Яблони на Марсе
(сборник рассказов)
Предисловие
(от редактора и составителя)
Последние несколько лет мне кажется, что двадцать первый век принес с собой не только прогресс в технологиях и расширение информационного потока, в котором живет человек. Главное, что он принес с собой иронию, которая заменила пафос везде, где только возможно. Кто-то скажет, что это естественно, ведь мы живем в век постмодерна, а ирония — одна из его основных черт; кто-то заметит, что «раньше и трава казалась зеленее, и деревья — выше». А кому-то просто все равно. Вот последних мне всегда хочется растормошить. И растормошить книгой — не самый плохой способ.
Идея «Яблонь на Марсе» пришла мне после того, как я тщательно изучила содержимое павильона «Космос» на ВВЦ. Семена и саженцы. Выбитые окна. Саженцы и семена. Над ними — огромный купол и выцветший портрет Юрия Гагарина. С одной стороны, грустно. А с другой… На этой иронии отлично можно вырастить правильный пафос, ибо от саженца до яблони — недалеко. Стоит только захотеть…
И в первой части книги авторы как раз повествуют о том, что главное — желание, а все остальное приложится. Будь это стремление горстки людей реанимировать умирающую программу по покорению Марса или мечта одного человека, ради которой он готов прыгнуть выше головы. Ни на секунду не переставай верить в себя — не взрослого, рационального, ироничного себя, а себя-ребенка, ни на йоту не допускай того, что мечта окажется подделкой, и не ходи чужим путем, если свой тебе кажется правильным. Тогда у тебя будет шанс выйти из корабля на красные камни и посмотреть в чужое небо.
Но когда первый шаг сделан, наступает период борьбы. Борьбы со стихией, с обстоятельствами и, главное, с собой. Вторая часть сборника самая напряженная, здесь персонажи на фронтире сражаются с Марсом, и война эта нелегкая. Недаром имя Красной планеты носит также бог войны. Климат, рельеф, миражи, безумие, расстояния… Был бы противник. А герои найдутся. Признаюсь, здесь очень велик соблазн отобрать рассказы только с позитивным сценарием, в стиле «победа — наше всё», но это оказалось бы слишком неправдоподобно. Поэтому в книге — во всех разделах — есть несколько довольно мрачных вещей. Без контрастных цветов общая картина получилась бы слишком пресной.
Третий раздел — ответ на вопрос: «И что в итоге получилось?» Достигли желаемого, справились с ним… Можно ли после этого наслаждаться результатом? Гордиться им? Чем Марс станет для Земли? А Земля — для Марса? Сюда вошли наиболее целостные рассказы, расставляющие точки над «и». Грусть, романтика, скепсис… палитра эмоций и ощущений на любой вкус.
Так что будет марсианское яблоко горьким или сладким, останется после него оскомина или волшебный медвяный привкус — выбирать тебе, читатель. Тут в корзинке плоды всякие — зеленые, переспелые, червивые, глянцевые, даже просто воображаемые… Главное, что нет безвкусных подделок. Или с этикеткой «все равно».
Александра Давыдова
«Марс-Тефо» — при чем тут Марс и что именно мы собираемся терраформировать?
Да, действительно строим марсианскую станцию в павильоне «Космос» на ВВЦ.
Нет, мы не сошли с ума. Просто нам не все равно.
Если бы мы сказали, например, тринадцатилетнему мальчишке, живущему в шестидесятых годах прошлого века, что в будущем веке дети не будут мечтать о космосе, — он бы нам не поверил. Тем не менее это так. Профессия «космонавт» перестала быть самым популярным героическим ответом на вопрос «Кем хочешь стать, когда вырастешь?», а в главном космическом павильоне страны продают семена, саженцы и тяпки. Может быть, это кого-то устраивает… а нас — нет. И основной задачей проекта «Марс-Тефо. Экспедиция в будущее» мы видим возрождение интереса подростков к исследованию и изучению космоса.
Интеракториум «Марс-Тефо» представляет собой модель марсианской базы будущего в натуральную величину. Сюжет и содержание программ для посетителей станции выстроены вокруг темы освоения и терраформирования Марса.
Мы решили объединить в одном проекте развлечение, развитие и просвещение, в итоге получился сложный формат — интеракториум. Что же он собой представляет?
Во-первых, увлекательную сюжетно-ролевую игру в достоверных декорациях, в среде, насыщенной передовыми технологиями и суперсовременными гаджетами, создающими эффект погружения в моделируемую действительность.
Во-вторых, комплекс, предоставляющий возможность пополнить свои знания по тематике интеракториума, применить на практике полученные ранее умения и навыки, повысить свои компетенции, развить необходимые личностные качества.
В-третьих, экспериментальную площадку для ученых, инженеров, инноваторов, архитекторов, дизайнеров — с возможностью увидеть, как их замыслы и проекты реализуются и используются в процессе дальнейшего конструирования реальности.
При создании интерактивных программ планируется заложить в них, кроме очевидных и известных научных проблем, также до сих пор не решенные и не очевидные. Таким образом, создается почва для творчества, мозговых штурмов и поиска ответов; тем самым мы даем материал и создаем поводы для настоящих научно-исследовательских и опытно-конструкторских разработок (НИОКР), решения изобретательских задач, возникновения инноваций и т. п.
Сюжетно-содержательная область проекта, задающая его целостность, неизбежно будет содержать в себе три основные составляющие.
Фантастическая часть обеспечивает тот сегмент, который относится к нереализуемым практически вещам, однако необходим для художественной и сюжетной целостности проекта, для создания атмосферы приключения, элементов шоу. Сборник «Яблони на Марсе» — детище как раз этого проектного сегмента.
Часть, относящуюся к области научно-технических и социокультурных гипотез и предположений, обеспечивает тот практический пласт, в рамках которого идет научно-технический поиск и эксперимент. Эта часть развивает творческое мышление, способность к освоению новых эффективных форм работы, к решению изобретательских задач, а также имеет непосредственное отношение к развитию компетенций.
Часть, соответствующая современному уровню научно-технического развития, возможная для непосредственной технической реализации в настоящее время, — это обращение к непосредственным навыкам и умениям, уже известным знаниям. Одним словом, просвещение в чистом виде и развитие компетенций и личностных качеств.
Все программы «Марс-Тефо. Экспедиция в будущее» имеют в разной пропорции два магистральных направления — приключенческое и интерактивное.
Одним из краеугольных камней проекта является развлекательная фантастико-приключенческая часть. Ее предназначение — эмоционально вовлечь участников в тему проекта, разбудить у ребят энтузиазм и интерес к изучению космоса, найти новую аудиторию, обеспечить личную заинтересованность.
Сюжеты развлекательно-игровой части затрагивают жизнь на Марсе и в дальнем космосе, не объяснимые наукой явления, тайны и загадки, острые и экстремальные ситуации в деятельности «марсонавтов», неведомые опасности марсианских просторов, метеоритную угрозу — все это даст участникам массу впечатлений и пробудит интерес к Красной планете.
Развлекательно-игровая часть также способствует развитию личностных качеств: формированию образа «космического волка» — героя, который обладает храбростью, способностью рисковать, работоспособностью, решительностью и ценит верность, сотрудничество, узнавание нового.
