Первым прибежал домой Пружанский. Дрожа всем телом, он залег в постель и кренделем свернулся под малиновым одеялом. Только он начал согреваться, как дверь раскрылась, и вошел Талмудовский, лицо которого имело темный, наждачный цвет.

– Я уже настроен.

— Слушай, Яшка, — сказал он строго. — Что бы ты сделал, если бы один из нас троих оказался сыном графа?

Кевин понял, что нельзя медлить ни минуты, ни секунды. Теперь он знал, что ему надлежит делать, и знал, почему. Внезапное озарение потрясло его, буквально вывернуло наизнанку, но он понимал, что сейчас не время отдаваться во власть эмоций, и из последних сил сдерживал накатывавшуюся на него волну боли, изумления, восторга, ужаса, отвращения...

Пружанский слабо вскрикнул.

Прислушиваясь к указаниям своего второго «я», Кевин торопливо настраивался на Знак Силы, предотвращая его свечение. Одновременно невидимая нить раздвоилась, её концы потянулись к Знакам Мудрости и Жизни, пронзили их, как бусинки, а потом сошлись на алмазе – Знаке Власти. Контуры были наведены, оставалось лишь активировать их и повернуть Ключ...

«Вот оно, — подумал он, — начинается».

В этот момент Колин почуял неладное.

— Что бы ты все-таки сделал? — решительно настаивал Талмудовский.

– Кевин, дружище! – встревоженно воскликнул он. – У тебя пробуждается Дар. Будь осторожен... БОЖЕ! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!

— Что за глупости? — совсем оробев, сказал Пружанский. — Какие из нас графы!

Всё, пора!

— А все-таки? Что б ты сделал?

– АЛМАЗ! – крикнул Кевин голосом насмерть перепуганного человека. – АЛМАЗ!

— Лично я?

Морган и Дана удивлённо воззрились на него, затем их взгляды непроизвольно обратились на Знак Власти, о котором так истошно кричал Кевин. Он тотчас привёл в активное состояние связи между всеми четырьмя камнями.

— Да, ты лично.

Ритуал овладения Силой предписывал Отворяющим Врата касаться пальцами Знака Власти, замыкая тем самым Четырёхугольник Стихий. В данном случае это требование было нарушено, физический контакт отсутствовал, и всё же Врата отворились... вернее, чуть-чуть приоткрылись, да и то на одно короткое мгновение. В следующий момент Морган и Дана отвели свои взгляды от алмаза, и Врата захлопнулись.

— Лично я порвал бы с ним всякие отношения!

— И разговаривать не стал бы? — со стоном воскликнул Талмудовский.

Но было уже поздно. Кевин всё-таки успел проскользнуть в образовавшуюся щель – и в тот же момент стал Артуром. Путь длиною в двадцать лет наконец привел его к истокам Формирующих, к Источнику...

— Нет, не стал бы. Ни за что! Но к чему этот глупый разговор?

Конец пути...

— Это не глупый разговор, — мрачно сказал Талмудовский. — От этого вся жизнь зависит.

...и начало нового

«Погиб, погиб», — подумал Пружанский, прыгая под одеялом, как мышь.

«Конечно, со мной никто не будет разговаривать, — думал Талмудовский. — Пружанский совершенно прав».

Я лежал в густой высокой траве диковинного лилового цвета под безмолвным зелёным небом, местами отливающим бирюзой. Я постепенно приходил в норму. Часть моей личности, что была Кевином МакШоном, уже почти смирилась с существованием Артура из Дома Света, а другая часть, отзывавшаяся на это имя, переваривала воспоминания прошедших двадцати лет, о которых она ничего не знала.

И он тяжело свалился на круглое, бисквитное сиденье венского стула. Комсомолец совсем исчез в волнах одеяла. Наступило длительное, нехорошее молчание. В передней раздались молодцеватые шаги, и в комнату вошел Шкарлато.

Этот процесс был болезненным, но не мучительным; я испытывал некоторый дискомфорт, но никакой раздвоенности сознания у меня не было. Я оставался одной целостной личностью, с единым, нерасщеплённым «я». Я был всё тем же Кевином МакШоном – только и того, что вспомнил свою прежнюю жизнь и вновь обрёл свои способности, знания, опыт и умение. Я был всё тем же Артуром Пендрагоном, принцем Света, предпочитающим Сумерки, который всего лишь стал на два десятка лет старше.

Долго и презрительно он оглядывал комнату.

По мере дальнейшего слияния этих двух неотъемлемых частей моей единой личности и их всё большего взаимопроникновения, мне даже начало казаться, что, будучи Кевином, я не забывал, кто я на самом деле, но тщательно скрывал это от всех. Известно ли в психиатрии такое явление? А если да, то как оно называется? Может быть, эффект ложных вторичных воспоминаний – воспоминаний о воспоминаниях, которых в действительности не было?..

— Воняет, — сказал он высокомерно. — Совсем как в ночлежном доме. Не понимаю, как вы можете здесь жить. Аристократу здесь положительно невозможно.

