Конечно, бывали моменты, когда она сдавала командование. Скажем, когда закачивалось топливо или на борт поднимался портовый лоцман. Но то были стандартные, привычные правила обслуживания корабля, освященные десятилетиями. А происходившее сейчас было оскорблением. Посторонние управляли загрузкой судна, причалив его к берегу, превратив его в цель для военного корабля, находящегося на расстоянии трех тысяч ярдов.
— Шпалы.
Бриттон постаралась подавить гнев и обиду. В конце концов, ее чувства не имели значения, когда она задумывалась о том, что их ожидает дальше.
— Три шпалы! Ага! А ромбов нет?
Гнев и обида… Ее взгляд обратился на Глинна, стоявшего рядом с черным компьютером и шептавшего что-то оператору. Он только что оскорбил, даже сокрушил самого могущественного в мире промышленника, а казался таким незначительным, таким ординарным. Она продолжала исподтишка за ним наблюдать. Происхождение своего гнева она понимала. Но была еще обида. Не однажды она, лежа без сна, пыталась понять, как работает его ум, что им движет. Ее изумляло, что такой внешне незначительный человек, мимо которого она прошла бы на улице, не оглянувшись, мог так завладеть ее воображением. Ее изумляло, как он мог быть таким безжалостным, таким невозмутимым. Есть у него реальный план или он просто хорошо прикрывается серией спонтанных действий в ответ на неожиданные события? Самые опасные люди — это те, кто всегда считает себя правым. И тем не менее Глинн всегда действительно оказывался прав. Похоже, он все знает заранее. Кажется, он всех понимает. И безусловно, он понимает ее, Салли Бриттон, по крайней мере как профессионала. «Само наше выживание зависит сейчас от вашей готовности подчиниться мне», — говорил он. Интересно, понимает ли он, каково ей отказываться от командования, даже временно, да и есть ли ему до этого дело?
— Ромбов нет.
Бриттон ощутила содрогание — заработали помпы с обоих бортов судна. Струи морской воды выстрелили через выпускные трубы в море. По мере освобождения танков от балласта танкер почти незаметно стал подниматься. Ну конечно, так и будет поднята до уровня метеорита на обрыве эта башня, которая выглядит присевшей на корточки. Весь корабль поднимется навстречу ему, подставив основание для камня. И снова она почувствовала оскорбительность отстранения от командования танкером, хотя и восхищалась дерзостью плана.
— Какой же это чин — три шпалы?
Бриттон замкнулась и ни с кем не разговаривала, пока огромный корабль поднимался из воды. На судне выполнялись обычные процедуры освобождения от балласта: включение насосов, выравнивание загрузочных рукавов, открывание коллектора, но она при этом зритель, а не участник. Причем все происходит, когда шторм приближается, а судно причалено к берегу, что полностью противоречит тому, чему она научилась за время своей карьеры.
— Командир полка.
Наконец башня сравнялась с сараем, построенным на обрыве. Бриттон посмотрела на Глинна, тот пробормотал что-то оператору. Сразу отключились помпы.
— Не густо, старик.
От обрыва донесся громкий скрежет. Поднялось облако дыма, когда взорвался металлический сарай. Дым разлетелся, смешавшись с туманом, взорам открылся метеорит, кроваво-красный в свете натриевых ламп. Бриттон затаила дыхание. Судя по коллективному вздоху, она поняла, что взгляды всех, кто находился на мостике, тоже прикованы к метеориту.
— Почему не густо? Командовать полком в Красной Армии — почетное дело. Полк — это крупное подразделение. Сколько учиться пришлось! Помнишь, мы с тобой даже арифметики не знали! Я все эти пятнадцать лет учился. После военной школы командовал взводом, потом ротой. Командиром батальона пошел в школу «Выстрел». Теперь командую полком. Очень сложно. В прошлом году был еще на курсах моторизации и механизации. И сейчас учусь.
На обрыве взревели дизельные двигатели, и пришла в движение сложная система шкивов и балок. Раздался пронзительный вой. Клубы выхлопного дыма поднимались вверх и растворялись в тумане. Дюйм за дюймом метеорит приближался к укрепленной границе обрыва. Бриттон заворожено наблюдала. Бушевавшие в ней эмоции утихли. В движении метеорита было нечто величественное: торжественность, неторопливость, равномерность. Он переполз с края обрыва на вершину башни и замер. Снова Бриттон почувствовала вибрацию всего корабля — заработали управляемые компьютером помпы, компенсируя балластом крен от нагрузки метеорита.
