Попав наконец в штаб русской армии, расположенный, как и предполагалось, в Ландсберге, Тесин с удивлением узнал, что Фермора там нет. По приказу самой императрицы фельдмаршал поехал в Кенигсберг на встречу с большим чином из Конференции. Возвращения пастора Тесина ждали, поэтому на его имя было оставлено письменное распоряжение. В нем фельдмаршал поздравлял пастора с освобождением от плена и настоятельно требовал, чтобы Тесин направился вслед за ним в столицу Восточной Пруссии, дабы приступить там к своим прямым обязанностям.

Прежде чем отбыть в Кенигсберг, Тесин решил ознакомиться со списками убитых. Естественно, его интересовал только офицерский состав, но и эти списки изобиловали большими неточностями и ошибками. Например, полковник Белов не числился ни в списках убитых, ни попавших в плен, имена же волонтеров, участвовавших в сражении, вовсе не упоминались.

Тесин стал расспрашивать участников сражения, но это было бесполезной затеей. Почти месяц прошел с памятной Цорндорфской битвы, но в русских сердцах не изжилась горечь поражения, и воспоминания не успели оформиться в подлакированную картинку, которая соответствовала отчетам и так называемой исторической правде. Битва все еще пахла кровью, потом и дымом. Каждый рассказывал о своем месте на поле брани, и где там было рассмотреть, кто дерется рядом, кто валится на землю с оторванной или разрубленной головой, через чьи тела он перепрыгивает в рукопашной. А князя Оленева вообще знали только штабные. Но никто из адъютантов и вестовых Фермора об Оленеве после битвы ничего не слыхал и даже предположений никаких не высказывал.

Тесин и без этих рассказов был уверен в гибели князя, а расспросы вел более для Мелитрисы, вернее, ради Мелитрисы, которая, так и не переодевшись в женское платье, последовала с ним в Ландсберг, а теперь терпеливо ждала, как пастор распорядится ее судьбой.

Усталость и страшное напряжение последних месяцев сделали свое дело, Мелитриса впала в состояние, похожее на апатию. Она почти ничего не ела, все время хотела спать и даже днем, сидя в неудобной позе на стуле и равнодушно глядя в окно, вдруг отключалась, проваливаясь в черную бездну без снов и времени. Тесин в такие минуты, боясь, что она упадет, осторожно брал девушку на руки, чтобы отнести на кровать, но Мелитриса немедленно просыпалась, тут же сползала с его рук и опять усаживалась на стул.

Высказывая свою последнюю волю и вручая пастору судьбу княжны Репнинской, Никита рассказал о горестном положении девушки в самых общих чертах. Многих подробностей он сам не знал, а иные не пожелал раскрыть, но, проведя с Тесиным в одной палатке два дня — а где еще мог их разместить генерал Юдин после освобождения из плена, — Мелитриса сама рассказала о превратностях и злоключениях, выпавших ей на долю, и даже поведала главную тайну. Ни одна фамилия ею не была названа, но сразу стало ясно, сколь серьезны обвинения русского секретного отдела и зачем она нужна прусскому секретному отделу. Услышав слово «отравление», Тесин пришел в неописуемый ужас, но Мелитриса не стала его успокаивать, а только заметила походя, вот, мол, какие нелепицы бывают на свете. Рассказ свой она завершила такими словами:

— Святой отец, считайте все это моей исповедью, не подлежащей разглашению никому и ни при каких обстоятельствах. Только три человека имеют право знать о моем местонахождении: князь Оленев, — голос ее дрогнул, но усталость удержала от слез, — полковник Белов и господин Лядащев. Запомните их имена. Эти люди спасут мою честь, и я знаю, они уже вышли мне навстречу, даже если путь этот очень долог и длинен. Но они уже вышли, и для того, чтобы с ними встретиться, я тоже должна идти со своей стороны. Мне только надо немного отдохнуть.