Конечно, как Кевин МакШон я поначалу был потрясён потоком новой информации, но, к счастью для моего рассудка, её было не так уж много. Когда я превратился в грудного младенца, мне лишь недавно исполнилось тридцать четыре года по стандартному летоисчислению, и двадцатилетний Кевин не был подавлен, смят и сметён моей прежней личностью. Жизненный опыт Кевина МакШона был сравним (пусть и не качественно, но по объёму) с жизненным опытом Артура из Дома Света, и их слияние прошло гладко, без сучка и задоринки.

Эти слова нанесли обоим студентам страшный удар. Им показалось, что в комнату вплыла шаровидная молния и, покачиваясь в воздухе, выбирает себе жертву.

Мне уже за пятьдесят, внезапно подумал я. Уже зрелый возраст – теперь никто не станет называть меня юношей, снисходительно уточняя: хоть молодой, да ранний... Впрочем, для нас, Властелинов Экватора, годы не значат так много, как для простых смертных. Пройдя в детстве через обряд Причастия, мы постоянно находимся в контакте с Формирующими, чья антиэнтропийная сущность позволяет преодолеть естественный процесс старения. Теоретически, причащённые колдуны и ведьмы могут жить вечно, однако на практике все когда-нибудь умирают: кто насильственной смертью, кто от несчастных случаев, кто от экзотических и очень скоротечных болезней, а кто просто потому, что устал от своей долгой жизни...

— Хорошо быть владельцем имения, — неопределенно сказал Шкарлато, вызывающе поглядывая на товарищей. — Загнать его и жить на проценты в Париже. Кататься на велосипеде. Верно, Талмудовский? Как ты думаешь, Пружанский?

— Довольно! — крикнул Талмудовский. — Скажи, Шкарлато, как поступил бы ты, если бы обнаружилось, что один из нас тайный граф?

Я попытался восстановить утраченную связь с Формирующими – но не смог. Нет, не потому что не нашёл их. Формирующие здесь были, очень даже были, они были повсюду, да больно уж мощные, такие мощные, что я чуть не обжёгся при попытке установить контакт и поспешно отступил. Теперь мне стало ясно, что произошло со мной двадцать лет назад: я преодолел барьер бесконечности и оказался в области мощных антиэнтропийных потоков, мои жизненные процессы при этом обратились вспять, и я регрессировал до грудного младенца... И это ещё не всё! Я прошёл через такой ад, что просто удивительно, как остался в живых. По всем законам вероятности я должен был погибнуть, но каким-то необъяснимым чудом уцелел. В своих расчётах Диана не предвидела того, с чем я столкнулся на бесконечности...

Тут испугался и Шкарлато. На лице его показался апельсиновый пот.

Диана!.. Моё сердце защемило. Как давно я не видел её, мою милую девочку, мою любимую...

— Что ж, ребятки, — забормотал он. — В конце концов нет ничего особенно страшного. Вдруг вы узнаете, что я граф. Немножко, конечно, неприятно… но…

О, Зевс-Юпитер! А как же Дейдра?..

— Ну, а если бы я? — воскликнул Талмудовский.

— Что ты?

О, Митра, что я наделал?! Я влюбился в Дейдру, не разлюбив Диану...

— Да вот… оказался графом.

Я подавил поднявшееся во мне отчаяние и постарался выбросить эти мысли из головы. Позже я разберусь, должен разобраться. А сейчас не время для сердечных дел.

— Ты, графом? Это меня смешит.

Итак, я достиг цели. Я оказался у истоков Сил Формирующих Мироздание, которые здесь, в мирах, названных Врагом Срединными, были на несколько порядков мощнее, чем там, где я родился. Однако здешние колдуны не знали о Причастии и не имели доступа к глубинным антиэнтропийным процессам в недрах Формирующих. По этой причине продолжительность их жизни такая же, как у обыкновенных людей. Даже короли Логриса из рода Лейнстеров, которые частично обладали Силой Источника, жили, болели и умирали как простые смертные... А вот Колин, похоже, перещеголял своих предшественников. Интересно, каким могуществом он обладает? Его Образ Источника меня потряс. Это был символ высшего приобщения к первозданным силам, вроде Знака Янь у существ из Порядка и Знака Инь у созданий Хаоса. Теперь ясно, чем оперировал мой прадед. Книга Пророков Митры лгала – то был не Янь, а Образ Источника...

— Так вот я граф… — отчаянно сказал член партии.

— Граф Талмудовский?

Эврика! Пытаясь укротить Формирующие, я совершенно позабыл о своём Небесном Самоцвете. А перстень остался при мне, как и всё остальное. Нарушив предписания ритуала, я вошёл во Врата одетым – что и к лучшему. С помощью камня я без труда установил контакт сразу с тремя Формирующими, затем прибавил ещё две и ещё одну и пока что решил на этом остановиться. Я чувствовал слабое покалывание в пальце, на который был надет перстень с Самоцветом. Мой камень действовал подобно понижающему силовому трансформатору, подключенному к высоковольтной сети. Мне даже казалось, что я слышу характерное гудение низкой частоты, но это было лишь следствием самовнушения.

