дно, на котором ежедневно умирают от голода. И планетарное руководство заинтересовано в сохранении этих всё более условных границ. Кого-то получше покормят, куда-то направят потоки дешевой рабочей силы, где-то дадут денег националистам и расистам, чтобы они решили вопрос с недовольными, направив недовольство по древнему пещерному пути. Но в условиях общего пространства границы будут все более проницаемы, миграции все менее предсказуемы и свой Лос-Анджелес или свой Сиэтл может разразиться в любое время и в любом месте.
— У меня тут сценарий, вы не посмотрите? Я потратил на него два года. Это о последних налетчиках с Юго-Запада. По-моему, в нем есть кое-что новенькое.
5
— С удовольствием посмотрю, — согласился Невада.
Они медленно побрели на холм, ступая по короткой, очень жесткой серой траве. На лысой макушке холма задержались, глядя на одинокую человеческую фигурку, застывшую возле мощной колонны дерева. У обоих мелькнула одна и та же мысль, но оба запрятали ее поглубже: один – как заведомую чепуху, второй – как напрасную надежду. Спустившись в низину, молча остановились возле Мишина.
Еще сорок лет тому назад западный капитализм был вовсе не таким, как сейчас. Запад конкурировал с СССР и шел на необходимые уступки. Капиталистическое общество предлагало своим гражданам кучу послаблений: социальные и гуманитарные программы, политические возможности профсоюзов и гражданских инициатив. Но сегодня СССР больше нет, а в однополярном мире поблажки не нужны.
Тяжело быть звездой. Каждый несет сценарий и хочет, чтобы именно ты прочитал его, потому что это само совершенство.
— Как ты назвал его?
Поверхность дерева действительно напоминала кору – толстая, морщинисто-чешуйчатая, темно-коричневая, более светлая в разломах и трещинах. Ствол вздымался над ними исполинским пальцем, воткнувшимся в небо, крона была почти не видна – легкое серебристое облачко не то листвы, не то пуха.
Кроме того, прежде капитализм жестко критиковали западные интеллектуалы. «Быть умным» в Европе всегда означало «быть красным». Однако последнее время это уже не так. В XXI веке мировая элита обзавелась «новой» идеологией. Сформулировать ее взялись французские «новые философы» во главе с Андре Глюксманом.
— «Предатель», — ответил Марк, протягивая рукопись.
– Ну и корень у него должен быть! – пробормотал Диего, которому стало не по себе. – А почему все-таки оно выросло здесь одно? Где другие такие деревья?
Пачка листов оказалась довольно увесистой. Невада посмотрел на последнюю страницу и в сомнении поднял глаза на Марка. Сценарий был почти в три раза длиннее обычного.
Грехов не ответил, потому что мысль, которую он только что прогнал, вернулась вновь.
Про школу Глюксмана во французской прессе шутят: эти люди публично ставят эксперимент, насколько далеко бывший левак может зайти в отрицании своей радикальной молодости. Накануне недавних президентских выборов Глюксман и большинство выходцев из его школы дружно поддержали правого кандидата Саркози. А еще один знаменитый «новый философ» Алан Финкелькро даже стал активным советником этого кандидата. Сегодня школу Глюксмана называют «идеологами французского среднего класса»: они постоянные авторы самых влиятельных газет, и потому их поддержка Саркози могла реально сказаться на результатах выборов.
— Великоват, не правда ли?
– Миша, – позвал он, легонько тронув Мишина за плечо. – А как дерево исполняет желания? Какова процедура?
— Вы правы, великоват, — кивнул Вайс, — но из песни слова не выкинешь. Все, что здесь написано, — правда. Последние два года я рылся в подшивках газет со всего Юго-Запада.
Симпатии к Саркози вызваны в том числе и его проамериканской ориентацией. Мощь США «новые философы» считают единственным гарантом на пути наступления «фашислама», так же угрожающего сегодня свободе во всем мире, как когда-то сталинизм и фашизм. Кроме того, им симпатична жесткая позиция Сарко во время «огненной осени» во французских пригородах, когда арабские подростки жгли дорогие авто и громили витрины бутиков. Эти события реально перепугали средний класс и привели к «нулевой терпимости». И Глюксман был одним из немногих интеллектуалов, кто хотя бы для вида не защищал «уличных садистов», а наоборот соглашался с Саркози насчет «отбросов общества».
– Что? – очнулся Мишин. – А-а... да очень просто. – Он оживился. – По легенде – каждый человек должен загадать желание, но не высказывать его вслух, и если желания у всех совпадают, то это общее желание исполняется.
Невада повернулся к гримеру.
– «По легенде»! – фыркнул Диего. – А фактически? Как, например, спасся экипаж «Клинка солнца»?
— И что там у тебя происходит? — бросил он через плечо Вайсу.
Никогда философы не были так близки к власти, как сегодня. Отказавшись от прежней критической дистанции, они присягнули президенту и претендуют на роль идеологов «разумного центра». Многих из них связывают с Сарко уже не деловые, но приятельские отношения. Поставленная задача — увести у левых наиболее образованную часть среднего класса, привыкшую читать их колонки в утренних газетах и смотреть «Приключения свободы» по ТВ.
– Они шли над Тубаном – альфой Дракона. Без генератора добирались бы к Солнцу около трехсот лет... Встретили дерево на одной из планет Тубана, сели. Ну, конечно, сомневались, спорили... а потом собрались вместе, и ... корабль вышел уже над Ураном, в Солнечной системе.