— А ромбов все-таки нет?
Бриттон наблюдала за процессом в напряженном молчании. Метеорит прополз дальше по платформе и остановился, дожидаясь ответного содрогания от балластных помп. Прерывистый танец продолжался двадцать минут. Наконец он закончился: метеорит был помещен в центр вершины башни. Бриттон ощущала избыточную тяжесть верхней части «Ролваага», неустойчивость, вызванную массой метеорита. Но в то же время она почувствовала, что танки набирают балласт, заполняясь водой, и корабль оседает, обретая устойчивость.
— Ромбов нет. Ну, а ты по какой линии, Костя?
Глинн снова что-то сказал оператору у компьютера. Потом, кивнув Бриттон, пошел к выходу на крыло мостика со стороны обрыва. На мостике еще минуту сохранялась тишина. Бриттон заметила старшего помощника Хоуэлла, который подошел к ней сзади. Она не обернулась, и он зашептал ей на ухо:
— Я, Леня, по другой линии.
— Капитан, я хочу, чтобы вы знали, что нам, я имею в виду офицерам и мне самому, все это не нравится. Это неправильно, что с вами так обошлись. Мы стопроцентно за вас. Скажите только слово, и…
— Но все-таки?
Нужды заканчивать предложение не было. Бриттон осталась в прежней позе.
— Я, Леня, ответственный работник.
— Благодарю вас, мистер Хоуэлл, — ответила она тихо. — Это скоро кончится.
— Вот как! По какой же линии?
Помедлив, Хоуэлл отступил назад. Бриттон глубоко вздохнула. Время для действий прошло. Теперь у них были связаны руки. Метеорит больше не был проблемой, которую можно оставить на берегу. Он был на судне. И единственный способ от него избавиться — привести «Ролвааг» в док Нью-Йорка. Опять она подумала о Глинне, о том, как он уговаривал ее принять командование «Ролваагом», как он знал о ней все, как он доверился ей на таможне в Пуэрто-Уильямсе. Они были хорошей командой. Интересно, правильно ли она сделала, уступив ему командование, хотя и временно? Но, собственно, и выбора у нее не было. Думая обо всем этом, Бриттон продолжала стоять не двигаясь.
— Ответственный работник.
Снаружи донесся резкий скрежет: в клубах дыма блестящие титановые опоры верхнего звена башни разлетелись. Они крутились, сверкая в тумане, медленно исчезая из поля зрения. Метеорит опустился на следующий уровень башни. Снова содрогнулся весь корабль, когда заработали помпы. Снова раздались взрывы, тонкое звено башни сложилось внутрь, и метеорит на несколько дюймов стал ближе к танку.
— Ну вот я и спрашиваю — по какой линии?
Бриттон понимала, что она наблюдает за удивительной инженерной работой, совершенно оригинальной, прекрасно спланированной, превосходно исполняемой. Но что-то внутри ее не позволяло этому радоваться. Она посмотрела вниз на всю протяженность судна. Туман становился более неоднородным. Дождь со снегом струился по иллюминаторам почти горизонтально. Скоро туман разойдется. Тогда начнется потеха. Валленар — не инженерная задача, которую Глинн может решить с помощью логарифмической линейки. А их единственный козырь находится в глубине «Ролваага», и не на гауптвахте, а в морге у доктора Брамбелла.
— Да я тебе и отвечаю — ответственный работник.
— Работник чего?
«Ролвааг»
2 часа 50 минут
— Что чего?
Словно дикий зверь, посаженный в клетку, с незатихающим бешенством Ллойд мерил шагами свой темный кабинет на средней палубе мостика. Ветер набирал силу и каждые несколько минут обрушивался на корабль с такой силой, что стекла со стороны кормы дрожали и прогибались. Ллойд это едва замечал.
— Ну, спрашиваю, какая у тебя специальность?