— Я не Талмудовский, — сказал студент. — Я Средиземский. Я в этом совершенно не виноват, но это факт.

Я продолжал лежать, наслаждаясь ощущением переполнявшей меня силы, как вдруг почувствовал присутствие рядом другого человека. Я весь собрался и рывком вскочил на ноги.

— Это ложь! — закричал Шкарлато. — Средиземский — я.

По пологому склону холма, у подножия которого я стоял, ко мне приближалась золотоволосая женщина, с ног до головы наряженная в ослепительно-белые одежды. Двигалась она медленно, плавно и величественно, словно не шла, а парила над землёй. Она была прекрасная, гордая и недоступная, как Снежная Королева. Ледяной взгляд её светло-голубых глаз будто пронзал меня насквозь. Я был уверен, что раньше не встречал эту женщину (если она женщина, если вообще человек), но её глаза, этот взгляд... Неужели наследственная память? Или просто «deja vu»?

Два графа ошеломленно меряли друг друга взглядами. Из угла комнаты послышался протяжный стон.

Снежная Королева подошла ко мне почти вплотную, и тогда на меня со всех сторон, подобно водопаду, обрушился поток её слов:

Это не выдержал муки ожидания, выплывая из-под одеяла, третий граф.

– Не уверена, что стоит тебя приветствовать, Кевин МакШон. Ты обманом вошёл во Врата, одурачив своего друга Колина. Это недостойный поступок.

— Я ж не виноват! — кричал он. — Разве я хотел быть графским сынком? Любовный эксцесс представителя насквозь прогнившего…

– Кто ты? – требовательно спросил я, заранее уверенный в ответе.

Снежная Королева подтвердила мою догадку.

Через пятнадцать минут студенты сидели на твердом, как пробка, матраце Пружанского и обменивались опытом кратковременного графства.

— А про полчок его величества короля датского он говорил?

— Говорил.

– Я Хозяйка Источника, – гордо сказала она.

— И мне тоже говорил. А тебе, Пружанский?

– Вивьена, полагаю?

— Конечно. Он сказал еще, что моя мать была чистая душа, хотя и еврейка.

– Нет. Вивьена была одной из моих предшественниц. А почему ты спрашиваешь?

— Вот старый негодяй! Про мою мать он тоже сообщил, что она чистая душа, хотя и гречанка.

— А обнимать просил?

– Потому что Вивьена кое-что задолжала моей семье. А впрочем, без разницы. За давние ли грехи, или только за нынешние – всё равно ты умрёшь.

Глаза Хозяйки гневно сверкнули.

– Ты угрожаешь мне, смертный?!

– Не угрожаю. Просто обещаю.

— Просил.

Повинуясь моему мысленному приказу, Эскалибур выскользнула из ножен и повисла передо мной в воздухе остриём к верху. Привычным, отработанным до автоматизма движением мои пальцы обхватили знакомую рукоять, серебряный клинок шпаги вспыхнул и ослепительно засиял, а мой Самоцвет почти явственно загудел, подключаясь всё к новым и новым Формирующим.

— А ты обнимал?

На прежде невозмутимом лице Хозяйки отразилось неподдельное изумление.

— Нет. А ты?

– Ты очень умело манипулируешь силами! Кто ты такой?

— Я обнимал.

– Последние двадцать лет меня звали Кевином. Последние восемь у меня была фамилия МакШон. Если ты не Вивьена, довольствуйся этим.

– А если я Вивьена?

— Ну и дурак!

Я подозрительно посмотрел на неё. Ощущение «deja vu» становилось всё сильнее. Определённо, в ней было что-то знакомое, кого-то она мне напоминала...



На другой день студенты увидели из окна, как вынесли, в переулок желтый гроб, в котором покоилось все, что осталось земного от мстительного графа. Посеребренная одноконная площадка загремела по мостовой. Закачался на голове смирной лошади генеральский белый султан. Две старухи с суровыми глазами побежали за уносящимся гробом. Мир избавился от великого склочника.

– Так кто же ты на самом деле?

[1930–1931]

– Я первая спросила тебя, Кевин МакШон. Ты мой гость и должен представиться.

Я с издёвкой ухмыльнулся:

– Вот уж нет! Я не гость твой – я твоя смерть.

ФЕЛЬЕТОНЫ

– Но почему ты хочешь меня убить? – спросила она. – Чтобы пройти к Источнику?

– Может быть.

ПТАШЕЧКА ИЗ МЕЖРАБПОМФИЛЬМА[15]

– Так проходи. Я не стану тебе мешать. Только назови своё настоящее имя.

В городе Бобруйске произошло несчастье.

Я удивился. С чего бы такая уступчивость? Неужели она испугалась?.. Нет, не похоже. Должно быть, просто уверена в своей неуязвимости и сейчас играет со мной, как кошка с мышью. Но мы ещё посмотрим, кто их нас мышь...

Местный фотограф Альберт написал киносценарий. А так как Альберт был тонким ценителем изящного и по рассказам бобруйских старожилов превосходно знал все детали великосветской жизни, то сценарий вышел полнокровный.