— Это история о налетчике, который однажды исчез, так что с тех пор никто о нем ничего не слышал. За ним была погоня. Никто не знает, что с ним случилось, поэтому подумали, что он просто умер в горах.
6
– Просто у них снова заработал генератор, – сказал Диего и хихикнул. – Квазиживые механизмы иногда начинают бастовать, а потом приходят в норму.
— Новая история — это всегда неплохо. Люди устают от одних и тех же героев. А как его звали?
«Новыми философами» они себя объявили в конце 1970-х по аналогии с «новыми историками» Фернана Броделя. Новым в их философии был разрыв с марксистским взглядом на историю. Это здорово удивляло мыслителей в тогдашней Франции, где всякому претенденту на звание интеллектуала полагалось быть хотя бы немного «красным».
— Сэнд, — ответил Вайс. — Макс Сэнд.
– Да нет, генератор так и не починили, списали потом.
Невада выронил сценарий. Он почувствовал, что краснеет.
– А что, если попробовать? – сказал вдруг Грехов.
Сам Глюксман к тому времени успел побывать теоретиком «Пролетарской левой» — партии, ориентированной на маоистский Китай, честно самораспустившейся, когда французские забастовки так и не переросли в революцию. Потом он вместе с Бернаром Анри-Леви и другими учениками Сартра создавал газету «Либерасьен». Устройство будущего общества авторы «Либерасьен» сравнивали с атональной нововенской музыкой, где закон повтора звуков есть, но нет власти одного звука над другим т.е. нет никакой иерархии.
— Как ты сказал? — глухо переспросил он.
– Ты серьезно?! – изумился Диего.
— Макс Сэнд. Мы можем поменять имя, но оно настоящее.
– Давайте и в самом деле попробуем, – взмолился Мишин. – Что мы теряем? Попытка не пытка...
Революции на этом пути образуют несколько волн. Первая волна направлена против монархий, империй, сословий и церквей. Позитивные ценности – нация, республика, рационализм Просвещения. Действующая сила – третье сословие.
Невада потряс головой и посмотрел на лежащий на полу сценарий. Вайс быстро нагнулся и подобрал листы.
– Чтобы потом был повод посмеяться друг над другом?
— Вам плохо, мистер Смит? — спросил он с участием.
– Брось! – недовольно проговорил Грехов. – Можешь начинать смеяться, но минута веселья еще не пришла. Если есть хоть какой-то шанс, его надо использовать.
Вторая волна против частной собственности, рыночной эксплуатации и парламентской демократии. Позитив – коллективное владение и управление, социализм, диалектика. Действующая сила – организованные в партию индустриальные трудящиеся.
Невада глубоко вздохнул, чувствуя, как спокойствие возвращается к нему. Взяв сценарий, он выдавил из себя улыбку. В глазах Вайса промелькнуло облегчение.
Они стояли молча несколько минут, стараясь не глядеть друг на друга. Наконец Грехов тихо сказал:
— Благодарю вас, мистер Смит, — сказал он.
– Начнем, пожалуй.
Целую неделю Невада не мог заставить себя прочитать сценарий. Ему казалось, что если он начнет читать его, то выставит себя на всеобщее обозрение. Но как-то вечером после ужина он застал в библиотеке Ван Элстера, увлеченно читающего рукопись.
Диего приподнял бровь:
Вольнодумцами из «Либерасьен» была обещана и третья волна. Против национальной идентичности, внушенных рынком потребностей, семьи и её гендерных ролей, мотивированного заработком труда и, наконец, против власти, в том широком смысле, как понимал её Мишель Фуко. Позитивная программа этой волны – автоматизация производств и высвобождение подавленных чувств. По её окончании человек призван стать эдаким чистым разумом вселенной и деятельной душой космоса, не искаженной абсурдными общественными отношениями. Предполагаемая действующая сила – новый тип наемных работников, связанных с высокими технологиями и всем «постиндустриальным».
— И долго уже ты изучаешь его? — спросил директор, указывая на сценарий.
– Как?
Невада пожал плечами.
– Михаил уже предложил: думать о том, чего ты хочешь.
С первой волной ясно, она успешно завершена в большинстве современных стран. Вторая зависла и откатилась назад. Поэтому не понятно, как относиться к идее третьей волны. На эту тему Глюксманом сотоварищи было сломано немало копий. Преждевременна ли утопия сетевого безвластного и бисексуального постиндустриального рая, в котором люди впервые станут правдивыми зеркалами реальности, новыми андрогинами? Это забегание вперед или постмодернистский эрзац так и не построенного коммунизма? Нужно сначала добиваться реализации второй волны? Или навсегда забыть о второй, её сразу заменит третья?
— Примерно неделю. Ты же знаешь этих писателей — тащат и тащат свои произведения, а ты читай их. Ну, что скажешь?
– А если наши желания не совпадут, тогда что?
Ван Элстер медленно отодвинул сценарий.
– А ничего, останемся у разбитого корыта.
И вот, наконец, пришло время основывать свою школу. Осудив советскую и китайскую системы, «новые философы» признали, что в Москве и Пекине гораздо больше «ужасного», чем «прогрессивного», а не наоборот, как считали их коллеги. Прежде левые всегда видели разницу между «воспитательной партийной диктатурой» Сталина (которую отчасти оправдывали) и «диктатурой национальной буржуазии» Гитлера (которую гневно клеймили).