Он остановился, посмотрел через открытую дверь кабинета в гостиную, едва освещенную красным светом аварийных ламп. Стена телевизионных экранов, черная и унылая, словно в насмешку, беззвучно отсвечивала сотней слабых отражений его самого.
— При чем тут специальность! Честное слово, как с глухонемым разговариваешь. Я, голубчик, глава целого учреждения. Если по-военному считать, то это ромба два-три, не меньше.
Он отвернулся, содрогнувшись. Его тело буквально разбухало от гнева, натягивая дорогую ткань. Это было непостижимо: человек, которому он заплатил триста миллионов долларов, выставил его с мостика собственного судна. Отключил питание в его личном отсеке, превратив его в глухого, немого и слепого. У него были дела в Нью-Йорке, требовавшие внимания, очень важные дела. Вынужденное молчание стоило больших денег. Но было и другое, что трогало его гораздо больше, чем финансовые потери. Глинн унизил его перед офицерами на мостике и перед его собственными людьми. Ллойд мог простить многое, но только не это. Перед Палмером Ллойдом трепетали президенты и премьер-министры, шейхи и индустриальные магнаты, главари банд. Но этот человек был другим.
— А какого учреждения?
В приступе гнева он отшвырнул одно из вращающихся кресел, опрокинув его на пол. И вдруг замер, чутко прислушиваясь.
— Директор строительного треста.
Завывания ветра и слабое тарахтение машин на фиктивном рабочем участке не прекращались, но появился другой, более близкий звук, который Ллойд не сразу уловил из-за клокотавшей в нем ярости. Вот снова стаккато взрывов. Совсем рядом, прямо на корабле, потому что он чувствовал легкие сотрясения палубы под ногами.
Ллойд ждал в сумеречном свете. Его мускулы напрягались. Но к гневу примешивалось теперь любопытство. Снова за звуками следует сотрясение.
— Это здорово. Ты что, архитектор теперь? Учился в Академии искусств?
Что-то происходило на главной палубе.
— Учился? Это когда же? А работать кто будет? У меня пет времени «Правду» почитать, не то что учиться. Очень хорошо, конечно, учиться, об этом и Сталин говорил. Только если бы все стали учиться, кто бы дело делал? Ну, идем в зал, мы тут последние остались.
Он быстро прошел через гостиную по коридору в центральный офис, где его секретари и ассистенты сидели перед молчавшими телефонами и темными экранами компьютеров и тихо переговаривались. Разговоры прекратились, когда он проходил по длинному низкому помещению. Из тени бесшумно выскользнул Пенфолд и ухватил его за рукав, но Ллойд отмахнулся, прошел мимо закрытого лифта к звуконепроницаемой двери в свои личные апартаменты, открыл ее, прошагал через комнаты к наружной переборке надстройки. Рукавом пиджака протер запотевший иллюминатор и посмотрел через него.
Разговор возобновился в следующем антракте.
Внизу кипела работа. Матросы закрепляли палубное оборудование, проверяли соединения, задраивали люки, занимались последними приготовлениями к выходу в море. Но его внимание было приковано к причудливой башне, торчавшей из танка. Она стала ниже, чем раньше, гораздо ниже. Она была окутана дымом и паром, которые, смешиваясь с туманом, создавали облака, медленно стелившиеся по палубе. Пока он смотрел, последовала новая серия взрывов. Метеорит немного опустился, корабль снова задрожал. Группы рабочих поспешили собрать свежие обломки перед сериями новых взрывов.
— Значит, ты учился, учился, а ромбов все-таки нет?
Теперь Ллойд окончательно понял, что Глинн имел в виду под контролируемой аварией башни. Они взрывали ее ряд за рядом. Пока он наблюдал, Ллойд осознал, что это был лучший способ, а может, и единственный, погрузить в танк такой тяжелый объект. У него захватило дух от блистательности и дерзости такого решения. При этой мысли его охватил новый приступ гнева. Ллойд закрыл глаза, отвернулся, глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться.
— Ромбов нет. Но вот скажи мне, Костя, следующее: раз ты не архитектор, то у тебя, вероятно, практический опыт большой?
Глинн просил его не прилетать, Макферлейн просил о том же. Но он все равно прилетел. Поступил вопреки просьбам и предупреждениям, точно так же, как приник к метеориту, когда его откопали. Ллойд представил себе то, что случилось с Тиммером, и вздрогнул.