Формирование таких компетенций, как решительность, инициатива, командное взаимодействие, лидерство, умение работать в состоянии конфликта, требует наличия в проектах развивающей тренинговой составляющей, завернутой в игровые и художественные образы и сюжеты. Ведь мы хотим, чтобы посетители «Марс-Тефо» не только вживались в новые для себя роли и рассуждали о судьбе космической станции или процесс терраформинга, но также извлекали из игры практическую пользу.
Компетенции — это конвертирование знаний, умений и навыков в практику. Мы выстраиваем пространство, где участники могут применить на практике полученные ими знания. Участник сам ставит себе конкретные задачи в рамках «полетного задания», самостоятельно решая, где и как применить свои умения, какие компетенции ему хотелось бы у себя сформировать.
Для этого очень важно оценивать результаты и достижения и обращать внимание на прогресс в личностном росте и развитии участника. Результаты будут фиксироваться в электронном виде, в виде призов, званий, должностей в нашей игре на марсианской базе — и обязательно зачтутся при повторном посещении.
Интерактивность игрового процесса в «Марс-Тефо» подразумевает активное взаимодействие любого участника с информационной и содержательной средой станции, изменяющее и формирующее саму эту среду. То есть предполагаются не только занятия по отработанным схемам и ознакомление с чем-то уже известным, но и:
— реальные научные исследования;
— постановка экспериментов;
— создание новых научно-технических разработок, устройств и программ.
Результаты этих исследований и экспериментов будут включаться в дальнейшую работу станции, ими смогут воспользоваться вновь приходящие «поколения марсонавтов». А значит, реальность марсианской станции сможет постепенно изменяться и развиваться силами самих участников. Переформатирование самой реальности — что может быть занимательнее?
Саженцы. Первый шаг
Карина Шаинян. Мы мечтали
Джозеф Финдер
— Побежала, побежала! — азартно вскрикнул длинный как жердь, черный от загара фермер.
Дьявольская сила
Китаец за рулем вздрогнул, и машина опасно вильнула. Вик вытянул шею в окно. По обочине пронеслась крупная рыжеватая птица на голенастых ногах. Суматошно захлопав крыльями, она нырнула в сторону — пестрые перья тут же слились с желтоватой травой. Вик отвернулся, жалея, что не успел включить цифровщик — мелочь, но, может, любителям природы пригодилась бы.
Об авторе
— Сообразила наконец! — хмыкнул длинный. — Как здесь пахать перестали, так они расплодились… Глупая птица: здоровая как конь, дури — по горло, а летать толком не умеет.
Джозеф ФИНДЕР (род. в 1958 г.), писатель, филолог-русист и политолог, с отличием окончил Йельский университет, затем обучался в Русском исследовательском центре Гарвардского университета, преподавал в Гарварде, выступал со статьями по вопросам международной жизни и разведки в крупнейших газетах и журналах США. В литературе дебютировал в возрасте 24 лет книгой «Красный ковер: связи между Кремлем и самыми могущественными американскими бизнесменами».
Дрофа скрылась из виду. Вик чихнул и закрыл окно. Ноздри забиты пылью, фермерский грузовик прыгает на ухабах так, что желудок вот-вот выскочит… Нет, вряд ли запись кто-нибудь купил бы. Ему не везло с оцифровками: обязательно какая-нибудь мелочь все испортит, не жара — так комар в руку вцепится. Хотя не в комарах, конечно, дело. Вон Глеба-Большого в Саянах жрали так, что он почесаться не успевал, а по его съемкам полсотни человек в день ходит.
Первый же его роман «Московский клуб» (1991) стал бестселлером в 30 странах. В нем автор точно предсказал — за полгода до августа 91-го — попытку путча, приведшую к краху советской империи. Еще более широкую известность и не менее восторженные отклики получил и второй роман Дж. Финдера — «Дьявольская сила».
* * *
Дьявольская сила
Они были странник-сквоттеры. Странник — и от «странствовать», и от «странно». Найти необычное место. Обжиться. Прочувствовать. Стать своим. Сделать оцифровку, создать новую чувствилку, по которой, возможно, потом будут ходить сотни людей, дуреющих от скуки в заново отстроенных по единому шаблону городах. Странник-сквоттеров можно встретить в монастырях и заброшенных деревнях, в джунглях, в пустынях, на антарктических станциях.
Глеб-Большой говорил, что их предками были берлинские хиппи, нелегалы из Тибета и гватемальские партизаны. Глеб-Большой жил на маяке, крокодиловой ферме, в замке на Луаре. В плавучей деревне морских цыган. На заброшенной вилле кокаинового короля, где в пробитые минометами дыры в стенах заходили лягушки, а то и кто-нибудь покрупнее…
Мишель и нашей будущей дочери
Глеба считали лучшим. Большинство записей, как ни старайся, какой навороченной аппаратурой ни пользуйся, — всегда разочаровывают. Вроде и был там, видел своими глазами, ощутил на собственной шкуре — а все же что-то не то. Уж как извращались в Голливуде — и все равно ничего не выходило. Сделать достоверную чувствилку — великое искусство. Мало кто умеет это. Глеб — умеет.
Конечно, это была идея Глеба — пожить на заброшенном космолете, легендарном «Аресе», первом и последнем транспорте, доставившем людей на Марс. Лучшая идея за последние несколько лет. Вик искал в себе следы радости, но радости не было. Корабль не звал его. Корабль обживать не хотелось.
* * *
Тайны и секреты — это тоже оружие, им не место в идеальном мире. Но мы живем в атмосфере скрытой вражды, где это оружие постоянно используется против нас. Если ему не противодействовать, оно сделает нас беззащитными перед опасностью, масштабы которой трудно вообразить. И хотя это может показаться тривиальным, следует подчеркнуть тот очевидный факт, что оружие секретности лишается своей эффективности, если против него целеустремленно бороться.
Сэр Уильям Стефенсон «Человека призывают к бесстрашию»
Грузовик притормозил, переваливаясь через «лежачий полицейский» перед перекрестком. От грунтовой дороги налево уходила древняя бетонка. У развилки стояла будка; жестяной козырек над входом уныло поскрипывал на ветру. Вдалеке виднелись серые кубы каких-то зданий.
— Больниця, — сказал китаец. Его мускулистый затылок под короткими волосами собрался в напряженные складки. Долговязый поморщился и сплюнул.
Бывший агент КГБ ищет работу по специальности. Телефон: Париж, 1-42-56-76.
Из объявления в «Интернэшнл геральд трибюн», январь 1992 года
Сквозь щели между дорожными плитами пробивались чахлые кусты. Рядом с серой от пыли будкой охраны качался ржавый шлагбаум. На шум машины неожиданно выглянул солдат с автоматом наперевес, проводил машину скучающим взглядом и снова скрылся за фанерными стенами. Вик покрепче вцепился в поручень, чтобы не свалиться с сиденья на очередной яме, и стал смотреть вперед, туда, где на горизонте уже виднелся Корабль.