– Только желание должно быть очень сильным, – заторопился Мишин, хотел что-то добавить, но посмотрел на Диего Вирта и осекся.
— Он не просто хороший, он великолепный. Я хотел бы быть директором фильма, снятого по нему, если, конечно, ты примешь участие.
– Давайте тогда уж сядем, – предложил Диего, пряча скептическую усмешку. – В ногах правды нет. Кто знает, сколько ждать придется... исполнения желаний.
Лозунг 1960-х «Везде ищи политику!» Глюксман сотоварищи заменили на «Везде ищи мораль!». Человеком движут два глубинных начала: моральное стремление к жизни и деструктивная тяга к само- и прочему разрушению. В любом конфликте нужно искать и критиковать нигилистическую ненависть к жизни и поддерживать тех, кто действует под знаменем морали. Этому посвящены программные книги Глюксмана «Разговор о ненависти» и «Достоевский и Манхэттен».
Поздно ночью у постели Невады горела лампа. Конечно же, он понял, что имел в виду директор. Вайс с большой глубиной изобразил человека, жившего в полном одиночестве, чья философия корнями уходила в боль и печаль. В его преступлениях не было никакой романтики, они представляли собой лишь отчаянную борьбу за выживание. Он понял, что картина должна быть сделана. Сценарий был слишком хорош, чтобы пройти мимо него. И участвовать в фильме должен был он, Невада, хотя бы из чувства самозащиты. Если бы сценарий попал кому-то другому, то кто знает, не захотелось ли бы ему поглубже разобраться в жизни Макса Сэнда.
Трое сели на небольшой бугор и обратили лица к дереву. Сидели так минуту, две, пять...
На следующее утро он купил у Вайса сценарий за тысячу долларов.
В Грехове боролись неверие в чудо и ожидание чуда. Он знал, что чудес не бывает, да и ситуация была далека от сказочной, но сдаваться не хотел. «Ну а если это все же пресловутое Дерево желаний? Способное сделать то, что мы считаем чудом? Полет человека без видимых приспособлений тоже когда-то казался чудом... Разве все законы природы нами познаны? Может быть, спасение разумных существ – тоже закон, хотя он и требует чистоты помыслов. А раз так, главное теперь – не ошибиться!»
В ближайшем будущем Европе не светит быть геополитически самостоятельной. И потому она должна выбрать моральную силу Белого дома, а не атаку «фашислама» с востока и юга. Теперь можно было прямо поддерживать военную политику США в Афганистане, Ираке и где угодно еще, ведь Буш выступает на стороне морали. Еще один философ Анри-Леви призвал в своем журнале «Правила игры» поддерживать США при всех их недостатках, как когда-то Сартр поддерживал СССР, закрывая глаза на советские «перегибы». Тем более что: «антиамериканизм сегодня притягивает к себе все худшее становится паролем тиранов и «разрушителей»».
* * *
Мысли Невады вернулись к действительности.
«Все же это дьявольски трудно – верить в исполнение желаний! – думал Диего Вирт, стараясь не шевелиться. – Вот когда необходима дисциплина мысли! Справимся ли мы? Вернее, справлюсь ли я?! Вдруг думаю не о том? Простит ли командир? Вернее, прощу ли я себе сам?! Господи, не дай ошибиться!..»
— Давайте-ка отложим его на год, — предложил Берни Норман. — К тому времени мы уже точно будем знать, каким путем идти.
Можно по тем же причинам поддерживать любые военные действия израильтян против «Хамаса» и «Хезбаллы». Можно заранее оправдывать вторжение в Иран. Можно смешивать в одну кучу забастовки, студенческие волнения, теракты 11 сентября и эмигрантские погромы в пригородах, потому что за всем этим стоит «деструктивный нигилизм» и желание разрушить и наказать мир, который не оценил разрушителей. Новые философы взяли на себя работу решать, кто сейчас морален, а кто нет. Из фильмов и статей неутомимого путешественника Анри-Леви об Афганистане, Боснии, Бангладеш, Судане, Колумбии, Шри-Ланке Европа узнает, кто там прав и ждет помощи, а кто нуждается в бомбардировках.
«Напрасно я втянул их в эту авантюру! – У Мишина так сильно затряслись губы, что он вынужден был закусить их до боли. – Сколько можно ждать? Неужели это все – досужий вымысел, сказки для взрослых детей? Или наши желания не совпадают?!»
Дэн Пирс посмотрел на него. Невада знал этот взгляд. Он означал, что Пирс уже на пределе.
Последняя мысль была непереносимой.
Современная либеральная демократия объявлена самым разумным устройством мира. Ее стоит совершенствовать в сторону расширения прав личности и меньшинств. Любые новые утопии опасны так же, как древние религии. Угрозой номер один называется «фашислам», против которого «новые философы» публикуют «Манифест» в поддержку газет с карикатурами на пророка Мухаммада.
— Чаплин и Пикфорд совершенно правы в своей идее создать Союз артистов, — сказал Невада. — По-моему, это единственный путь для звезды — сниматься именно в тех картинах в которых она хочет.
Они сидели и ждали, изнемогая от борьбы с собой, от слабости и неистовой надежды. А когда даже Мишин готов был сдаться, Грехов решил отступить, а Диего Вирт – вскочить на ноги и послать этот неведомо кем спровоцированный спектакль ко всем чертям, они услышали сзади шорох быстрых шагов. Хорошо знакомых, словно крадущихся шагов.