— Огромный опыт.
Вероятно, не следовало нестись сюда, угрожать и размахивать кулаками. Ллойд хорошо себя знал — обычно он не склонен действовать по первому побуждению. Это вышло спонтанно. Беда в том, что он принимает это дело слишком близко к сердцу, оно стало очень личным. Великий банкир Дж. Морган как-то сказал: «Если вы хотите что-то очень сильно, вы не сможете этого добиться». Ллойд всегда придерживался этой философии: никогда не боялся отказаться от сделки, какой бы прибыльной она ни была. Способность бросить карты даже при наличии четырех тузов была его самым ценным деловым качеством. Сейчас, первый раз в жизни, у него на руках такие карты, которые он не в состоянии бросить. Он должен играть до конца, сорвать куш или все потерять.
— И скажем, если тебе приносят чертеж какого-нибудь здания, ты его свободно читаешь, конечно? Можешь проверить расчеты и так далее?
Ллойда раздирали несвойственные ему противоречия. Он пытался привести свой ум в порядок. Он говорил себе, что не сделал бы тридцати четырех миллиардов долларов, будь он безрассудным и вспыльчивым. Он всегда избегал пересматривать решения нанятых им профессионалов. В этот ужасный момент унижения, поражения и самобичевания он понял, что, отослав его с палубы и лишив связи с миром, Глинн действовал в его же интересах наилучшим образом. Но даже эта мысль послужила запалом для новой вспышки гнева. Лучшие интересы или нет, но этот человек был высокомерным и деспотичным. Холодная расчетливость Глинна, невозмутимость, захват лидерства бесили Ллойда. Он был унижен перед всеми, и никогда этого не простит. Когда все кончится, он с Глинном рассчитается во всех смыслах, включая деньги.
— Зачем? У меня для этого есть архитекторы. Что ж, я их даром в штате буду держать? Если я по целым дням буду в чертежах копаться, то кто будет дело делать?
Но сначала нужно вывезти метеорит отсюда. И Глинн, по-видимому, единственный человек, который может это сделать.
— Значит, ты на себя взял финансовую сторону?
«Ролвааг»
— Какая финансовая сторона? Чего вдруг я буду загружать себя всякой мелочью? На это есть экономисты, бухгалтерия. Там, брат, калькулируют день и ночь. Я даже одного профессора держу.
3 часа 40 минут
— А вдруг тебе твои калькуляторы подсунут какую-нибудь чепуху?
Как и остальные, Макферлейн наблюдал за медленным последовательным погружением метеорита в чрево «Ролваага».
— Кто мне подсунет?
— Капитан Бриттон, метеорит будет в танке через десять минут. Корабль будет ваш, и мы можем отплывать.
— Возьмут и подсунут! Ты же не специалист.
Слова Глинна нарушили долгую тишину на мостике.
— А чутье?
Примерно минуту или две Бриттон стояла неподвижно, подобно статуе, глядя в иллюминатор, как она стояла с момента ухода Ллойда. Наконец она повернулась и посмотрела прямо на Глинна. После долгой паузы она обратилась ко второму помощнику:
— Скорость ветра?
— Какое чутье?
— Тридцать узлов с юго-запада, порывами до сорока. Усиливается.
— Что ты дурачком прикидываешься? Обыкновенно— какое. Я без всякой науки все насквозь вижу.
— Течения?
Обмен репликами продолжался. А Глинн наклонился к человеку у компьютерного терминала:
— Чем же ты занимаешься в своем учреждении? Строительными материалами, что ли? Это отрасль довольно интересная.
— Вызовите сюда Паппапа и Амиру, пожалуйста.
— Да ни черта я не понимаю в твоих строительных материалах!
Послышалась очередная серия взрывов. Корабль накренился, заработали помпы, компенсируя крен.
— Приближается грозовой фронт, — проговорил Хоуэлл. — Мы теряем туман.
— Позволь, ты говорил, что у тебя громадный опыт?
— Видимость? — спросила Бриттон.
— Колоссальный. Ведь я на моей теперешней работе только полгода. А до этого я был в Краймолоке…
— Приближается к пятистам ярдам.