Слово к читателям
* * *
Драматические события сентября-октября 1994 года, потрясшие мир, разумеется, не будут забыты никогда. Но широкой общественности известны лишь немногие подробности того, что происходило в те грозные дни, а скорее всего, она вообще толком ничего не знает. По крайней мере, по сей день.
Когда-то они мечтали. Они читали с фонариками под одеялом, липли к экранам, представляли себя в экипаже, среди первых колонистов… Первая Марсианская была невозможным чудом, прыжком в отъезжающий поезд. Наверное, все предчувствовали, что скоро сладкая жизнь закончится, обратится в прах. Хотели разрядиться в короткой, но глобальной вспышке, прежде чем уйти со сцены. Воплотить детскую мечту, ту, что не давала покоя. Все понимали, что времени осталось — в обрез.
Они успели. В смутное время, когда, казалось, все человечество попряталось по норам, истерически наслаждаясь тающими хомячьими запасами, нашлись люди, которые смогли посмотреть вверх. Нашлись конструкторы, астрономы, физики; встала с одров старая гвардия, десятилетия проработавшая на Байконуре и в Плесецке… Нашелся экипаж: Ахметов — биолог, врач, Терпугов — геофизик, Антипов и Вонг — пилоты. И капитан Крылов, огромный, веселый, с громыхающим голосом, с сумасшедшим огоньком в глазах — настоящий герой из зачитанной до дыр приключенческой книжки. Вик с детства знал их имена наизусть. Он мечтал.
Несколько месяцев назад, а именно 8 ноября 1994 года, федеральная почтовая служба доставила ко мне домой в Манхэттен объемистую бандероль. В пакете весом более девяти фунтов
[1] находилась рукопись, частично отпечатанная на машинке, частично написанная от руки. Попытки выяснить, кто послал бандероль, ни к чему не привели. Федеральная почтовая служба могла лишь с уверенностью сказать, что фамилия и имя отправителя вымышленные (место отправления значилось на бандероли: Боулдер, штат Колорадо) и что оплата доставки производилась наличными.
* * *
Корабль, напичканный автоматикой, вернулся на Землю. Экипаж — нет. Весь мир обошел посмертный снимок капитана Крылова: пятнистое, оскаленное, заросшее буйным волосом лицо. Фотографии тела пилота Вонга в сеть так и не попали: никто не решился выложить. А трое других вовсе остались на Марсе… Видео восстановить не удалось. Неповрежденной оказалась только одна из первых записей-чувствилок — слабая, неполная, не дающая ответа ни на один из тысячи вопросов. Там тоже была степь. Бесконечная красноватая степь под маленьким злым солнцем…
Вместе с тем три независимых специалиста-графолога однозначно подтвердили мою догадку о том, что почерк на рукописи принадлежит Бенджамину Эллисону, бывшему оперативному сотруднику Центрального разведывательного управления, а после отставки — адвокату одной известной юридической фирмы в Бостоне, штат Массачусетс. Я предположил, что Эллисон распорядился направить мне рукопись в случае своей смерти.
В корабле собирались устроить музей, но вскоре стало не до того. Он так и остался дико торчать посреди степи; дожди и песок годами сдирали с него окалину, вылизывали бока, и теперь он был виден издали — сверкающая на горизонте точка, постепенно превращающаяся в стоящий на ребре, ослепительно горящий под лучами солнца диск.
Хоть мы с Беном Эллисоном и не были близкими приятелями, все же в бытность свою студентами Гарвардского университета целый семестр прожили в одной комнате общежития. Бен был добрым, надежным парнем, покладистым, обходительным, с заразительным смехом, всегда опрятным и подтянутым. Волосы у него были темно-каштановые, глаза — карие. Несколько раз встречал я и его жену Молли, она мне одно время даже нравилась. Когда ее отец, покойный Харрисон Синклер, занимал пост директора ЦРУ, мне доводилось несколько раз брать у него интервью по разным поводам — этим и ограничилось наше знакомство с папашей.
* * *
— Видал, полировочка? — подмигнул долговязый. Вик кивнул. — Только не помогла она им… А нечего человеку лезть куда не просят! По мордасам его, по мордасам! Верно, Леха?
После публикации неплохо документально обоснованных журналистских статей в газете «Нью-Йорк таймс» вряд ли приходилось сомневаться в том, что Бен и Молли исчезли в водах залива Кейп-Код у берегов штата Массачусетс неделю спустя после осенних событий 1994 года, к которым они, более чем вероятно, имели какое-то отношение. Целый ряд надежных источников из разведки неофициально подтвердил мне, что Бена и Молли, скорее всего, убили как агентов Центрального разведывательного управления, которые слишком много знали, на что, собственно, и намекалось в тех статьях в «Нью-Йорк таймс».
Китаец неопределенно качнул головой и вдруг остановил машину.
Но, что бы там ни было, пока их тела не найдены, истинной правды нам не узнать.
— Дальше не проехать, — сказал он и отвел глаза. Вик подхватил рюкзак и спрыгнул в колею.
Но почему все же адресат именно я? С чего это Бен Эллисон направил вдруг свою рукопись мне? Может, из-за моей репутации справедливого и беспристрастного (по крайней мере, я так сам о себе думаю) автора многих материалов по международным отношениям и разведке? Возможно, этому способствовал успех моей последней книги «Кончина ЦРУ», которая задумывалась как разоблачительный сенсационный очерк для еженедельника «Нью-йоркер».
— Спасибо, что подвезли, — сказал он. Китаец кивнул и налег на руль, разворачивая грузовик. Долговязый приветливо помахал рукой.
Но наиболее вероятно — Бен сделал это потому, что хорошо знал меня и доверял: он твердо верил, что я никогда не передам его рукопись в ЦРУ или какое-то другое правительственное ведомство. Сомневаюсь, что Бен мог предвидеть, какое огромное количество предупреждений с угрозами смерти выдадут мне за последние месяцы по телефону и пришлют по почте, какая коварная и откровенно грубая кампания запугивания будет развязана против меня моими же знакомыми из разведывательного сообщества и какое давление окажет на меня ЦРУ, с тем чтобы не допустить публикации настоящей книги.
Без обиняков скажу сразу, что исповедь Бена сначала ошарашила меня, показавшись шокирующей, странной, более того — невероятной. Но когда издатели книги попросили меня подтвердить достоверность фактов и событий, упомянутых Эллисоном, я взял несколько подробных интервью у тех людей, которые общались с Эллисоном и хорошо знали его по работе адвокатом и по службе в разведорганах, а кроме того, провел обстоятельные журналистские расследования в столицах некоторых европейских государств. На основании этого я с уверенностью утверждаю, что рассказ Бена о тех тревожных событиях, каким бы удивительным он ни показался, правдив и точен.
— Напрямки иди, не потеряешься, — выкрикнул он, и машина, поднимая клубы мелкого песка, поехала прочь.
Рыканье грузовика постепенно стихло, сменившись треском кузнечиков. Впереди блистал диск корабля, и к нему вела наезженная грунтовка. Вик оглянулся. Позади дорога была точно такой же, не хуже и не лучше — пыльная и колдобистая. Он пожал плечами и зашагал вдоль отчетливых следов шин.