Выражение глаз Нормана изменилось.
Много писали «новые философы» и о России. Ален Финкелькро замечал, что постмодернизм начался, когда русские вольнодумцы приравняли Шекспира к паре сапог. Глюксман осознал всю глубину и опасность нигилизма, комментируя «Бесов» Достоевского. А реакционную сущность нашей цивилизации он понял, исследуя Солженицына.
Грехов рывком обернулся.
— У них был не очень удачный год, они немного сдали.
На голой вершине холма, в двух десятках метров, стоял живой и невредимый Саша Лех – в скафандре, с пилотской блямбой на груди – и разглядывал их с недоверием и тревожным изумлением.
— Может быть, — сказал Невада, — время покажет.
Прежняя левацкая схема, где хорошие народовольцы взрывали плохого царя, хорошие большевики преследовались плохим Сталиным, хорошие диссиденты разрушали мрачную империю, сменилась еще более однозначной оценкой. В России всегда и на всех уровнях царила античеловеческая культура ненависти. Ни Ленин, ни бомбисты не были исключением. Это точное повторение теории Фридриха Энгельса о неспособности русских ни к созданию рационального буржуазного государства, ни к правильной революции. Вместо этого возникают два одинаково презирающих народ и человека полюса ненависти и насилия. Выбор между «русской властью» и «русской революцией» смысла не имеет.
– Черт вас возьми! Что это вы здесь делаете? Что тут вообще деется? Шлюп урчит двигателями, киб орет о срочном вызове, а вы тут пикник устроили! Что случилось, командир? Где мы? Как сюда попали? Я что, уснул? Ничего не помню.
Норман посмотрел на Пирса, затем на Неваду.
– Еще бы! – пробормотал Диего Вирт, на секунду теряя сознание.
— Ладно, я согласен. Даю на картину пятьсот тысяч, а вы оплатите все издержки, превышающие эту сумму.
– Ты задаешь слишком много вопросов, – ответил Грехов, тоже ощущая страшную слабость во всем теле. – Шлюп готов к старту?
— Издержки выльются еще в полтора миллиона. Где Невада возьмет такую кучу денег? — спросил Пирс.
Нелегально и по подложным документам побывав в Чечне, Глюксман окончательно уверился, что в России восстанавливается самодержавие, и призвал западных лидеров бойкотировать Путина, ссылаясь на Солженицына, призывавшего когда-то к бойкоту СССР. Он сравнивал Грозный с руинами Варшавы, разбомбленной в 1944-м, и сетовал на равнодушие гаагского трибунала.
– Естественно, ведь нас только что тестировали.
— Там же, где и мы, в банке. С этим у него не будет проблем, я помогу ему. Вы — владелец картины. Все, что нужно нам, — это вернуть свои деньги, плюс процент с проката, — сказал Норман. — Это лучше, чем Союз актеров. Ты же видишь, насколько мы искренне хотим работать с тобой, Невада. По-моему, у тебя нет причин не доверять нам.
– Иди на место, мы сейчас придем.
Россия по Глюксману это набирающая вес тирания, управляемая тайной полицией, организующей показательные отравления последних сторонников свободы по всему миру. Она тормозит демократические революции на всем постсоветском пространстве. Интеграция такого государства в Европу маловероятна и опасна. Именно Россия становится второй после «фашислама» угрозой для свободы. В крайнем случае, третьей — после Китая.
Невада, однако, смотрел на вещи трезво. Если картину ждет неудача, должником банка будет он, а не Норман. Он потеряет все, что имеет, и более того. Он взглянул на сценарий, решение тяжким грузом давило на сердце.
– Ну и ну! – Саша еще несколько мгновений разглядывал коллег с теми же чувствами, затем послушно повернулся и скрылся из глаз.
7
Отец Джонаса сказал ему однажды, что нельзя испытать радость выигрыша, играя на чужие деньги, и что нельзя сорвать куш, делая маленькие ставки. Эту картину нельзя было упустить, он чувствовал это.
Французские «новые» не любят Россию. Православные евразийцы терпеть не могут Францию и вообще весь разложившийся Запад. Вроде бы — непримиримые враги. Хотя на самом деле между придворными мыслителями Саркози и Путина очень много общего.
— Хорошо, договорились, — сказал он, взглянув на Берни.
– Я себя уже щипал... – прошептал Диего Вирт, кривя губы. – Но оказалось, что я не сплю. Хотя и не верю! Ничего этого на самом деле нет, я дома, на Земле, и снится мне сон, глупый, кстати, потому что в реальной ситуации мы бы поняли, что воскрешать надо было не Мальчика-с-Пальчик, надо было пожелать сразу оказаться на Земле. Ведь, несмотря на отремонтированный деревом модуль, мы все обречены, на своем слабеньком двигателе до Солнца нам не добраться. Я не прав?
Выходя в сумерках из офиса, Невада обратил внимание на то, что лицо его агента Пирса было мрачным.
Грехов покачал головой. Да, все они хотели, чтобы пилот остался жив. Конечно, они могли пожелать и другого, например, чтобы дерево дало им новый корабль, или передатчик, или то и другое сразу. Или действительно оказаться на Земле. Это были самые простые варианты спасения. Но это были варианты ИХ спасения! Себя спасти они могли, но Сашу не выручила бы никакая земная медицина, он был мертв много часов. Зато теперь их снова четверо, спасательный отряд в полном составе, дерево подарило им шлюп, и они готовы постоять за себя сами!