— Позиция военного корабля?
— Так бы сразу и сказал, что ты знаток молочного хозяйства.
— Не изменилась, двадцать две сотни ярдов, ноль-пять-один.
— Да, уж свиньи с коровой не спутаю. Значит, в Краймолоке три месяца, а до молока в Утильсырье, а до этого заведовал музыкальным техникумом, был на профработе, служил в Красном Кресте и Полумесяце, руководил изыскательной партией по олову, заворачивал, брат, целым банком в течение двух месяцев, был в Курупре, в отделении Вукопспилки и в Меланжевом комбинате. И еще по крайней мере на десяти постах. Сейчас просто всего не вспомню.
Порыв ветра яростно ударил по танкеру. Затем послышался сильный глухой удар, отличный от всего, что испытывал Макферлейн раньше, содрогание прошло, казалось, по самому хребту корабля.
Командир полка немножко смутился.
— Корпус ударился о скалы, — сказала тихо Бриттон.
— Мы еще не можем отойти, — откликнулся Глинн. — Корпус выдержит такое?
— Не понимаю, какая у тебя все-таки основная профессия?
— Некоторое время, — ответила Бриттон ровным голосом. — Возможно.
— Неужели непонятно? Осуществляю общее руководство.
В дальнем конце мостика открылась дверь и вошла Рейчел. Ее яркие живые глаза сразу оценили обстановку. Она посмотрела вокруг и подошла к Макферлейну.
— Да, да, общее руководство, это я понимаю. Но вот профессия… как тебе объяснить… ну вот пятнадцать лет назад, помнишь, я был слесаренком, а ты электромонтерничал… Так вот, какая теперь у тебя профессия?
— Хорошо бы Гарса успел опустить эту штуку в танк до того, как мы получим пробоину, — сказала она тихонько.
Опять прозвучала серия взрывов, и метеорит опустился ниже. Теперь его основание было внутри корпуса корабля.
— Чудак, я же с самого начала говорил. Ответственный работник. Вот Саша Зайцев учился, учился, а я его за это время обскакал. Да и большинство учится, а я ничего, обхожусь, даже карьерку сделал.
— Доктор Макферлейн, — сказал Глинн, не обернувшись. — Как только метеорит будет надежно закреплен в танке, он к вашим услугам. Я хочу, чтобы вы с Амирой наблюдали за ним круглые сутки. Дайте мне знать, если появятся изменения в характеристиках или в положении метеорита. Я не хочу больше никаких сюрпризов от этого камня.
— Есть, — сказал командир. — Теперь понятно. Карьерку!
— Идет.
— Лаборатория готова, над танком установлена платформа наблюдения. Если вам что-нибудь потребуется, дайте мне знать.
— Да, — зашептал вдруг глава треста, таинственно оглядываясь, — у меня новость. То есть, собственно, новости еще нет, но, может быть, будет. Понимаешь, я, кажется, вовремя попал на новую службу. На днях исполняется десятилетие нашего треста, и, говорят, будут награждать. Не может быть, чтоб всех наградили, а директора не наградили. Как ты думаешь, Леня?
— Грозовой фронт в десяти милях, — вмешался второй помощник.
Наступила тишина.
— Пора, кажется, в зал, — нетерпеливо сказал командир.
— Ускорьте это, — сказала неожиданно Бриттон, обращаясь к Глинну.
— Вот ты военный, — продолжал Костя, — а ордена не имеешь. Это нехорошо,
— Не могу, — пробормотал он почти рассеянно.
— Видимость тысяча ярдов, — доложил второй помощник. — Скорость ветра доходит до сорока узлов.
— У меня есть.
Макферлейн сглотнул. Все двигалось вперед с такой предсказуемостью, с точностью часового механизма, что, убаюканный этим, он забыл об опасности. Он вспомнил вопрос Ллойда: «Так как вы собираетесь разобраться с эсминцем?» Действительно, как? Интересно, что делает Ллойд в своих темных апартаментах? Он подумал с удивительно легким сожалением о вероятной потере семисот пятидесяти тысяч долларов из-за своего ответа Ллойду. Для него это теперь значило так мало. Теперь, когда у него был камень.