Рукопись, которую я получил по почте, была написана сумбурно, явно в спешке, поэтому я взял на себя смелость отредактировать ее для издания и исправить отдельные бросающиеся в глаза неточности и ошибки. Кроме того, в некоторых местах я вставил газетные вырезки и процитировал документы, чтобы придать повествованию большую достоверность.
* * *
Несмотря на противоречивость этого документально подтвержденного рассказа, он, вне всякого сомнения, является первым полным изложением событий, которые действительно происходили в то тревожное время, и я искренне рад, что помог извлечь истину на свет Божий.
Джеймс Джей Моррис
Странник-сквоттеры расположились в десятке палаток между рекой и кораблем, прикрывавшим их от ветра. Странно — Глеб звал пожить на корабле, а не рядом с ним. В лагере было тихо, все казались пришибленными и слегка испуганными. Полузнакомые девчонки из Питера вяло возились у костра. Сквоттеров было немного, человек пятнадцать, но все они сливались в какую-то болотистую, копошащуюся массу — как колония паразитов, облепивших чудное растение.
The New York Times
«Нью-Йорк таймс»
Директор ЦРУ погиб в автокатастрофе
Харрисон Синклер, 67 лет, был одним из руководителей перестройки ЦРУ после «холодной войны». Завтра президент назначит его преемника.
Озадаченный Вик помахал рукой Андрею, который возился с удочкой. Тот равнодушно кивнул и снова уткнулся в снасти. Было душно, как перед грозой; мглистое от жара солнце трамбовало степь. Вик покрылся липким потом, и ему мучительно захотелось умыться. Он сбросил рюкзак на краю лагеря, пересек узкую, в два ряда, лесополосу и подошел к реке. Вода была медленная, с гладкой, как зеркало, поверхностью; она лежала в плоских берегах, словно забытая в бурьяне сизая жестяная лента. Лагерь отсюда походил на поселок беженцев. Вик поплескал в лицо водой и отправился искать Глеба.
Большой нашелся в тени стены. Он сидел, привалившись к гладкому металлу, почти скрытый полынью. Лица не рассмотреть за маской чувствилки — Большого можно было узнать только по широченным плечам и знаменитым патлам. Рядом на костерке булькал котелок с пахучим варевом. Вик кашлянул.
ОТ НАШЕГО РЕПОРТЕРА ШЕЛДОНА РОССА
ВАШИНГТОН, 2 марта. Директор ЦРУ Харрисон Х. Синклер погиб вчера в результате того, что управляемый им автомобиль упал с шоссе в овраг в сельской местности в Вирджинии, в 26 милях от штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли. Других жертв не было.
Мистер Синклер, возглавлявший ЦРУ чуть менее года, был одним из основателей этой организации в послевоенные годы. У него осталась дочь Марта Хейл Синклер…
Большой снял маску и с силой потер бледное лицо. Взглянул сквозь Вика, витая где-то очень далеко.
Пролог
— Не слишком у вас тут весело, — заговорил тот. — Случилось что-то?
Вполне уместно начать эту историю с описания церемонии похорон.
— А? Да… Нет, все нормально, — рассеянно откликнулся Большой. — Приехал, значит…
Вик покосился на чувствилку в надежде разглядеть этикетку диска — если уж Большого так зацепило.
В свежевырытую могилу опустили гроб, в котором был пожилой человек. Лица стоявших вокруг могилы людей выражали скорбь и печаль, присущие всем приходящим на подобные церемонии. Но что отличало этих людей от многих других, так это добротная дорогая одежда и отчетливое веяние богатства и власти. Зрелище было необычным: в это серое, промозглое мартовское утро на маленьком деревенском кладбище в графстве Колумбия, на западе штата Нью-Йорк, собралась группа сенаторов Соединенных Штатов, членов Верховного суда и представителей истеблишмента Нью-Йорка и Вашингтона. Взяв по обычаю в руки комки земли, они бросили их на крышку гроба и направились к черным лимузинам — «БМВ», «мерседесам», «ягуарам» и другим автомашинам, на которых ездят богатые и могущественные избранники.
— Что смотрел? — не выдержал он.
— А? Первую Марсианскую. Видел? — Глеб вытащил диск.
Разумеется, я присутствовал тоже, но вовсе не потому, что относился к знаменитостям, богачам или вершителям судеб. В ту пору я был простым адвокатом в преуспевающей бостонской юридической фирме «Патнэм энд Стирнс» и, хотя получал вполне приличное жалованье, чувствовал себя не в своей тарелке среди такого блестящего общества.
Вик опешил. Кто ж не видел Первую Марсианскую? Зачем бы они вообще здесь собрались, если б не Первая Марсианская?
Но я как-никак являлся зятем покойного.
Большой ухмыльнулся.
Моя жена Молли (официально ее звали Марта Хейл Синклер) была единственным ребенком Харрисона Синклера, легендарного загадочного мастера шпионажа. Хэл Синклер, как его звали близкие, являлся одним из основателей Центрального разведывательного управления, затем прославился как неутомимый боец на фронтах «холодной войны» (грязная работа, но кому-то и ее надо делать) и наконец стал директором ЦРУ, вытягивая погибающую организацию из кадрового кризиса, разразившегося после окончания «холодной войны».
— Сколько тебе тогда было? Восемь?
Как и его предшественник Уильям Кейси, Синклер ушел на тот свет, будучи директором ЦРУ. Умерев на боевом посту, любой директор ЦРУ поневоле заставлял всех ломать голову: какие секреты старый мастер шпионажа унес с собой в могилу? И в самом деле, Хэл Синклер прихватил с собой тайну чрезвычайной важности. Но в то холодное хмурое утро на похоронах ни Молли, ни я, ни кто-либо из высокопоставленных лиц, приехавших попрощаться с покойным, этого знать, конечно же, не могли.
— Десять, — машинально поправил Вик.
В том, что смерть моего тестя произошла при странных обстоятельствах, никаких сомнений не возникало. Он погиб неделю назад на дороге в штате Вирджиния в автомобильной катастрофе. Глубокой ночью он торопился на срочное совещание в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли. Его автомашина оказалась сброшенной с шоссе под откос, как полагают, другой неизвестной машиной, перевернулась, взорвалась и сгорела в огненном смерче.
— И с тех пор наверняка не пересматривал, — мрачно заметил Глеб и отшвырнул диск в сторону.
— Не пересматривал. Это срочно? Что здесь творится? — не отставал Вик. — Или вы просто обкуренные все?
За день до катастрофы в одном из переулков Джорджтауна нашли убитой его секретаршу Шейлу Макадамс. По версии вашингтонской полиции, она стала жертвой ограбления — исчезли ее сумочка и украшения. По правде говоря, мы с Молли с самого начала подозревали, что ее отец и Шейла были убиты, ни о каком ограблении и несчастном случае и речи быть не могло — и не только мы одни так думали. Во всяком случае, в «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс» и по телевидению в сообщениях об этих инцидентах так и намекалось на убийство. Но у кого поднялась рука на этих людей? В старое тревожное время мы, разумеется, не замедлили бы возложить вину на КГБ или на другую темную таинственную руку «империи зла», но Советского Союза к тому времени уже не существовало. Без сомнения, у американской разведки все еще немало противников, но кому же конкретно понадобилось предательски убивать директора ЦРУ? Молли к тому же считала, что у ее отца завязался с Шейлой роман, не носивший, однако, скандального характера, поскольку Шейла была не замужем, а мать Молли умерла шесть лет назад.