Слушать все это было для пастора тягчайшим нравственным испытанием. Он не мог сказать девушке, что князь Никита уже никак не может спешить ей навстречу. Если в самом деле сыщутся когда-нибудь полковник Белов и неведомый господин Лядащев и подтвердят смерть князя Оленева, только в этом случае он найдет силы оповестить девушку о страшном несчастии. Своего часа ждало и сообщение о том, что князь вручил ему заботу о Мелитрисе. Но более всего смущала Тесина даже не предстоящая тяжелая сцена. Он безмерно мучился, что не может уже сейчас рассказать Мелитрисе, как искал ее князь, как безмерна была его любовь. Что может быть лучшим подтверждением крепости чувств, чем завещание, составленное князем. Правда, разговор о завещании остался только красивой фразой. Бумага со словами «Оставляю все девице…» и т. д. вкупе с личной тетрадью пастора пропала при обстреле при Цорндорфе, и мысль об этом была сущей мукой для добропорядочного и педантически честного пастора.

После рассказа Мелитрисы Тесин твердо решил, что укроет Мелитрису в доме родителей в Кенигсберге, там она будет защищена от секретных отделов обоих наций. Дорога в Кенигсберг была легкой, приятной, погода радовала своим доброжелательством, и Мелитриса даже стала проявлять признаки любопытства к пробегающему за окнами кареты пейзажу, но Тесин со страхом заметил на щеках ее яркий, болезненный румянец — предвестник лихорадки. Только бы довезти девушку до пуховиков и грелок, до забот матушки Тесина и лекарственных настоек, которые великолепно готовил сосед-аптекарь.

Родители Тесина не знали, что сын был в плену, поэтому приезд его был воспринят не как чудо, а как запланированный подарок судьбы, и радость встречи не была омрачена истерическим и болезненным всхлипом. «Сын приехал! Мальчик вернулся!» — и тут же кухарка завертелась на кухне, а матушка, бряцая ключами, поспешила в подвал, чтобы подать к столу домашний окорок, колбасы и приготовленные к Рождеству медовые прянички.

Но были в этом празднике встречи если и не омрачающие его, то настораживающие детали. Очень смутил родителей непривычно потрепанный вид сына. Сутана была чистой, но обмахрилась по подолу и была прожжена в самых неожиданных местах. Уж не пулями ли или осколками ядер были сделаны эти дырки, прости, мой Бог! Но более всего поразила родителей приехавшая в мужском платье измученная девица.

«Где ты ее подобрал?» — хотела спросить мать, но не посмела.

Отец был откровеннее, вызвал сына в соседнюю комнату и завел приватный разговор:

— Уж не невесту ли ты посмел таким вот образом привезти в мой дом?

Ответ сына прозвучал эпически:

— Невеста ли она мне или нет, рассудит время и Всевышний, а вам пока следует знать, что она сирота из очень высокородной фамилии. Жизнь обошлась с ней очень жестоко, и сейчас она, как никто, заслуживает вашу любовь и заботу.

Отец не нашелся, что ответить. Он отправлял сына на войну нежным и во всем покорным родительской воле молодым человеком. Сейчас перед ним стоял мужчина с твердым взглядом, голубые глаза его словно подернулись изморозью, речь стала решительной, с неожиданно глубокими, новыми интонациями.

Вернулись в гостиную. Мелитриса уже сидела в кресле, безмолвно глядя в окно. Подбодренная появлением мужчин мать попыталась завязать разговор:

— Как вас зовут, милая?

Девушка испуганно посмотрела на пастора.

— Милли, — коротко ответил Тесин.

— Какое странное имя.

— Она русская княжна, а все прочее, простите, матушка, военная тайна. Вручаю княжну вашим заботам.

Час спустя служанка принесла купленный в лавке женский наряд, который оказался велик. Платье кое-как подогнали, туфли пришлось поменять. Девица была ко всему безучастна, но Тесин наряд одобрил, скромный и пристойный, но заметил при этом, что надобно еще купить и теплую одежду. Родители поняли, что девица пробудет у них долго. Попенять на непредвиденные расходы не решились, по всему было видно, что сын прибыл без копейки.

Однако следующий день принес положительные изменения в настроение родителей: Тесин сообщил, что направляется в резиденцию фельдмаршала Фермора, а это значит, что сын ничем не запятнал себя и не отставлен с позором от пасторской должности.