— Да ну! Откуда?
Снова раздался треск взрывов, подорванные опоры, вращаясь и подскакивая, разлетались по главной палубе, рикошетировали от ограждения. Он услышал, как дополнительные опоры переходника падали в танк. Теперь по мостику иногда било гравием, снесенным все усиливающимся ветром с близкого обрыва. Пантеоньеро задувал всерьез.
— Да так. Участвовал в одном деле. В китайском конфликте.
Ожила рация Глинна.
— Там давали? — засуетился Костя.
— Еще два фута, и мы спрячемся, — докладывал Гарса.
— Оставайся на этом канале, я хочу, чтобы ты сообщал о каждом продвижении.
— Там стреляли, — сухо ответил командир,
Паппап открыл дверь и вошел на мостик, зевая и протирая глаза.
— Что же ты его не носишь?
— Видимость две тысячи ярдов, — доложил второй помощник. — Туман быстро рассеивается. В любую минуту мы окажемся для эсминца в пределах видимости.
— Ну чего ради я его в театр понесу?
Макферлейн услышал громовой раскат. Но он потонул в звуке другого сильного удара, когда танкер снова ударился о скалу.
— С ума ты сошел! А куда же? Именно в театра чтобы все видели! Эх ты, вояка! Где ты его держишь?
— Увеличить обороты главных двигателей! — крикнула Бриттон.
— В коробочке.
Вибрация судна от ударов о берег и мощных машин усилилась.
— Восемнадцать дюймов осталось, — доложил Гарса с главной палубы.
— Действительно, нашел место! Ну, ладно, четвертое действие можно не смотреть, неинтересно. Сейчас едем ко мне. У меня, брат, жена — красавица, есть на что посмотреть. Закусим, то да се, граммофончик заведем.
— Грозовой фронт в пяти милях. Видимость двадцать пять сотен ярдов.
— Что ж, интересно будет посмотреть.
— Начать затемнение, — приказал Глинн.
— Идем, идем, у меня, брат, дома полный комплект.
Ярко освещенная палуба мгновенно погрузилась в темноту. Наружная подсветка надстройки слабо освещала метеорит, вершина его была едва видимой. Весь корабль дрожал, и Макферлейн уже не мог различить, что тому причиной — опускание метеорита, удары боковых волн или порывы ветра. От новых взрывов метеорит опустился еще ниже. Бриттон и Глинн выкрикивали команды одновременно. Танкер, казалось, имеет двух командиров. Туман отступал. Макферлейн увидел, что пролив покрыт белыми гребешками, плясавшими над волнами. Он не отводил глаз от ночного моря за иллюминаторами, ожидая с минуты на минуту различить острый нос эсминца.
— Шесть дюймов, — сказал Гарса по радио.
И верно, дома у него оказался большой комплект, так сказать, полный набор игрушек для пожилого ребеночка лет тридцати пяти: патефон с польским танго, радио с динамиком, фотоаппарат «Лейка» с пятью объективами, шестью штативами и двумя увеличителями. Жены еще не было.
— Готовьтесь закрыть люк, — приказал Глинн.
— Замечательный у тебя фотоаппарат, — сказал командир. — Ты, наверно, прекрасные снимки делаешь.
На юго-западе вспыхнула молния, вскоре последовал раскат грома.
— Видимость четыре тысячи ярдов. Грозовой фронт в двух милях.
— Да нет, — ответил Костя, возясь у буфета, — какой я фотограф! И времени нет, сказать правду, этим заниматься.
Макферлейн почувствовал, что Рейчел крепко сжала ему локоть.
— Жалко, жалко. Ну, включай радио. Кажется, это ЭКЛ-4? Он, должно быть, весь мир принимает! Интересно послушать.
— Господи, это совсем близко, — пробормотала она.
Костя сунул вилку в штепсель и повернул какую-то ручку. Раздалось тошнотворное мяуканье. Костя живо выключил радио.
И вот это произошло: эсминец проявился справа тусклой россыпью огней, видимых сквозь шторм. Макферлейн наблюдал, как туман редел вокруг эсминца. Тот был неподвижен, огни сияли, словно чилиец бравировал своим присутствием.