– Хорошо, – сказал я. – Меня зовут Артур, я сын Утера, короля Света, повелителя Рассветных миров Экватора. Моё родовое имя Пендрагон.

Хозяйка ахнула и во все глаза уставилась на меня:

Однако Альберт понимал, что в наше суровое время без идеологии — труба. Поэтому, кроме аристократов, в сценарии действовали и лица, совершающие трудовые процессы. Об этом можно было судить уже из одного названия сценария.

– Тот самый Артур...

– Нет, не тот самый, – усмехнулся я, наслаждаясь её замешательством. – Я просто Артур, сын Сумерек и Света. А тот самый Артур был дедом моего отца. Он долгое время правил в Авалоне, пока некая ведьма по имени Вивьена не задумала погубить его.


Нас три сестры. Одна за графом, другая герцога жена, а я, всех краше и милее, простой беднячкой быть должна. Сценарий Гарри Альберта.


– Однако не погубила, – заметила Хозяйка. – Он остался в живых и даже, как я погляжу, сумел произвести на свет неплохое потомство.

Дописав последнюю строку, Альберт запер свое фотографическое заведение на висячий замок, отдал ключи шурину и, запаковав сценарий в корзинку, выехал в Москву.

Я рассудил, что грех не воспользоваться случаем, чтобы раздобыть кое-какую информацию о моём предке и тёзки.

Зная по картинам «Кукла с миллионами» и «Медвежья свадьба», что с постановкой «Нас три сестры, одна за графом, другая герцога жена…» сможет справиться только фабрика Межрабпомфильм, Альберт направился прямо туда.

– Что ты знаешь о последних днях царствования Артура? – спросил я. – Из того, о чём не говорится в легендах.

Прождав шесть дней в коридорах, по которым прогуливались молодые люди в развратных шерстяных жилетках и приставских штанах, Альберт попал в литчасть.

– Очень мало, – сказала она. – Мне известно лишь то, что Мерлин принёс смертельно раненного короля в Безвременье и погрузил его в воды Источника. Источник принял Артура и унёс его далеко-далеко, в бесконечность, а Мерлин вернулся к людям и объявил, что...

— Длинное название! — сразу сказал толстый человек с превосходными зубами, принявший у Альберта его рукопись. — Надо сократить. Пусть будет просто «Три сестры». Как вы думаете, Осип Максимович?

– В бесконечность?! – резко перебил я. – Откуда ты знаешь?

– От верблюда! Это есть в памяти Источника. А я – его Хазяйка.

— Было уже такое название… — сумрачно отозвался Осип Максимович. — Кажется, у Тургенева. Актуальнее будет назвать «Герцога жена». Как вы думаете, Олег Леонидович?

Клинок моей шпаги засветился ещё ярче, остриё описало круг на уровне её груди.

– Ну-ну! Может, ты и впрямь Вивьена?

Но Олег Леонидович уже читал вслух сценарий Гарри Альберта.

– Я не Вивьена, – прозвучал в ответ знакомый голос. – Меня зовут иначе.

1. Граф Суховейский в белых штанах наслаждается жизнью на приморском бульваре.

2. Батрачка Ганна кует чего-то железного.

3. Крупно. Голые груди кокотки Клеманс.

Её слова больше не обрушивались на меня подобно водопаду с небес. Потрясённый, я смотрел, как золотые волосы Снежной Королевы начали темнеть, черты прекрасного лица утратили прежнюю чёткость и правильность, его усыпало множество веснушек, фигура из стройной превратилась в щуплую...

4. Крупно. Белой акации ветки душистые или какая-нибудь панорама покрасивше.

5. Надпись: «Я всех краше и милее».

– Бронвен! – воскликнул я.

6. Кующая Ганна, по лицу которой капают слезы.

7. Граф опрокинул графиню на сундук и начал от нее добиваться.

Она задиристо и в то же время высокомерно усмехнулась:

В середине чтения в литчасть вошел лысый весельчак.

— Уже, уже, уже! — закричал он, размахивая короткими руками.

– Ты ещё хочешь моей смерти, Кевин-Артур?

— Что уже, Виктор Борисович? — спросили Олег Леонидович с Осипом Максимовичем.

– Юпитер-Громовержец, порази меня молнией! – выругался я на родном языке моей матери. – Значит, ты Хозяйка Источника?

– Да. С недавних пор. Со дня коронации Колина.

— Уже есть у нас точно такая картина, — называется «Веселая канарейка»[16], сам Кулешов снимал.

– А что случилось с прежней Хозяйкой?

– Я убила её. – Глаза Бронвен потемнели от гнева. – Утопила эту стерву в Источнике. Её сожгла Исконная Сила.

— Вот жалко, — сказал Олег Леонидович. — А сценарий хорош. До свидания, господин Альберт.

– Невероятно! – сказал я, отчасти досадуя, что меня опередили. – Уму непостижимо... – Тут я сообразил, что продолжаю держать Эскалибур, направив её остриём в грудь Бронвен. Спохватившись, я вложил шпагу в ножны и спросил: – А как тебе удалось?