Фермор принял Тесина весьма благосклонно, посетовал на превратности судьбы, заверил в своем расположении и распорядился выплатить сверх положенного жалованья деньги на новую сутану и приобретение потерянного в битве имущества.

Сам Фермор показался Тесину не то чтобы озабоченным, личина светского человека не позволяла прорываться наружу каким-либо чувствованиям, но, как бы сказали сейчас, выглядел фельдмаршал плохо. Выбритые до синевы щеки подчеркивали худобу, складки у носа стали резче, а цвет лица был такой, словно его дорожной пылью запорошило. Тесин не придал этому должного значения. Для человека на третьем десятке жизни любой человек в пятьдесят плохо выглядит, а если похудел и изнурен, так ведь на то и война.

Зато он замечал малейшие изменения во внешности Мелитрисы. Они не радовали. Вымытые волосы не приобрели свойственного им блеска, а выглядели истонченными и ломкими, на лице застыло испуганное и какое-то забитое выражение. Неужели родителей Тесина она боялась больше, чем прусского офицера в Кистринской крепости? Но главное, не исчез лихорадочный румянец со щек. Обметанные по контуру красноватой сыпью губы придали лицу ее новое выражение, и если на свету вид ее вызывал жалость, то в тусклости вечера она вдруг становилась необычайно хороша, глаза блестели, а пухлый рот имел вызывающе чувственный вид.

О, Тесин бы давно потерял голову, кабы не память о князе Оленеве, да еще пасторская одежда призывала к сдержанности. Лютеранский пастор не может позволить себе ошибки, он выбирает подругу один раз и на всю жизнь.

— Вы еще долго задержитесь в Кенигсберге? — спрашивала Мелитриса каждый вечер.

Тесин не знал, что ответить. Летняя кампания была кончена, армия мигрировала на зимние квартиры, и, судя по всему, Фермор не собирался оставлять Кенигсберг. Пастор совсем уже было решил, что осень пройдет рядом с милой его сердцу Мелитрисой, но нет… жизнь готовила ему очередной сюрприз.

Апартаменты Тесина в родительском дому находились на втором этаже в мезонине, туда из прихожей вела зажатая стенами крутая деревянная лестница. Обычно в девять вечера Тесин прощался с домочадцами и поднимался к себе в келью, чтобы готовить проповедь и привести в порядок текущие дела. Этот вечер не был исключением.

В середине ночи, точность часа не играет роли, раздался сильный стук в дверь, так стучатся только имеющие на это право. Тесин подошел к окну, тусклость фонаря не позволила понять, сколько людей было у подъезда — двое, трое, но темнота не мешала слышать.

— Откройте! Нам нужен пастор Тесин. Офицер ранен на дуэли. Он умирает, — звонко фальцетом кричал мужской голос.

Неизвестно откуда взявшаяся маленькая белая собачонка подняла отчаянный лай, она наскакивала на стучавших в дверь, норовя куснуть их за скользкую кожу сапог.

Пастор стал поспешно одеваться. По лестнице уже гремели многие пары ног. «Зачем их так много?» — с недоумением подумал Тесин. Тот же фальцет крикнул на весь дом:

— Огня, принесите огня!

Дверь резко отворилась, и Тесин увидел множество строгих, устремленных на него глаз. От толпы отделился один офицер, почему-то на цыпочках, словно танцуя, обошел пастора, потом тяжело задышал в затылок, и в этот же момент Тесин почувствовал, как руки его у запястья обхватила веревка и тут же стянула их до боли. Пастор решил, что сходит с ума, рванулся непроизвольно, закричал.

— Тише, тише, — услыхал он знакомый голос. Он принадлежал генерал-майору Штейфелю, милейшему человеку, с ним у Тесина были всегда очень хорошие отношения.

— Что это значит, генерал?

Вместо ответа Штейфель отступил в тень, словно спрятался за спину других. Вперед выступил поручик, в руках у него появилась бумага, в которую он, однако, не заглянул, видно, текст был ему привычен.

— Именем всепресветлейшей государыни нашей Елизаветы Петровны вас, господин пастор, велено взять под стражу.

— Так объяснили бы, прежде чем вязать, как злодея? Зачем эти унижения?