— Я, знаешь ты, не специалист этого дела. Тут к нам мальчик один приходит из соседней квартиры, Вова. Восемь лет шарлатану, а все станции отлично ловит. И Копенгаген, и Маменгаген, и что ты только хочешь.
Еще взрывы, и снова вибрация.
— Крошка дома, — сказал голос Гарсы.
— Что ж, — со вздохом сказал командир, — заведи хоть граммофон.
— Закрыть механические двери, — решительно скомандовала Бриттон. — Отдать концы, мистер Хоуэлл, да поскорей. Курс один-три-пять.
— Может, жену подождем? Она у меня специалистка по граммофонным делам. Впрочем, можно и завести.
Прозвучали новые взрывы, и мощные стальные тросы, державшие судно у обрыва, отлетели один за другим, медленно сворачиваясь в спирали у скал.
— Право руля пятнадцать градусов, устойчивый курс один-три-пять, — отчеканил Хоуэлл рулевому.
Ответственный Костя принялся за граммофон.
— Да, брат, — говорил он, задумчиво крутя ручку, — все есть: квартира, радио, «Лейка», жена-красавица, только вот ордена нет. Вот бы мне еще ордено…
«Алмиранте Рамирес»
3 часа 55 минут
Тут раздался короткий, леденящий душу треск.
Примерно в миле от них команданте Валленар вышагивал по своему мостику. Отопления на нем не было, как и никаких других излишеств. Так он предпочитал. Валленар старался разглядеть в передний иллюминатор надстройку танкера, но сквозь редеющий туман почти ничего не видел. Он резко повернулся к своему вахтенному помощнику, стоявшему у радара. Валленар заглянул через плечо офицера на экран впередсмотрящего теплолокатора. Силуэт танкера не добавил нового к тому, что он уже знал, и не отвечал ни на один из вопросов. Почему судно причалено к берегу? При надвигающемся шторме оставаться там все более опасно. Может быть, они пытаются доставить метеорит на корабль? Но перед тем как сел туман, он наблюдал за безуспешными попытками справиться с ним в глубине острова. Даже и сейчас он слышал яростный грохот механизмов. Продолжаются переговоры по радио на берегу. И все же это выглядит глупо — подвергать корабль опасности, причалив к берегу. А Глинн не дурак.
— Так и есть, — удивился Костя, — лопнула пружина. Говорил я: подождем жену… Жалко. Хороший такой граммофончик был. Не то импортный, не то экспортный. Что ж теперь нам делать? Закусим, что ли?
Что же тогда происходит?
И, потирая руки, он двинулся к столу. В это же самое время неожиданно погасло электричество.
Еще раньше он слышал сквозь ветер громкий стук винтов, когда вблизи пролетел вертолет, приземлился и снова улетел. Слышны были близкие взрывы, более слабые, чем гремели в центре острова, но происходящие, по-видимому, вблизи корабля, а может, и на самом корабле. Возможно, у них какая-то авария? Есть ли жертвы? Не Тиммер ли захватил чье-то оружие и попытался сбежать?
— Что за черт! — раздался в темноте Костин голос. — Будем теперь сидеть без света.
Команданте отвернулся от экрана устаревшего радара и опять стал напряженно всматриваться в темноту. Ему казалось, что сквозь трепещущие клочья тумана и снег с дождем он видит мелькание огней. Туман рассеивается, скоро он увидит корабль. Валленар интенсивно поморгал и снова вгляделся. Огни исчезли. Ветер хлестал корабль, свистел и завывал. Ему и раньше доводилось слышать этот вой: «кладбищенский» ветер, пантеоньеро.
Валленар уже проигнорировал несколько приказов о возвращении на базу. Каждый был грознее предыдущего. Все дело в коррупции — продажные чиновники отзывают его отсюда. Но, Матерь Божия, они же сами будут ему благодарны в конце концов.
— Почему же без света? — раздраженно сказал командир. — Простое дело — перегорела пробка. Возьми и почини. Был же ты когда-то электромонтером.
Эсминец стоял, зацепившись якорем за неописанную подводную гряду, на единственной надежной якорной стоянке в проливе Франклина. Валленар чувствовал движение корабля на тяжелой зыби. Это была противная винтовая болтанка, которую он так не любил.