И автор сценария «Нас три сестры, одна за графом…» с разбитым сердцем уехал на родину. А «Веселая канарейка», как правильно заметил Виктор Борисович, уже шла на терпеливых окраинах всего Союза.

Был в Одессе кабак «Веселая канарейка», был он при белых. Тут есть все, что нужно Межрабпомфильму для создания очередного мирового боевика: ресторан для коммерции, а белые для идеологии. (Без идеологии нынче — труба.)

– Это оказалось проще простого. Она была совсем слабая, почти беспомощная. – Бронвен презрительно фыркнула. – Видно, давно ей не приносили человеческие жертвы.

В ресторане:

– Так ты и это знаешь?

Голые ножки — крупно. Бокалы с шампанским — крупно. Джаз-банд (которого, кстати сказать, в то время в Одессе не было) — крупно. Погоны — крупно. Чья-нибудь грудь «покрасивше» — крупно. Монтаж — перечисленное выше.

– Я всё знаю. Прежняя Хозяйка Источника стояла у истоков всех гнусных дел. Когда затея с похищением Дейдры провалилась, она подговорила Эриксона, а через него и Эмриса, организовать убийство дяди Бриана. Бешеный барон получил от неё формулу зомбирующего заклятия...

Но были в Одессе также и пролетарии. Однако Межрабпому показывать их в обычном виде скучно. Поэтому режиссер Кулешов пролетариев переодел. Один в революционных целях приобрел облик князя (визитка, лакированные туфли, цилиндр). Другой в тех же целях ходит в виде блестящего казачьего офицера (шпоры, кинжалы, аромат гор, черные усы).

– Ого! – сказал я. – Значит, убийца короля был зомби?

Таких пролетариев можно показать и крупно.

– Вот именно. Так что гнев королевского правосудия обрушился явно не по адресу. Родственники того бедолаги не получили ровно ничего от врагов Короны и Государства.

Действие разворачивается примерно тем же мощным темпом, что и у Гарри Альберта:

Я посмотрел на Бронвен с уважением:

1. Отрицательные персонажи наслаждаются жизнью на приморском бульваре.

– Кажется, я догадываюсь, кто помог им бежать из тюрьмы.

2. Пролетарии говорят чего-то идеологического.

Она утвердительно кивнула:

3. Крупно. Голые груди кокотки.

– Сейчас они в безопасности и на жизнь не жалуются, разве что иногда тоскуют по родине. Я не могла допустить, чтобы невинные люди сгнили в темнице, расплачиваясь за чужие грехи.

4. Крупно. Белой акации ветки душистые.

5. Надпись: «Это есть наш последний…»

– А как насчёт виновных? – осведомился я.

6. По лицу жены положительного персонажа текут слезы протеста против французского империализма.

– Хозяйка мертва, Эриксон вскоре своё получит, а Эмрис мой брат.

7. Кокотка в ванне — крупно. Она же в профиль, сверху, снизу, сбоку, с другого боку.

Я не стал возражать, выдвигая аргумент, что Эмрис преступник. В отличие от Кевина МакШона, я хорошо знал, что такое тирания родственных уз. Даже к брату Александру, наряду с ненавистью, я испытывал нечто вроде привязанности, хотя и ненавидел его всеми фибрами души.

8. Надпись: «…и решительный…»

– Ладно, – сказал я. – Оставим Эмриса... на некоторое время. Сейчас у меня более важные дела. Прежде всего, я намерен повидать Источник. Его Образ, который носит в себе Колин, чертовски заинтриговал меня.

9. Чего-то идеологического. Можно копыта лошадей — крупно.

10. Надпись: «…бой»!!!

Бронвен вдруг заволновалась.

11. Отрицательный персонаж хочет расстрелять положительного.

– Если ты вправду принц Артур из рода Пендрагонов... Ты же не собираешься претендовать на престол моего брата?

12. Князь в визитке и цилиндре спасает его.

Я загадочно улыбнулся и промолчал. По правде говоря, я ещё не решил, что буду делать, у меня просто не было времени, чтобы строить дальнейшие планы. До того как Бронвен задала этот вопрос, я не рассматривал такую возможность. Но позже непременно рассмотрю её – мысль стоящая. Я никогда не отличался чрезмерными властными амбициями, однако перспектива править в легендарном Авалоне могла вскружить голову любому сыну Света – даже тому, кто предпочитает Сумерки.

После этого на экране показывают фабричную марку Межрабпомфильма — голый рабочий поворачивает маховое колесо.

Так и не дождавшись ответа, Бронвен обречённо сказала:

Мы предлагаем эту марку поскорее заменить. Пусть будет так: голая девушка поворачивает колесо благотворительной лотереи.

– Значит, теперь ты будешь зариться и на корону Колина, и на его невесту.

Это по крайней мере будет честно. Это будет без очковтирательства.

1929

– О чём ты говоришь?