— Не больше, чем обычно, — фыркнул Глеб.
— Хорошо. А почему тусуетесь снаружи? Я же тебя знаю — любой клоповник за два дня обживаешь.
Хотя Хэл Синклер был по натуре скрытным и нелегко сходился с людьми, я всегда чувствовал расположение к нему с того самого момента, когда Молли представила меня. Я подружился с Молли еще в Гарварде, но дальше дружбы наши отношения тогда не зашли — она только что поступила в колледж, а я уже заканчивал учебу. В ту пору между нами, без всякого сомнения, уже проскочила искра, хотя оба мы были увлечены другими. Молли встречалась с одним болваном, который спустя год надоел ей до чертиков.
— Не хотят. И я не хочу. Все-таки там семь человек умерло.
Когда я окончил колледж, Хэл Синклер взялся за меня и завербовал в ЦРУ, определив на секретную работу и считая, по-видимому, что из меня выйдет незаурядный шпион, но я его надежд не оправдал. Шпионаж представляется обывателю таинственным и опасным делом, полным неожиданностей и жестокости, и я сделался бы в конце концов первоклассным оперативным сотрудником, если бы не моя опрометчивость.
— Когда это тебя останавливало? Или Андрюху? Он вообще в склепе под Манагуа жил, извращенец.
— А ты загляни туда. Походи. Потом поговорим.
Итак, целых два напряженных года, перед тем как поступить в школу права при Гарвардском же университете, я был секретным оперативным сотрудником Центрального разведывательного управления и работал довольно успешно до самой трагедии в Париже. После нее я уволился из ЦРУ и поступил учиться на юриста, ничуть не сожалея о содеянном.
— Что, настолько все плохо?
В результате нелепого случая в Париже я стал вдовцом и не мог даже думать о женитьбе, пока снова не повстречался с Молли и у нас не завязался серьезный роман.
Глеб пожал плечами, сердито помешивая в котелке. А Вик вдруг полностью потерял нить разговора, потому что увидел Женьку.
Молли, будучи дочерью человека, которого прочили на должность директора Центрального разведывательного управления, горячо поддержала мое решение покончить со шпионским ремеслом. При этом она исходила прежде всего из интересов семьи, так как хорошо знала отрицательные стороны этой профессии и хотела по возможности избежать беспокойной жизни.
Даже когда Хэл Синклер стал моим тестем, я по-прежнему редко виделся с ним и так и не смог узнать поближе. На нечастых семейных встречах (он был исключительно трудолюбив, день и ночь просиживая на службе) Хэл относился ко мне тепло и участливо, я чувствовал его симпатию. Но не более того. Как я уже отметил, история эта началась при погребении Харрисона Синклера на деревенском кладбище. Когда прибывшие проститься с покойным начали расходиться к своим лимузинам, пожимая друг другу руки и раскрывая черные зонтики, ко мне, споткнувшись, подошел долговязый худощавый человек лет шестидесяти с небольшим, с седыми взъерошенными волосами.
* * *
Костюм на нем сидел мешковато, галстук сбился набок, но, хотя одет он был небрежно, сама одежда стоила больших денег: черный двубортный шерстяной костюм сшит явно у модного портного, рубашка в полоску изготовлена на заказ фирмой «Сэйвил Роу». Хоть прежде я и не встречал этого человека, тем не менее сразу догадался, что это сам Александр Траслоу, один из старейших и известных руководителей ЦРУ.
Она почти не изменилась — маленькая, смуглая, встрепанная, увешанная феньками и бусами. Огромная пестрая шаль охватывала ее плечи и свисала на груди странными толстыми складками, которые Женька почему-то бережно поддерживала. Двигалась она непривычно: плавно и осторожно, будто держала в руках хрупкую драгоценность.
— Мы мечтали, мы мечтали, наши пальчики устали… — пропел Глеб, перехватив взгляд Вика.
Как и Хэл Синклер, он являлся столпом истеблишмента и имел репутацию порядочного и высоконравственного человека. Во время скандального уотергейтского дела в 1973–1974 годах ему довелось несколько недель пробыть на посту исполняющего обязанности директора Центрального разведывательного управления. Никсон невзлюбил его главным образом из-за того, что Траслоу, как тогда поговаривали, отказался подыграть президентскому окружению, не позволил использовать ЦРУ для прикрытия грязных делишек. Короче, его быстренько заменили более покладистым «своим» человеком.
— Пошляк. Она одна приехала?
Несмотря на свой несколько неопрятный вид, Алекс Траслоу выглядел довольно элегантно, никогда не повышал голоса и считался хорошо воспитанным стопроцентным янки, происходившим из старинного англосаксонского протестантского рода вроде Сайруса Вэнса или Эллиота Ричардсона, от которых за целую милю разило благопристойностью и порядочностью. После того как Никсон снял его с поста руководителя ЦРУ, он ушел в отставку, но никогда не жаловался на президента и не строил против него козней, считая, что джентльмену не подобает рыться в чужом грязном белье. Черт побери, на его месте я хотя бы провел пресс-конференцию, но Алекс не пошел даже на это.
Немного осмотревшись и прочитав циклы лекций в разных аудиториях, Алекс Траслоу учредил в Бостоне собственную международную консалтинговую компанию, которую в обиходе называли Корпорацией. Она консультировала фирмы и юридические конторы, разбросанные по всему миру, как нужно действовать на вечно меняющемся, непостижимом мировом рынке. Неудивительно также, что, используя безупречную репутацию своего шефа в разведывательном сообществе, Корпорация тесно сотрудничала с ЦРУ.
— Оставь, ей сейчас не до тебя.
Вик присмотрелся и не поверил своим глазам.
Александр Траслоу слыл в кругу коллег-разведчиков выдающимся мастером своего дела. После смерти Хэла Синклера его фамилия фигурировала в коротеньком списке кандидатов на пост директора ЦРУ. По этическим нормам, бытующим в ЦРУ, его следовало бы назначить директором сразу — столь популярна была его кандидатура как среди молодых сотрудников, так и старых «зубров». Правда, раздавались и голоса сомневающихся, в связи с работой Траслоу в «частном секторе». Наконец, были и такие, кто высказывал здравые суждения насчет «новой метлы». Но так или иначе там, на кладбище, я мысленно заключил сам с собой пари, считая, что здороваюсь с будущим директором Центрального разведывательного управления.
— Женька! — завопил он. — Тебя все-таки захомутали!
— Примите мои глубокие соболезнования, — сказал он Молли, и на глазах его навернулись слезы. — Ваш отец был замечательным человеком. Нам будет так недоставать его.
— Не дождетесь, — ответила Женька, подходя ближе. — Данька, познакомься с глупым дядей…
Молли лишь кивнула головой. Знала ли она его? Я не имел понятия.
Данька, уютно устроенный в шали, обозрел Вика огромными глазами и наладился было зареветь, но, к счастью, передумал. Глеб налил в тарелку супа, выскреб из углей пару печеных картофелин.