И те, и другие мечтают изменить мир к лучшему. При этом, глядя по сторонам, и те, и другие, констатируют: массы не готовы и никогда не будут готовы реализовать свои интересы. Французы не понимают своего блага, а русские — своего. А значит, узкий круг ответственных интеллектуалов обязан сделать все сам. Чтобы изменить мир к лучшему, нужно на время установить полный контроль над ситуацией. Зато когда ситуация изменится, а на земле расцветет райский сад, все поймут, что эта временная диктатура была правильной. Сама же она после этого растает за ненадобностью под солнцем свободы как весенний лед.
— Может быть, зайдем ко мне в контору? — спросил он. — Нам надо многое обсудить.
– Выход найдется, – сказал наконец Грехов. – Рад, что мы решили правильно. Был момент, когда я начал сомневаться...
– Во мне? – скривился Диего Вирт.
Проблема сводится к вопросу: насколько само сочетание слов «воспитательная диктатура» является оксюмороном? То есть вообще могут ли эти два слова стоять рядом? Помнится, эта тема не давала покоя кумирам нашего детства братьям Стругацким. Именно об этом написаны их лучшие романы — от «Трудно быть богом», до «Отягощенных злом».
– В себе.
– А вы думаете, я не сомневался? – подал слабый голос Мишин. – Еще как сомневался! Но ребята... я за вас теперь... извините мою телячью нежность...
Диктаторы быстро осознают себя гарантами порядка. А воспитатели еще быстрее превращаются в тех самых «детей», которых пожирает мать-революция. Вместо обещанного всеобщего осознания начинается отупляющая пропаганда, главная мысль которой: другой альтернативы нет.
– Один за всех! – засмеялся Диего.
– Все за одного! – подхватил Грехов. – Кстати, как мы объясним ситуацию Саше?
Именно на эти грабли в свое время наступили большевики 1917-го, председатель Мао, кубинские герильерос и даже гайдаровские демократы начала 1990-х. И иногда кажется, будто иначе быть не может, мир не изменишь… но нам много чего кажется
— Подождет до завтра, — сказал Невада. — Дома меня ждет целая компания с Юга.
– А никак. Станция на Земле бросила нас в тахис-туннель, а оказались мы уже здесь. И точка!
— Ты можешь не потянуть это дело, — сказал Пирс.
Религия революции
С вершины холма Грехов оглянулся... и ахнул! Дерево странно расплылось, затем засветилось нежным зеленым светом, вытянулось огненным языком, в котором замелькали вереницы фигур, конструкций, строений знакомой и незнакомой формы. Потом появились изображения людей, их четверка, и все растаяло. Пыльный смерч поднялся в небо, распался, и ветер развеял его по серым травяным равнинам.
— А по-моему, самое время рискнуть, — ответил Невада, направляясь к машине. — Нельзя сорвать куш, не рискуя.
– Мы забыли сказать ему спасибо, – пробормотал Мишин.
Однажды, в толпе несогласных, когда выкрики «Свобода! Освобождение!» утомляют и режут слух, спрашиваешь себя и других: кто, собственно, и от чего освобождается? Требуется назвать точный адрес. Если освобождение возможно, то кто на него способен?
— Но ты можешь потерять все, — кисло заметил Дэн.
«Кто ты? – подумал Грехов, разглядывая пустое небо. – Существо или автоматическое устройство? Или корабль аварийно-спасательной службы иного разума? Только службы этической, начинающей операцию спасения с проверки моральных качеств спасаемых. Кто вы, принявшие ответственность за всю Галактику, отвечающие за ее духовный баланс? Дерево ведь видели в разных концах Млечного Пути... Может быть, и нам когда-нибудь придется перенять у вас эстафету?.. А пока – спасибо! И до встречи...»
Невада подошел к белому автомобилю и похлопал его, словно лошадь, по дверце.
1
– Миссия дерева закончена, – сказал он негромко. – Наше спасение теперь в наших собственных руках. И не только наше. Не кажется ли вам, спасатели, что нашей помощи ждут?..
— Мы не можем проиграть.
Закончившийся ХХ век предоставил кучу примеров того, как освобождение гигантских коллективов обернулось большим рабством для окружающих и поражением для самих этих громоздких систем. Себя освобождали нация, класс, цивилизационный тип, «культурное пространство». Но эти мнимые сообщества были слишком велики для свободы. Даже после так называемого освобождения взлететь у них не получалось. Выходила красная диктатура или коричневый рейх.
Пирс покосился на него.
Камертон
— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Мне просто не нравится, когда вдруг заявляется Норман и всю прибыль обещает нам. Что-то тут нечисто.
Другая крайность: клинический индивидуализм, переразвитый культ всеобщей «особости», «неповторимости» и «отсутствия общих рецептов». Бальзам на душу инфантилов всех времен и народов. Один человек, обособленная личность, экспериментирующее сознание — для освободительного проекта это слишком мало.
Солнце зашло. Весь западный склон небосвода заняла медленно надвигающаяся фиолетовая пелена облаков. Ветер уже давно затянул свой пронзительный вокал. Резко похолодало.
— Твоя беда, Дэн, заключается в том, что ты агент, а все агенты подозрительны. Берни был вынужден придти к нам, если не хотел потерять меня. — Невада открыл дверцу. — Я буду у тебя завтра в десять утра.