ВАША ФАМИЛИЯ?..[17]

– Когда ты вошёл во Врата, Дана несла Знак Жизни. А король Вортимер не зря предупреждал о возникновении нежелательных связей.

(Мюзик-Холл. Обозрение «С неба свалились». Автор неизвестен)

– Ага...

В большом городе встречаются люди, которые скрывают свою профессию. Это беговые жучки, бильярдные чемпионы, поставщики анекдотов для календарей и старушки, обмывающие покойников. Все они почему-то выдают себя за членов профсоюза нарпит. Одеваются они скромно, и лица у них серенькие.

– Ты ещё не прочувствовал это, но вскоре прочувствуешь. Если Входящий – мужчина, то между ним и Отворяющим слева возникает взаимное влечение. А если во Врата входит женщина, то доминирует связь с другим Отворяющим – который несёт Знак Мудрости. Вот так и получилось, что Колин не на шутку увлёкся Даной, а ты – мной.

Но среди таких, стыдящихся своей профессии, людей есть прекрасные фигуры. Это еще молодые граждане в котиковых шапочках и розовых кашне. Обедают они в ресторане Союза писателей, а ужинают в артистическом кружке. Они точно знают, с кем и как живет администратор Принципиального театра, скоро ли дадут «заслуженного» резонеру Небесову, а также куда и на каких условиях «покончил» конферансье Саша Бибергал.

– Ага, – повторил я. – Вот оно что... Ты вошла во Врата вместе с Колином?

Это мародеры, следующие по пятам наступающей или отступающей театральной армии. Это сочинители диких романсов, в которых клеймятся фашисты, песенок шута, где подвергаются осмеянию король и королева. Это поставщики отбросов в неприхотливые театры малых форм. Свои произведения они не подписывают, будучи людьми осторожными.

– Одно уточнение: перед ним. Колин оставил свой Огненный Глаз в ящике стола, вместо того чтобы немедленно уничтожить его. Он не послушался совета Даны – а ведь она предупреждала его, что опасно оставлять камень без присмотра.

– Откуда ты это знаешь?

Но их, как и всех скрывающих свою профессию, быстро находят те, которые в них нуждаются. Старушки сами появляются в тех домах, где лежит покойник. Бильярдные короли тихими голосами предлагают вам сыграть по маленькой, а потом обыгрывают вас дотла. Беговой жучок издали приветствует вас радостными жестами и за двадцать копеек обещает указать лошадь, которая наверное придет первой и сделает вас богатым и счастливым. Молодые люди в котиковых шапочках порхают за кулисами и готовы в кратчайший срок обогатить портфель театра любым произведением — агитдрамой, сельхозводевилем, синтетическим монтажом, предвыборной интермедией или идеологическим обозрением.

– Слышала вашу беседу с архиепископом. Я вообще люблю совать свой нос в чужие дела и просто обожаю подслушивать и подглядывать. Я следила и за вашей сегодняшней встречей с Колином, но не успела остановить тебя – ты застал врасплох даже меня... В общем, в ночь накануне коронации я тайком пробралась в кабинет Колина и взяла его камень. Через него я смогла получить доступ к Знаку Силы и во время церемонии держала постоянный контакт с вашей троицей. А вы ничего не почувствовали.

– Я восхищён твоим мастерством, Бронвен, – сказал я, ибо она хотела это услышать. – А что было дальше?

– Как только вы с Даной отворили Врата, я проскользнула впереди Колина и очутилась здесь. Меня встретила Хозяйка, мы крупно повздорили, так как я уже знала от Эмриса о её злодеяниях. Наша схватка длилась недолго; я довольно легко победила её и утопила в Источнике. Затем сама окунулась в Источник, прошла Путь Посвящения и Круг Адептов, а потом перенеслась в следующее мгновение и встретила Колина уже в роли новой Хозяйки.

С недавнего времени котиковые молодые люди, пробавлявшиеся до сих пор антифашистскими элегиями и агрономическими скетчами, вышли на большую дорогу, теперь они пишут обозрения для московского Мюзик-Холла.

– Что значит «перенеслась в следующее мгновение»? – спросил я, вспомнив слова Колина о странном поведении времени в этом месте.

Таинственные анонимы остались верны своей привычке угождать всем господам — Главреперткому, который борется с мещанством, и мещанству, которое борется с Главреперткомом.

Бронвен зябко повела плечами:

– Здесь нет времени, Кевин-Артур, оно здесь остановилось. Ты можешь годами, веками бродить Безвременье – а в материальном мире не пройдёт даже ничтожной доли секунды. Прежняя Хозяйка могла жить здесь постоянно, потому что была бесплотной, и мне страшно подумать, какой ад царил в её голове, к каким мрачным глубинам преисподней прикасалось её сознание... Знаешь, порой мне кажется, что она с радостью приняла смерть.

Репертком ублажают видом положительных крестьянок в шелковых юбчонках, а соответствующую публику голыми ножками, самодельным джазом и опереточной звездой.

– Думаешь, она хотела умереть?