— Бен Эллисон, если не ошибаюсь? — спросил он, пожимая мне руку.
— Давай подержу, — предложил он. Женька благодарно кивнула. Глеб аккуратно подхватил крошечное тельце, и младенец тут же с наслаждением вцепился ему в патлы. Женька хихикнула и разломила картофелину.
— Рад видеть вас, мистер Траслоу, — ответил я.
— Чтоб мы делали без дяди Чена, — пробормотала она с набитым ртом и захрустела огурцом.
— Зовите меня просто Алексом. Удивляюсь, как это мы не встречались в Бостоне, — продолжал он. — Вам, должно быть, известно, что я приятель Билла Стирнса?
— Фермер здешний нас подкармливает, — объяснил Глеб, осторожно высвобождая бороду из цепкой хватки Даньки, и вдруг спросил: — Ты отличишь одного китайца от другого?
Уильям Кэслин Стирнс III был совладельцем конторы «Патнэм энд Стирнс», где я работал, и издавна сотрудничал с ЦРУ. Вот в каком окружении довелось мне вращаться после ухода из разведки.
Все рассмеялись.
— Он говорил о вас, — вспомнил я.
— У Глеба теперь пунктик на китайцах, — сказал Андрей. — Как дядя Чен здесь появился, всех спрашивает…
Ничего не значащая беседа продолжалась, пока мы шли к стоянке автомашин, а затем Траслоу взял, что называется, быка за рога.
— А все-таки? — не отставал Глеб.
— Знаете ли, — заявил он, — я как-то сказал Биллу, что весьма заинтересован в том, чтобы заполучить вас на работу в мою компанию в качестве юриста.
— Ну, если знакомые, — промямлил Вик.
Я лишь вежливо рассмеялся, заметив:
— Незнакомые, — оборвал Глеб. — По фотке, например. Можешь сказать, где один и тот же человек, а где два похожих?
— Извините, но с тех пор, как я ушел из ЦРУ, я не имел никаких дел ни с Управлением, ни с другими подобными учреждениями. Не думаю, что я нужный вам человек.
— Нет, конечно, — пожал плечами Вик. — Да и не только с китайцами так.
— Да нет же, ваше прошлое не имеет ничего общего с новым делом, — настаивал Алекс. — Будете заниматься сугубо деловыми вопросами. Мне сказали, что вы самый лучший юрист в Бостоне по вопросам права интеллектуальной собственности.
— Вот то-то же, — загадочно изрек Глеб и замолчал.
— Вас неправильно информировали, — возразил я с вежливой улыбкой на лице. — Юристов получше меня — пруд пруди.
Собравшийся на обед народ постепенно разбредался. Женька растянулась на траве, уложила Даньку на живот и закрыла глаза. Вик сложил остатки картошки в котелок и отставил в сторону.
— Вы очень скромны, — мягко настаивал он. — Давайте встретимся и позавтракаем где-нибудь. — Он улыбнулся уголками губ. — Как, Бен, договорились?
— А откуда дровишки? — спросил он.
— Извините меня, Алекс. Я, конечно, польщен, но, боюсь, интереса к этому делу не испытываю. Очень сожалею, но никак не могу.
— М? — рассеянно прогудел Глеб.
Траслоу пристально посмотрел на меня своими печальными карими глазами, напоминающими глаза бассет-хаунда. Затем передернул в недоумении плечами и опять пожал мне руку.
— Откуда бабло? Или дядя Чен кормит из высших соображений?
— Нет, это я сожалею, Бен, — ответил он, печально улыбнувшись, и нырнул на заднее сиденье черного «линкольна».
— Милосердие Будды бесконечно… Немного оттуда, немного отсюда… батрачим потихоньку…
Думаю, мне следовало бы знать, что на этом дело не закончится. Но я как-то не задумывался над тем странным способом, каким он хотел завербовать меня, а когда догадался, зачем и почему, было уже слишком поздно.
— Батрачите, — сочувственно покивал Вик. — Надрываетесь.
В проходе между палатками на длинных, как у богомола, ногах вышагивал тощий парень со светлой бородкой. Голова его была обмотана на манер чалмы футболкой, а в руке исходил паром пузатый заварочный чайник. Вид у парня был совершенно отсутствующий. Выбравшись из паутины растяжек, он присел на корточки рядом с лежащими в траве девчонками из Питера и, не выпуская из рук чайника, уставился в пространство.
Все выглядело совершенно нормально. И совершенно Вику не нравилось.
— Говорят, цивилы дали тебе большой заказ, — тихо сказал он.
— Говорят, что в Камбодже кур доят, — огрызнулся Глеб.
— В Москве, — поправил Вик. — В Москве кур доят.
— Какая разница! — рявкнул Глеб.
* * *
— В больницу меня дядя Чен отвез, — рассказывала Женька, мягко покачивая Данила. — И Чарли со мной поехал — сказал, что ходил на курсы первой помощи и, если что, сумеет принять. — Женька засмеялась. — Только толку от него было немного. Затащил меня к заброшенному корпусу, чуть дверь не выломал, охраны набежало — не продохнуть… если бы дядя Чен не вмешался — неизвестно, чем бы дело кончилось.
— Что за Чарли?
— Ну, тот англичанин, — невнятно пояснила Женька. — Или шотландец?
— Откуда он здесь взялся?
— Не помню. Чарли, — заорала Женька, — откуда ты взялся?
Парень с чайником остановился и покачался на носках, задумчиво вглядываясь в фарфоровые глубины. Наконец его осенило; лицо озарила слабая улыбка.
— Фром Глазго, — крикнул он.
— Из Глазго, — бесполезно перевела Женька.
— О господи, — сказал Вик и повалился на спину.
— У них там считают, что Первая Марсианская — фейк. Он приехал за доказательствами…
— Нашел? — усмехнулся Вик, глядя, как шотландец — с чайником в одной руке и чашечкой в другой — медитирует на стену корабля. Чарли отпил из чашки, вытряхнул остатки заварки в траву и снова застыл, скользя глазами по гладкой поверхности. Доказательства ему…
Вик вдруг вспомнил охранника у будки, провожающего машину подозрительным взглядом.
— Что за заброшенный корпус, которому охрана нужна? — спросил он. — Что они там сторожат, интересно?
К его удивлению, Глеб вдруг смутился, разве что не покраснел.
— Ничего интересного, — пробурчал он в бороду.
— Ну, конечно, раз ты пролезть не сумел — так ничего интересного, — так же тихо ответил Андрей.
— Я и не пытался, — буркнул Глеб.
Вик недоуменно следил за этим диалогом. Похоже, Глеб что-то скрывал, причем серьезное: обычно о его приключениях знали все.
— Наркоту? — подумав, предположила Женька. — Сам знаешь, какие тут места.
— Знаю. Сиди себе на экологически чистой травке…
— Говорят, там психушка была, — вмешался Андрей.
— Хочешь сказать, что я рожала по соседству с дурдомом? — возмутилась Женька.
— Да нет, — сник Андрей. — Ее закрыли давно. Там сейчас вообще ничего нет.
— Ничего нет… а охрана с автоматами — есть.