Прохожих на мосту через Днепр в этот предвечерний час не было, но Ивонину это обстоятельство лишь доставляло удовольствие: он любил с работы и на работу ходить один, настраиваясь на рабочий или «отдыхательский» режим в одиночестве. К тому же впереди была встреча с Ингой, и он шел и улыбался.
— Хорошо, — откликнулся Пирс, направляясь к своей машине. — Да, вот еще что, — он замедлил шаг, — это звуковое кино начинает меня беспокоить. Пара компаний уже объявили, что переходят на звуковые фильмы.
Надежда на то, что освобождение будет достигнуто гигантскими социальными машинами, породила в истекшем веке тоталитаризм любых возможных вариантов. Ставка на одинокую бунтующую фигуру, ищущую непередаваемый опыт подлинной экзистенции, слишком многих привела если не к суициду, то, по крайней мере, к психиатру. Либо тоталитарный оптимизм, меняющий мир в простую и жестокую сторону. Либо либеральный пессимизм, вызванный невозможностью в одиночку влиять на качество бытия.
— Бог с ними, — ответил Невада. — Это их головная боль. — Он включил зажигание, и мотор заработал. — Это всего лишь сомнительная новинка; когда выйдет наш фильм, люди забудут про звуковое кино.
День закончился удачно: начальник отдела не тревожил, предоставив Ивонину право самостоятельно решить проблему компоновки спецконструкции, главный специалист отдела сделал пару глубокомысленных замечаний и тоже «умыл руки», таким образом, Ивонин в спокойной обстановке нашел решение, и теперь предстояло расчетами доказать его осуществимость. Ну а за это Ивонин не тревожился, теоретически он был подкован неплохо, как отметил с долей иронии начальник на оперативке, намекая на почти никакой опыт Ивонина как молодого специалиста.
* * *
Выход из этой вилки многие ищут в малых коллективах непосредственно знакомых друг с другом людей. Их объединяют общие, альтернативные мейнстриму, история, переживания и открытия. Это «новые кланы», о которых писал LSD-гуру Тимоти Лири, «партизанские отряды», на создании которых настаивал маоист Маригелла, «автономные зоны», передвижения которых исследовал суфий и анархист Хаким Бей.
Окончательно стемнело. Сине-фиолетовая стена туч придавила город обреченностью непогоды. Ветер усилился, хотя дождя еще не было; на мосту он свирепствовал вовсю, не опасаясь заблудиться на проспектах и улицах, в тупиках и двориках.
На небольшом столике у постели мягко зазвонил телефон. Рина подошла и сняла трубку. Это была последняя французская модель телефонного аппарата, которую она впервые видела после возвращения из Европы. В центре телефонного диска, где обычно помещался номер телефона, были выгравированы знакомые ей инициалы.
— Алло? — В трубке раздался голос Невады. — Как дела, дружок? Ты устроилась?
Ивонин поднял воротник плаща, прибавил шагу. Проводив взглядом переполненный троллейбус, он уловил сочувственный взгляд пожилой женщины и усмехнулся в душе: настроение, несмотря на непогоду, не ухудшалось. Для поэтической души Ивонина, как и для природы, плохой погоды не существовало.
Сеть анархистских ячеек постпартийного типа это единственное, что придумано интеллектуалами вместо ловушки воспитательной диктатуры. Негри и Хардт, авторы «Империи», ставшей Библией антиглобалистов, предполагают, что только такая мировая сеть и может стать прообразом будущего общества. Общества, в котором нет ни элиты, ни масс.
— Невада?! — воскликнула Рина.
На середине двухкилометрового пролета он вдруг почувствовал – не увидел или услышал, именно почувствовал, – что кто-то прячется в нише моста, на площадке, делавшей изгиб над опорой. Почему прячется? Потому что без причины никто сидеть у перил моста не станет, значит, прячется... или упал.
— Что за сомнение? Разве у тебя появились другие друзья?
– Кто здесь? – негромко спросил Ивонин, останавливаясь.
Такие объединения вырастают вокруг культовых рок-групп. Или возникают из художественных сообществ, экологических поселений. Ими могут стать даже некоторые новейшие секты. Это не значит, будто такие группы автоматом застрахованы от тоталитаризма или индивидуализма. Тем более это не значит, что все небольшие коллективы, претендующие на культовый статус, действительно обладали чем-то, кроме амбиций. Зато это значит, что никому не известно другого пути к освобождению себя и других. .
— Я еще не распаковала вещи. К тому же я поражена.
Фонарь в этом месте только что погас, сгустив темноту. Страха Ивонин не ощущал, первый разряд по боксу неплохо гарантировал личную безопасность, но смутное беспокойство все же заставило его пристальнее вглядеться во мрак.
— Чем?
Остальным остается или хором молиться на уходящие в небо каменные глыбы вождей или в одиночку верить в американскую мечту, уточняя ее по рекламным биллбордам.