Репертком сначала хмурится. Голые ножки, джаз и звезда пугают его. Но крестьянки в шелковых юбчонках вызывают у реперткома радостную улыбку и одобрительные слова:

– Думаю, да. Она была пленницей Безвременья, она была лишена человеческой плоти и не могла жить в материальном мире – только здесь. А здесь... – Бронвен снова поёжилась. – Здесь можно отдохнуть, набраться сил, поразмышлять, но постоянно тут жить – нет, это ужасно!

— Наконец-то родной наш Мюзик-Холл выходит на широкую дорогу общественности!

– А Колин думает, что ты живёшь здесь постоянно, – заметил я.

Что же касается зрителя, то положительные крестьянки, тоненькими голосками проклинающие внешних и внутренних врагов, приводят его в замешательство. Это же самое, но в более осмысленном исполнении, он мог бы услышать даром в своем жилтовариществе на вечере самодеятельности! И только голые ножки, звезда и джаз спасают положение.

– Это я так сказала ему, чтобы внушить ему должное почтение к моей персоне. Пусть он боится меня. На самом же деле я просто чувствую, когда он приходит к Источнику, и успеваю опередить его.

— Еще можно жить и работать, — говорит зритель. — Совсем как у людей.

– Он даже не подозревает, что ты – это ты?

Бронвен усмехнулась:

Если порядочному драматургу предложат написать пьесу при том условии, что в ней главными действующими лицами должны явиться: зебра из зоосада, два трамвайных пассажира и предводитель сирийского племени друзов, а в качестве вещественного оформления фигурировать: фрезерный станок, полдюжины пуговиц и изба-читальня, — то порядочный драматург немедленно ответит:

– Нет, право, до чего мужчины слепы! Это надо же: не узнать родную сестру, пусть и в ином обличии. – С этими словами она снова превратилась в Снежную Королеву.

— Нет. Занимательного и полезного зрелища, то есть зрелища, на котором широкая масса могла бы отдохнуть душой и телом, я сделать не могу. Полагаю, что этого не могли бы сделать также ни Шекспир, ни Чехов, ни Шкваркин.

– Невероятная метаморфоза, – сказал я. – Впечатляет.

Но то, что не под силу мастерам сцены, вполне доступно котиковым молодым людям.

Впрочем, менять внешность позволяли и Формирующие. Но не произвольно, а только в пределах, обусловленных генотипом – то есть сделаться старше или моложе на вид, подправить черты лица, откорректировать фигуру и тому подобное. Кроме того, такие трансформации нельзя было совершить за считанные секунды – требовалось от нескольких часов до нескольких дней, в зависимости от масштабов превращения. А вот Бронвен демонстрировала настоящие чудеса преображения...

С цыганским смаком они принимают любые заказы.

– Сила Источника позволяет тебе выделывать такие штучки?

— Что? Идеологическое обозрение? Прекрасно! Из чего делать? Тридцать девушек? Конечно, голые? Хорошо! Разложение? Два роликобежца? Отлично! Бар? Опереточная звезда? Великолепно! Песенка поэкзотичней? И для комика отрицательный персонаж? Превосходно! Можно типичного бюрократа, — знаете с портфелем…

– Запросто. Можно превратиться в кого угодно. Но ненадолго – поддержание несвойственного облика требует постоянных усилий. Поэтому мне нелегко всё время носить личину прежней конопатой Бронвен.

– Как это? – не понял я.

И котиковые молодые люди, не теряя ни секунды, принимаются за работу. Через два дня великолепное обозрение готово. Называется оно: «С неба свалились». Советский гад и бюрократ (Поль) попадает за границу, где взору его представляется тридцать голых фигуранток, одна американка (голая), артистка Светланова и джаз. Затем действие переносится на территорию нашего отечества, куда гад и бюрократ (Поль) привозит тридцать фигуранток, одну американку (голую), артистку Светланову и джаз. На этом бессмысленное обозрение обрывается.

– Источник сделал мне подарок – несколько изменил мои... как их там?.. ага, гены. Теперь настоящая я – вот такая, какую ты сейчас видишь. Похоже, Источник не лишён тщеславия и решил, что его Хозяйка должна выглядеть надлежащим образом.

Во время перерывов, вызванных тем, что ни режиссер, ни актеры не знают, что делать дальше, на сцену выходит конферансье в своем обычном репертуаре, повторяя изо дня в день излюбленные публикой экспромты.

– Ого! – поражённо и немного испуганно произнёс я. Сочетание магии с генной инженерией было чревато непредсказуемыми последствиями, и известные во многих мирах оборотни были ещё не самым худшим результатом таких экспериментов. Во всех без исключения Домах вмешательство в естественную генетическую структуру было строжайше запрещено и каралось очень сурово. Оставалось надеяться, что Источник не оказал Бронвен медвежью услугу. Всё-таки он вселенская стихия...

Дирижер, до которого дошли туманные слухи о том, что за границей дирижеры якобы подпевают оркестру, время от времени начинает петь так, как не позволил бы себе петь даже дома с целью досаждения вредным соседям.