Вик начал задремывать. Жара стала совсем невыносимой, марево сгущалось в тучи, и где-то вдалеке уже рокотал гром. Он приближался неестественно быстро. Очнувшись, Вик сообразил, что грохочет грузовик, подпрыгивающий на пыльных ухабах. Андрей приподнялся на локте и поглядел на дорогу.
— Дядя Чен приехал, — сказал он. — Странно. Только позавчера здесь был.
Лысая голова дяди Чена походила на печеное яблоко — круглая, коричневая и сморщенная. Видно было, что старик часто и охотно улыбается — от уголков глаз веером расходились веселые морщинки. В его лице читалось что-то родное, будто китаец и правда был давно позабытым добрым дядюшкой. Но сейчас фермер выглядел серьезным. Он отозвал Глеба в сторону и тихо заговорил.
— Народ, там в кузове яблоки, разгрузите… — закричал Глеб. — Чепуха какая-то, — громко сказал он, вернувшись. — Спрашивает, не видели ли мы чужих. По всей степи кого-то ищут. Говорит — армия. Говорит — скоро до нас доберутся, и лучше, если мы ничего не будем знать.
— Что не будем знать? — спросил Вик.
— А вот этого он не сказал. Странно все это… — неестественно тонким голосом проговорил Глеб.
Вик посмотрел на дядю Чена. Он боком сидел в кабине своего грузовичка и смотрел, как сквоттеры таскают к костру мешки. Над лобовым стеклом тихо звенели на сквозняке колокольчики, шевелились красные ленточки и амулеты. Дядя Чен улыбался и мелко кивал. Глеб крякнул, взвалил мешок с яблоками на спину. Между бровями Большого пролегла глубокая складка. Испугался он, что ли… Но с чего бы вдруг — армии до нас нет дела, а нам — до армии. Боится, что погонят? Вряд ли… сколько здесь уже лагерь стоит? Хотели бы — давно поперли. Что-то случилось, и Глеб, похоже, догадывается, что именно…
Вик вгляделся в степь, и ему показалось, что далеко-далеко видна рассыпавшаяся вдоль горизонта цепь солдат. Они кого-то искали. Кого-то, кто знает, что находится в заброшенном корпусе больницы, внезапно сообразил он.
* * *
Гроза налетела на лагерь без предупреждения и принялась хлестать тугими жгутами ливня. Отсиживались в палатке, но ясно было, что сухими им не остаться. Над степью непрерывно гремело; дважды молнии били по кораблю — слышалось шипение и запах раскаленного металла. Теперь Вик сообразил, почему никто не воспользовался тенью «Ареса», которая могла бы защитить от солнца.
Внезапно полог палатки взлетел вверх, и в тамбур, пригибаясь и закрывая собой ребенка, просунулась Женька.
— Мою палатку снесло! — проорала она, смахивая с лица потоки воды. — Вот, успела спасти!
Она швырнула Андрею сверток одеял и нырнула следом. Парни подвинулись, освобождая место, и Вик тут же угодил задом в подтекшую под стену лужу.
— Переночую у вас? — спросила Женька, озираясь и отжимая волосы. — Хотя вас тоже сейчас зальет.
— Может, на корабле? — неуверенно предложил Андрей. — Там хотя бы сухо.
Глеб покачал головой, но ничего не сказал. Женька покусала губу.
— Неохота… — протянула она. — А, Данька?
Данька чихнул, и на Женькином лице проступила тревога.
— Сыро здесь, — сказала она, поежившись. — Поможете перебраться?
* * *
Воздух на корабле был неподвижным и мертвым, с еле заметным душком застарелого пота, давно не мытого мужского тела. Слишком много металла, пластика, галогенового света, белых, не потускневших за десятилетия поверхностей. Шаги порождали дребезжащее эхо. Вик вдруг сообразил, что попал на корабль первый раз с тех пор, как приехал, — ну и сквоттер! Любопытство шевельнулось и притихло, подавленное ощущением неуместности. Что ж, теперь он хотя бы понимал, почему все так и сидят по палаткам, даже не пытаясь устроиться внутри. Навстречу из белых недр корабля вынырнул хмурый, почти рассерженный Глеб. «В капитанскую, сюда», — негромко распорядился он.
За спиной заворочался и тихо захныкал Данька. Вик толкнул дверь — она легко подалась, и тут же автоматически зажегся свет. В капитанской каюте все тоже было белым, как в больничной палате, блестящим, неживым, и странным, почти пугающим казался запах пота, который чувствовался здесь сильнее. Но в углу крепилась койка, и на ней лежал тонкий продавленный матрас. Вик бросил на него спальник, стараясь не думать о том, что именно здесь, скорее всего, умер капитан.
— Н-да, — сказала Женька, оглядевшись. — Ну ладно, одну ночь вытерплю.
* * *
Через полчаса все-таки удалось загнать Глеба в угол. Слухи о большом заказе не давали Вику покоя: он знал, что, несмотря на уговоры, Глеб избегал связываться с крупными конторами, и такая смена принципов почему-то тревожила. Да и любопытно было: что ж за заказ такой, что Глеб не устоял…
— Ладно, — сдался наконец Большой. — Как бы тебе объяснить… В общем, пришел ко мне один хрыч и заявил, что ничего не было. Не пялься, Первой Марсианской не было. Запись — полная лажа.
— Мало ли кто чего говорит, — пожал Вик плечами. — Тоже мне новость. Ты сам сколько на форумах бился. Возьми Чарли — он вообще был уверен, что приедет, снимет декорацию и свалит!
— Так хрыч сильно не простой. Такой… с погонами. В общем, трудно было не поверить.
Вик схватился за голову. То-то Глеб все вопли о подделке игнорирует, отмалчивается, — а раньше рубашку на груди рвал. Его, наверное, давно зацепило — неувязки, не заметные нормальному глазу, Глеб видел насквозь. То ли кинестетика слишком хорошая — тридцать лет назад таких цифровщиков не было даже у военных. То ли показался подозрительным запах воздуха в скафандре. Черт разберет Глеба, как он это делает и как понимает…
Часть первая
— Подожди, — сообразил наконец Вик. — А от тебя этот, с погонами, чего хотел? Зачем ему тебе рассказывать?
Глеб тяжело вздохнул.
Корпорация The Independent «Индепендент»
— Они собираются раскрутить запись заново… только вот за двадцать лет в чувствилках стали разбираться лучше и лажу могут просечь. Так не мог бы я ее подредактировать…
— И ты согласился? — обалдел Вик. — Ты поэтому здесь торчишь?! Вдохновляешься, мать твою?!
Стоит ли Германия перед крахом?
Найджел Клемонс,
НАШ КОРРЕСПОНДЕНТ В БОННЕ
В мрачные месяцы биржевого краха, ввергнувшего Германию в самый глубокий с 20-х годов экономический и политический кризис, многие здесь стали считать, что их страна, бывшая одно время ведущей в Европе, находится на краю гибели.
Во время вчерашней массовой демонстрации в Лейпциге свыше ста тысяч участников протестовали против экономических лишений, падения жизненного уровня и потери работы тысячами и тысячами людей по всей стране. Даже раздавались призывы к установлению в стране диктатуры, которая вновь привела бы Германию к ее прежнему величию.