В комнате меж тем шел тщательный обыск. Один офицер просматривал бумаги на столе, другой вскрыл сундук, в котором хранились записанные еще в университете лекции, тезисы проповедей, личная переписка. С кровати сорвали простыню, расстелили ее на полу и стали ворохом складывать на нее конфискованные бумаги, даже Библия, на полях которой разглядели личные пометы пастора, пошла в общую кучу. Все молчали.

Тесин услышал легкие шаги на лестнице. Офицеры невольно расступились, и он увидел Мелитрису. В глазах ее был ужас. Несколько секунд она молча смотрела на Тесина, потом, ни слова не говоря, стала медленно отступать. На площадке силы оставили ее, и, потеряв сознание, она упала. Внизу лестницы ее поймали руки матушки Тесина, родители не смели подняться наверх к сыну.

— Кто это? — крикнул поручик, выходя на площадку.

— Невеста моего сына, — ответил отец, губы его дрожали.

Родители не видели, как увели сына, потому что понесли вглубь дома бесчувственную Мелитрису. Когда они вернулись в прихожую, она была пуста, и только эхо доносило с улицы четкий, припечатывающий шаг многих ног.

В эту же ночь к Мелитрисе был вызван лекарь. Он послушал пульс, приподнял сомкнутые веки, постучал по груди молоточком. Все это он делал ради стоящих рядом людей, для диагноза ему было достаточно и беглого взгляда — у пациентки началась жесточайшая горячка.

Две дуэли

— В Познань, а там разберемся! — крикнул кучеру Сакромозо, как только карета миновала прусский пикет.

Лядащев покорно кивнул головой, поправил сползающий на бок подкладной живот — поизносился на службе, и полез на козлы.

Взмах кнута, залихватский выкрик, и карета полетела. Они отъехали от Кистрина не более пяти верст, когда карета остановилась перед небольшой речушкой, вернее, ручьем, с обрывистыми берегами. Перед самым въездом на хилый мосток была вырыта глубокая канава, объехать которую было невозможно.

— Что встали? — раздраженно крикнул Сакромозо, выглядывая из кареты.

— Окоп вырыли.

— Ну так ищи объезд.

По счастью, вдоль ручья, повторяя его изгибы, тянулся узкий проселок. Лядащев посмотрел окрест, не пора ли освобождать Белова из тесного плена, и решил, что рановато, место было слишком открытым. «Потерпи, дорогуша», — мысленно подбодрил он Александра и свернул на проселок.

Сакромозо откинулся на спинку сиденья. Ах, куда бы ни ехать, только подальше от Кистрина. Он закрыл глаза, расслабился, пытаясь опять нырнуть в сладостный сон — шутка ли, встать в эдакую рань! Только бы не встретиться с лихим русским отрядом! Для встречи с регулярной армией, будь то русский или прусский караулы, у него есть верные документы с печатями и подписями, но казакам паспорта не предъявишь, у них повадки разбойников, и в них надо будет стрелять.

С этими приятными мыслями он и заснул, а проснулся внезапно, как от толчка, и обнаружил, что они опять остановились, хоть для этого не было никаких видимых причин.

— Что на этот раз случилось? — спросил он кучера.

— Багаж надо поправить, ваше сиятельство. От быстрой езды веревки ослабли. Как бы нам сундук не потерять.

Карета стояла на лесной дороге, вокруг росли высокие без подлеска клены и грабы. Листья на деревьях кое-где подернулись осенней желтизной, но трава была совсем зеленой, на узорных папоротниках играл свет — мирная, благостная картина. Сакромозо опять смежил веки, но вдруг произошло неожиданное — пол под ногами рыцаря заходил ходуном, а сзади что-то обвалилось с неприятным треском. Казалось, что карета рушится. Удивленный Сакромозо обернулся назад, ощупал стенку, обивку — все на месте. Он решил было выйти наружу, но дверца кареты неожиданно отворилась сама, и он увидел направленное прямо ему в лоб дуло пистолета.