– Ты согласен, что я блестящая красавица? – спросила Бронвен. – Я нравлюсь тебе?

Если Мюзик-Холлу не стыдно и он собирается ставить свои «марксистские» обозрения и впредь, то это должно быть обусловлено двумя пунктами:

– Да, нравишься, – признал я. – Ты действительно блестящая красавица.

– И ты хочешь меня?

1. Фамилия автора (ов) широко опубликовывается (ются).

– Нисколько! – резко и неискренне ответил я.

2. Фотографические их карточки анфас и в профиль вывешиваются в вестибюле театра.

Бронвен зашлась звонким смехом:

Надо знать, с кем имеешь дело!

– Ах, Кевин, бедолага! И что же тебе делать? Ты стал сердцеедом поневоле. Дейдра – я – а теперь и Дана.

И ещё Диана, тоскливо подумал я. Ни Бронвен, которая вызывала у меня похоть, ни Дана, к которой я пока что не питал никаких чувств, кроме симпатии, не могли сравниться с Дейдрой, которую я любил. Но Диана...

1929

– Здесь бывает кто-то ещё, кроме тебя и Колина? – поинтересовался я, поменяв тему разговора.

– До вчерашнего дня никого не было, – ответила Бронвен. – А прошлой ночью, накануне своей смерти, сюда сунулся Аларик Готийский. Хотел втихаря пробраться к Источнику – а увидев меня, сразу смылся. Жаль что я его не поймала!

1001-я ДЕРЕВНЯ[18]

– А меня ты пропустишь к Источнику?

(«Старое и новое», фильм Совкино. Работа режиссеров Эйзенштейна и Александрова)

Бронвен с нежностью посмотрела на меня и немного печально улыбнулась:

Еще каких-нибудь три года тому назад, в то розовое обольстительное утро, когда Эйзенштейн и Александров в сопровождении ассистентов, экспертов, администраторов, уполномоченных и консультантов выехали на первую съемку «Старого и нового»[19], уже тогда было отлично известно, что нет ничего омерзительнее и пошлее нижеследующих стандартов:

– Я уже говорила, что не стану тебе мешать. Ты мне нравишься... всё равно кто ты – Кевин или Артур. Я люблю тебя. Если ты не в силах отказаться от Дейдры, женись на ней, я не против, но будь моим тайным мужем. Мы проведём наш медовый месяц в Безвременье.

Я опустил глаза и промолчал. Я не мог ответить ни да, ни нет. Меня сильно влекло к Бронвен, особенно в её новом облике Снежной Королевы. Но я не хотел изменять Дейдре...

1. Деревенский кулак, толстый, как афишная тумба, человек с отвратительным лицом и недобрыми, явно антисоветскими глазами.

А ведь я уже изменил Диане, предал нашу любовь! Я не сомневался, что изменю и Дейдре – когда встречусь с Дианой...

2. Его жена, самая толстая женщина в СССР. Отвратительная морда. Антисоветский взгляд.

3. Его друзья. Толстые рябые негодяи. Выражение лиц контрреволюционное.

– Что ж, ладно, – сказала Бронвен, нарушая затянувшееся молчание. – Пойдём к Источнику.

4. Его бараны, лошади и козлы. Раскормленные твари с гадкими мордами и фашистскими глазами.

Известно было также, что стандарт положительных персонажей в деревне сводился к такому незамысловатому облику: худое благообразное лицо, что-то вроде апостола Луки, неимоверная волосатость и печальный взгляд.

Она повернулась и пошла к вершине холма. Она была совсем не похожа на ту Бронвен, девушку-подростка с нескладной фигурой, которую я знал. Она здорово повзрослела и стала женщиной, Хозяйкой Источника.

По дороге в деревню, вспоминая о стандартах, киногруппа Эйзенштейна заливалась смехом. Они думали о том, каких пошлых мужичков наснимал бы в деревне режиссер Протазанов, и это их смешило.

Несколько секунд я не двигался с места, глядя ей вслед. Я прошёл долгий путь, чтобы достичь своей цели. Я пересёк бесконечность, потерял память и стал младенцем. Мне пришлось вновь становиться взрослым, начинать всё с чистого листа. Я снова был ребёнком, подростком, юношей, по второму разу жадно познавал мир, мне посчастливилось снова испытать муку и радость первой любви... А потом я обрёл себя, обрёл память о прежней жизни и обрёл боль. На меня свалилось множество проблем, от сугубо личных до глобальных, мирового значения, уклониться от решения которых не было никакой возможности.

— Счастье, что послали нас! — восклицал Эйзенштейн, добродушно хохоча. — Чего бы тут Эггерт наделал! Небось толстого кулака заснял бы!

— И жену его толстую! — поддержал Александров.

Первое и главное, это, конечно, Источник. Его Сила – не для людей с их неустойчивой психикой, склонностью к разного рода крайностям, амбициозностью, жаждой власти и фанатизмом. Никого, в том числе и меня, нельзя и близко подпускать к Источнику – но это лишь в идеале. А в действительности доступ к нему существует, и я был бы глупцом, если бы не воспользовался этим.