— Куда там! Я уже все перезабыл. Где там анод, где там катод. Нет, придется послать за специалистом.
Что же происходит?
Он еще долго кряхтел в темноте.
Он не намерен ждать до полудня известий о Тиммере. Как только рассветет, он пошлет несколько четырехдюймовых снарядов в верхнюю часть носового отсека — мало для затопления, но достаточно, чтобы повредить судно и обратить их внимание на серьезность его намерений. Потом он предъявит ультиматум: отдайте Тиммера или умрете.
Когда свет зажегся, командира уже не было.
Что-то мелькнуло в прорехах тумана. Он вглядывался, приблизив лицо к стеклу. Снова появились огни, в этом не было сомнения. Он напрягался, чтобы хоть что-нибудь понять в темноте. Туман и дождь со снегом создавали плотную завесу, но он снова мимолетно их увидел, и опять мрак. Вдруг в расступившейся тьме стали видны очертания судна. Валленар поднял бинокль, но судно будто исчезло. Он выругался, глядя в темноту. А потом снова увидел огни, сливающиеся и очень слабые.
Мерзавцы затемнили корабль. Что они скрывают? Валленар отошел назад, посмотрел на экран радара, пытаясь что-нибудь понять из расплывчатого зеленого пятна. Чувствовалось, что-то должно произойти. Возможно, нужно действовать сейчас.
1935
Он повернулся к боцману.
— Объявить тревогу!
Боцман приник к устройству оповещения.
Последняя встреча. — Впервые опубликован в газете «Правда», 1935, № 33, 3 февраля.
— Всем занять боевые посты!
Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, т. III, «Советский писатель», М. 1939. В этом издании рассказ датируется 1934 годом.
Зазвучала сирена. Почти немедленно на мостике появился офицер-тактик и отсалютовал.
В Центральном государственном архиве литературы и искусства хранится рукопись этого рассказа под первоначальным названием «Человек без профессии» (ЦГАЛИ, 1821, 69).
Валленар достал из оружейного шкафа объемистый прибор ночного видения советского производства. Закрепив его на голове, он подошел к иллюминатору и снова стал смотреть в темноту. Русская техника была не так хороша, как аналогичные приборы американцев, но и стоимость у них была совсем разная. Он посмотрел на танкер.
С прибором было видно гораздо лучше. На палубе суетились люди, явно готовясь к отходу. Но озадачивало то, что наибольшая активность наблюдалась вокруг огромного открытого люка в середине палубы. Что-то из него торчало, что Валленару никак не удавалось рассмотреть.
Пока он разглядывал, появились вспышки взрывов над самой палубой у открытого танка. Приборы ночного видения, не снабженные защитой от яркого света, ослепляют. Валленар отпрянул назад, вцепился в прибор и сдернул его с головы. Ругаясь, стал тереть глаза.
— Захват цели системой наводки, — приказал он тактику. — Стрельба из четырехдюймовых только по приказу.
Произошла некоторая заминка. И хотя у него перед глазами все еще мелькали пятна, Валленар резко повернулся в направлении командира вооружения.
— Есть, сэр, — пришел наконец отклик из отделения наводки. — Цель поймана. Данные введены в систему слежения.
Валленар повернулся к офицеру, управляющему кораблем.
— Подготовиться к подъему якоря.
— Есть, подготовиться к подъему якоря.
— Что у нас с топливом?
— Пятьдесят пять процентов, сэр.
Валленар закрыл глаза, чтобы затихло болезненное сияние. Он достал из кармана сигару и потратил добрые три минуты на раскуривание. Затем он снова повернулся к иллюминатору.
— Американский корабль двигается, — сказал управляющий офицер.
Валленар медленно затянулся. Важный момент. Возможно, они в конце концов решили бросить якорь в надежном месте, с подветренной стороны канала. Оттуда они смогут уйти от шторма.
— Он отошел от обрыва. Валленар ждал.
— Разворачивается. Сейчас пеленг ноль-восемь-пять.
Неправильное направление, с учетом подветренных вод пролива. Валленар еще ждал, но в сердце у него неожиданно появился холодный ужас. Прошло пять минут.
— Пеленг тот же, ноль-восемь-пять, скорость четыре узла.