– Кто здесь? – повторил он громче. И вдруг ему показалось, что он... падает в бездонный колодец, зыбкие стены которого сложены из страха, боли, тоски и одиночества, – бесконечный колодец, пронизывающий Вселенную человеческих трагедий. Странным образом он увидел, как неведомо где оползень уничтожает несколько зданий на окраине какого-то города, – и получил укол пронзительной боли в сердце; увидел, как волна цунами, подхватив стоящие в бухте корабли, понесла их на берег и разбила о скалы, – обруч жаркой боли сжал голову; увидел, как падает с обрыва в реку поезд с горящим тепловозом; потом промелькнули видения автобуса, несущегося в пропасть; заливаемый водой поселок; снежный буран, ломающий домики экспедиции; падающая со стапелей на полигоне ракета; полицейские, разгоняющие демонстрацию, танк, стреляющий по белым трубам близкого города, и тысяча других событий, каждое из которых затрагивало какой-нибудь нерв и превращало тело в сплошной распухающий ноющий нервный ком...
— Всем, это какая-то сказка, я не видела ничего подобного.
2
И вдруг все исчезло. Ивонин ощутил себя на мосту, ветер яростно бросал в лицо пригоршни неизвестно когда начавшегося ливня.
— Подумаешь, пустяки. Но я зову это домом.
Совсем молодым я прожил некоторое время в северном православном монастыре. Своих взглядов я ни от кого не скрывал и частенько обсуждал их с одним из монахов.
Одинокий автобус обдал парапет рассеянным светом окон, и тут Ивонин увидел в углу ниши скорчившуюся фигуру. С минуту он приходил в себя, ни о чем не думая, даже не пытаясь дознаться, кто прячется в нише. Удар реакции от страшной цепи галлюцинаций был довольно сильным, лишь проезжавшая мимо колонна грузовиков привела его в чувство.
— О, Невада, не верю своим глазам. С чего вдруг тебе пришла в голову мысль построить такой сказочный дом. Он вовсе не похож на тебя.
Как нарочно, ртутный фонарь над ним в это время вспыхнул, напомнив астрономический термин «пульсар». Ивонин наконец смог разглядеть, кто перед ним. Это был худой, нескладный пожилой мужчина, на лице которого выделялись лихорадочно поблескивающие глаза и яркие, словно искусанные, губы. Одет он был в черную кожаную куртку, чрезвычайно потертую на сгибах, серые бесформенные брюки, натянувшиеся на острых коленях, и тяжелые армейские ботинки с проржавевшими насквозь пряжками. Шею незнакомца укутывал лиловый шарф, тем не менее он дрожал так, что это было заметно даже на расстоянии.
— Да это просто декорация, Рина, как большая белая шляпа, пижонские штаны и яркие ботинки. Без этих чудачеств невозможно быть звездой.
Однажды он сказал мне:
Ивонин встретил его взгляд и ахнул: столько в этом взгляде было неистовой боли, тоски и отрешенности...
— Как, и без инициалов на каждой вещи?
– Сердце? – подскочил к незнакомцу Ивонин, нагнулся. – Давайте помогу.
— Вот именно. Не обращай внимания, в Голливуде без этого нельзя.
— Зачем мне строить какой-то новый коммунизм, если в монастыре я уже нашел свой собственный?
– Двадцать тысяч... – прошептал незнакомец невразумительно. – Восемь баллов... за три минуты...
— Мне надо так много сказать тебе. Когда ты придешь домой?
Ивонин беспомощно оглянулся. В обе стороны мост был пуст, струи дождя превратили его в зыбкий хребет какого-то доисторического чудовища. Только сумасшедший мог решиться идти через мост пешком в такую погоду.
Я вежливо называл минусы такого коммунизма. Недемократическую, а то и тоталитарную, систему управления. Фактическую цензуру на многие темы и тексты. Навязываемый статус авторитетов тем, кто пока еще не готов этот статус признать. Чрезмерно жесткие наказания. Ну и все в таком роде.
— Домой, — расхохотался он, — да я уже дома, жду тебя внизу в баре.
«У него бред, – подумал Ивонин, – и, как назло, ни одной машины. А может, все это чудится? Мне, а не ему?»
— Я спущусь через минуту. Но как, Невада, я найду бар? В твоем-то лабиринте...
– Сейчас, – продолжал шептать обладатель кожаной куртки. – Сейчас пройдет... не волнуйтесь. – Болезненная улыбка исказила его губы, глаза постепенно обрели смысл, прояснились, боль стала покидать их. – Не надо искать машину, – продолжал он уже более внятно. – Ни один врач не в силах помочь мне, уж поверьте, Игорь.
Отвечая, мой собеседник, настаивал на добровольном выборе такой жизни всеми монахами. А потом признался:
— Для этого мы держим индейцев, чтобы указывали дорогу. Я уже послал к тебе одного.
– Откуда вы меня знаете? – хмуро удивился Ивонин.
Рина положила трубку и подошла к зеркалу. Едва она накрасила губы, как раздался стук в дверь. Рина распахнула дверь. На пороге стоял Невада.
Незнакомец сделал неопределенный жест. Улыбка его исчезла. Он ухватился за перила, медленно разогнулся и оказался на голову выше Ивонина. Со смешанным чувством жалости и недоумения тот отвел глаза от нелепого костюма незнакомца, потом снова посмотрел на его лицо. Страшно было видеть, как крупная дрожь колотит его тело, не затрагивая головы.
— В любом случае, я лучшего коммунизма не видел.
— Простите, мэм, — сказал он с шутливой почтительностью, — я обошел все владение, и можете мне поверить, оказался здесь единственным индейцем.
– Наденьте мой плащ, – решился молодой человек. – И пойдемте отсюда, а то промокнете окончательно. Я вас провожу.