В Берлине вспыхнули голодные бунты, участились случаи террора со стороны неонацистов и правых экстремистов, а также резко возросла уличная преступность, особенно в землях бывшей Западной Германии. В стране заканчиваются выборы нового канцлера, проходящие в ожесточенной борьбе. Всего десять дней назад был убит лидер христианско-демократической партии.
Правительство Германии продолжает объяснять кризис 1994 года всемирным спадом производства, а также непрочностью недавно возникшей общенациональной фондовой биржи «Дойче берзе».
Некоторые обозреватели многозначительно замечают, что последний экономический кризис подобных масштабов, разразившийся во времена Веймарской республики, породил Адольфа Гитлера.
— Остынь…
1
— Я полжизни мечтал о второй, — проговорил Вик. — Я полжизни мечтал о второй, как идиот, а ты собираешься делать идиотами других…
Офисы юридической фирмы «Патнем энд Стирнс» находятся в узких улочках бостонского финансового центра, среди зданий банков, фасады которых облицованы гранитом. Здесь своеобразная бостонская Уолл-стрит, увеселительных заведений и баров тут почти нет. Наши конторы занимают два этажа в красивом старинном доме на Федеральной улице, на первом этаже которого размещается солидный старый банк «Брамин», прославившийся тем, что в свое время отмывал деньги для мафии.
— А что я должен был делать?! — заорал Глеб. — Если все узнают, что первая — фальшивка, второй уже точно не будет, придурок! Визжать на всю сеть, что Первая Марсианская — сплошной фейк? Ты бы так сделал, да?
Может быть, мне следует пояснить, что фирма «Патнэм энд Стирнс» является, по сути дела, юридической компанией, тесно сотрудничающей с ЦРУ. С правовой точки зрения, все выглядит безупречно: существование фирмы не нарушает устава ЦРУ (Управлению запрещено заниматься внутренними делами, только лишь международными). Центральному разведуправлению довольно часто приходится консультироваться, скажем, по проблемам иммиграции и натурализации (если нужно тайно привезти в США своего провалившегося агента) или по вопросам недвижимости (если нужно приобрести собственность, скажем, безопасную явку, либо помещение под офис, либо что-то еще, да так, чтобы не прослеживались связи с Лэнгли). Или же когда требуется совет, как перевести деньги на многочисленные счета или снять со счетов в банках Люксембурга, Цюриха или где-то еще, хоть на острове Большой Кайман, на что особенно горазд Билл Стирнс.
Но «Патнэм энд Стирнс» занимается, конечно же, не только скрытыми операциями ЦРУ, а проводит гораздо более обширную работу. Как водится, в штат первоклассной юридической фирмы обычно входят примерно тридцать адвокатов и двенадцать компаньонов, специализирующихся по широкому кругу юридических проблем, начиная с тяжб корпораций и кончая вопросами недвижимости, разводов, имущества, налогов, интеллектуальной собственности и так далее.
— Это было бы честно, — тихо ответил Вик. В голове у него царил сплошной сумбур. Что у него в жизни было настоящего? Мама, собака и бледная, полная лакун копия знаменитой записи… Да дурацкое странник-сквоттерство, в которое он, бездарь, влез вслед за Глебом. Мама давно умерла. Собаку еще раньше поймали и съели бомжи. А запись — осталась… и Глеб — вот он, стоит, намотав патлы на кулак, и смотрит куда-то в сторону.
Между горизонтом и свинцовыми тучами очистилась полоска неба, и оттуда били красные закатные лучи. Глеб молчал, щурился на солнце.
Я занимался последними вопросами — интеллектуальной собственностью, то есть патентами и авторскими правами на издание и воспроизведение художественных произведений, разбираясь, кто являлся автором того-то и того-то, а кто присвоил созданное другими.
— Понимаешь, какое дело, — наконец проговорил он. — Тут такое дело…
Вы, наверное, помните, как несколько лет назад один известный изготовитель туфель и тапочек придумал снабжать обувь ниппелем, что позволяло носившему эту обувь накачивать ее воздухом. Цена такой обуви подскочила до полутора сотен долларов за пару. Вот защитой его прав я и занимался — это была моя официальная работа. Я оформил ему «железобетонный» патент, или, если вы воспринимаете такое определение буквально, то словно железобетонный.
— Да какое дело? — Вику хотелось плакать. — Вранье сплошное… Я портрет капитана на стене держал… идиот…
Последние несколько месяцев в моей конторе лежали две дюжины больших кукол, приводя в недоумение многочисленных клиентов. Это я помогал одному владельцу фабрики игрушек из западного Массачусетса запатентовать автоматическую линию по изготовлению больших детских кукол. Вы, наверное, еще не слыхали о больших детских куклах, а все потому, что клиенту, к моему немалому огорчению, предъявили претензии. Гораздо умнее я поступил, когда посоветовал одной компании, выпускающей печенье, воздержаться от показа по телевидению в рекламном мультипликационном ролике маленького человечка, подозрительно напоминающего Пиллсбери Доубоя.
— Понимаешь… — замялся Глеб. — Запись, конечно, лажа. Только не вся.
Кроме меня вопросами интеллектуальной собственности в фирме «Патнэм энд Стирнс» занимался еще один адвокат, оба мы составляли «отдел», если вас интересует штатная структура нашей фирмы с ее секретариатами и всем таким прочим. Все это означает, что фирма рекламировала себя как юридическую корпорацию, занимающуюся самыми разнообразными правовыми вопросами, улаживанием всех дел, включая проблемы переизданий и патентов. Все ваши правовые запросы удовлетворялись под одной крышей. Вроде покупок в супермаркете.
* * *
Меня считали неплохим адвокатом, но совсем не потому, что мне нравилась работа или я живо интересовался ею. В конце концов, как говорится в одной старой поговорке, адвокаты — единственные граждане, которых не наказывают за нарушения законов.
Устроившись в капитанской каюте, Женька собралась было послушать музыку, но передумала: надевать наушники почему-то показалось опасным. Ей было не по себе в пустом корабле. Женька чувствовала себя одинокой и несчастной; все чудились какие-то шорохи, постукивания, будто заброшенный корабль жил своей тайной жизнью. И Данька тоже беспокоился, капризничал, то и дело принимался реветь. Женька начинала бояться, что он заболевает. Уложив сына на койку, она включила в каюте весь свет, плотно прикрыла дверь и легла, надеясь подремать.
Но зато я наделен редким природным даром, которым обладают менее десятой доли процента всего человечества: эйдетической (или, говоря попросту, фотографической) памятью. Такая способность не сделала меня проворнее и находчивее других, но определенно облегчила мне учебу в колледже и в правовой школе университета, сокращая время на механическое зазубривание отдельных текстов и даже целых страниц. Я в состоянии воспроизводить по памяти целые страницы, видя их, как картинки наяву. Но я обычно никому не рассказываю о своих возможностях, ибо это не тот дар, который помогает обрести массу друзей. Так или иначе, этот дар, будучи моим неотъемлемым свойством, заставлял постоянно помнить о себе и не высовываться из общего ряда.