— О, Невада. — Рина очутилась в объятиях Невады и прижалась к самой надежной на свете груди. На его вечернем костюме появились две дорожки от слез.
– Не стоит. – Незнакомец отвел руку Ивонина и сморщился. Глаза его снова остекленели на минуту, так что Ивонин почувствовал раздражение и смутное недовольство собой. «Псих какой-то, – подумал он, вытирая лицо ладонью, – или наркоман... а я пристал со своей благотворительностью...»
До двадцати лет он жил в советском обществе, а потом ушел в монастырь. И этот уход стал для него уходом из «ненастоящего» коммунизма с фальшивым единением всего народа в «настоящий», с крепкой общинностью и постоянным коллективным переживанием смысла жизни и связи с историей всего мира.
– Так помочь вам? – почти грубо сказал он, хотя тут же смягчил тон. – Далеко идти?
Книга третья
Незнакомца стало корчить, судорога исказила лицо до неузнаваемости, оно стало страшным, как у эпилептика.
Последние лет двадцать количество верующих в России постоянно росло. К нашему времени выросло настолько, что к той или иной религии себя относит уже каждый второй. Причем, речь идет не только о больших конфессиях (вроде православия или официального ислама) не только о «привозных культах» (типа иеговизма, мормонства или мунизма), но и о более экстремальных и неожиданных движениях: неоязычниках, возрожденных культах небольших народов и новых, «без истории», сектах, появляющихся благодаря харизматическим лидерам («белое братство», «богородичный центр» или «община Виссариона», которая построила в Сибири свой новый «город Солнца»).
Джонас — 1930
– О, черт! – Ивонин обхватил согнувшееся, бившееся крупной дрожью тело, не зная, что предпринять, беспомощно оглянулся. По мосту промчался желтый «Москвич», но водитель не заметил их возни, а может, не захотел остановиться. Инженер чувствовал в этот момент себя так глупо, что первой его мыслью было плюнуть и уйти. Но тут незнакомец снова забормотал:
– Еще волна... и еще семь тысяч... Иранское нагорье... три города полностью... не держите меня, не держите... мне легче.
Ивонин отпустил странного больного, тот с усилием разогнулся. Лицо у него стало серым, как бетон моста.
Настоящий взрыв: десятки направлений, тысячи общин, переполненные храмы. Откуда все это? Люди ищут в своих жизнях смысл. И одновременно они ищут общения, единения, братских отношений с другими людьми. В позднем, брежневском СССР все ощущали дефицит именно этих двух вещей. А с падением СССР смысл и братство исчезли окончательно, уступив рыночной конкуренции. Между тем, именно религия тысячи лет организовывала людей в эти самые «малые коллективы». Христианские монастыри, исламские братства, староверские и американские секты — все эти общины давали своим членам и смысл жизни, и общение с другими такими же, как они. Смысл жизни человек всегда находит там, где заканчиваются товарно-обменные отношения между людьми.
1
– Идите, – выдохнул он сквозь стиснутые зубы. – Я знаю, вы спешите, Игорь, идите, я сейчас справлюсь с приступом сам.
Под правым крылом показались огни Лос-Анджелеса. Я посмотрел на База, сидевшего рядом в кабине.
Инженер, наверное, выглядел довольно обескураженно, потому что незнакомец снова усмехнулся через силу.
На Западе не так давно была очень популярна так называемая «теология освобождения».
— Мы почти дома.
– Зовите меня Михаилом, – сказал он. – Я не псих и не наркоман, и болезнь моя не входит в арсенал излечивающихся. Ни одна клиника мира не способна вылечить того, на ком отражается любое явление природы, чья нервная система способна ощущать зарождение циклона в Тихом океане и лесной пожар в джунглях Мадагаскара, вспышку на Солнце и падение вулканической бомбы... к сожалению, не только вулканической.
Его курносое лицо расплылось в улыбке. Он взглянул на часы.
Впервые этот термин прозвучал в 1971-м из уст богослова и социалиста Густаво Гутьерреса. На цитатах из Писания он доказывал, что спасение души это и есть борьба за лучшую жизнь здесь, на земле. Человек есть не то, что мы видим в зеркале, но то, чем он должен стать согласно Завету. И вообще, слово «коммунио» у ранних христиан означало общую причастность к вечной жизни, отсюда и пошел весь «коммунизм».
— Думаю, что мы опять установили рекорд.
Мучительная гримаса перекосила губы Михаила, он с заметным усилием преодолел свой новый приступ. Что он почувствовал сейчас, какое событие? Ивонин понял, что принял слова Михаила за правду, и разозлился. Но тот вдруг улыбнулся и проговорил:
— Да черт с ним, с рекордом. Главное — получить почтовый контракт.
– Только что в Джайлаусском ущелье произошел обвал, есть жертвы... Вы не верите, я вижу, но не обижаюсь, привык. В современную эпоху мне никто не верит. А я в самом деле реагирую на все, что происходит в мире, просто крупные явления природы, сопровождающиеся большим количеством жертв, «забивают» основной фон мелких событий. Иногда бывает так больно, что хочется покончить с собой, иногда организм «сочувствует» мне, и я теряю сознание... Если хотите проверить, засеките время: только что на набережной грузовик наехал на тумбу и опрокинулся. А на проспекте Гагарина ветер повалил фургон на трамвайные рельсы, и трамвай врезался в него и загорелся. Завтра все это появится в газетах.