«Нападение, разбойники… Как они здесь очутились?» — пронеслось в голове. Трусом Сакромозо не был никогда, но он забыл, как отяжелело, заржавело его тело, а потому легко проделываемый когда-то трюк — откинуться назад, ударить ногой по руке противника, заставить его выстрелить вверх, а потом броситься на него со шпагой, — десятки раз проделанный трюк не получился. Его просто схватили за ноги и выволокли из кареты, пребольно стукнули головой вначале об пол, потом о подножку кареты и, наконец, об землю. Тот же наглый, сильный перевернул его на живот, завел назад руки и крепко их связал.

— Готов, — услышал он голос собственного кучера.

Голова болела нестерпимо, и это мешало Сакромозо думать в правильном направлении. Первой мыслью была твердая уверенность, что мерзавец-кучер пронюхал о его планах, каким-то образом снесся с комендантом Шаком, и теперь его с позором повезут назад в Кистрин. Руки меж тем шарили по карманам. Если его предположения верны, то где-то в кустах должен прятаться отряд, одно непонятно, почему его не задержали сразу после прусского пикета? Впрочем, нет, тогда задерживать было рано, у них не было никаких доказательств. Для пруссаков он ехал на встречу с Фридрихом. Сейчас, когда карета направилась в противоположную сторону, доказательства у них, пожалуй, есть. Но это все вздор! Он никому не поверял своих планов, а в Познань он ехал, чтобы встретиться в монастыре иоаннитов с верными людьми. Отрезвило Сакромозо слово «шифровка», произнесенное по-немецки, а потом по-русски. Мой бог, как он не заметил, что негодяи сползли с немецкого языка на русский? Понять бы, о чем они толкуют? Второй голос тоже казался знакомым, только никак нельзя было вспомнить, где он его слышал. В памяти всплыло что-то уютное, домашнее, пылающий камин, кофе, почему-то фигурка шахматного коня, зависшая в руке над клетчатым полем. Однако о какой шифровке они толкуют? А… «Некоторый искренний друг ниспровергнет твое хотение…» Поиграйте, господа, с этой шифровкой, повертите ее в руках… Много же вы выжмете из этих цифр ценной информации!.. Он тихо рассмеялся. Хотя радоваться тут нечему, мерзавец и неуч этот магистр Жак. Где оно, обещанное «щастие»?

Он поднял голову, мнимый кучер уже рылся в его саквояже. Как и следовало предположить, его интересовало не столько золото, сколько тайная бумага, которая лежала на самом дне. Кучер с жадностью схватил послание к Фридриху из Лондона и углубился в чтение.

— Хорошая новость, Сашка! Англичане отказываются воевать с нами на море. Во всяком случае, в эту кампанию.

— Ненавижу… — Сакромозо показалось даже, что он проскрежетал зубами, разжигая в себе злость, но тут же понял, что настоящей злобы не было, а был только истерический озноб, вызывающий желание хохотать в голос. Ну не глупейшая ли ситуация — быть схваченным собственным кучером, а в качестве ценнейших сведений подсунуть противнику магическое гадание сумасшедшего магистра и наглый ответ англичан, который наверняка уже известен в Петербурге. «Я испровергну все ваши желания, господа! — Он уже хохотал, не скрываясь. — К вашему маленькому, поганому щастию!»

— В карету его. Пора ехать.

Сакромозо подняли, как куль, уложили на прежнее место. Ноги тоже, идиоты, связали. Второй, тот, что с пистолетом, сел напротив, и рыцарь мог его наконец рассмотреть. Батюшки, да это Белов!

— Откуда вы тут взялись, друг мой? — стараясь выглядеть спокойным и в меру удивленным, воскликнул Сакромозо.

— С неба упал, — буркнул Александр. — Если будете орать, засуну в пасть кляп. Понял? — Пистолет его был направлен прямо в живот рыцаря. — Если встретим прусский разъезд, я дам вам ваши документы, предъявите их. Скажете еще, что везете пленного русского офицера, но заблудились.

— Как же я покажу документы, если у меня руки связаны?

Нервы Сакромозо сдали, и в животе его странно и неприлично забурчало, правильно говорят, что внезапный испуг приводит к расстройству желудка. Но он же не испугался! Он все время себя контролировал. Видимо, недостаточно…

— Руки я вам успею развязать, — сказал Белов и умолк, напряженно глядя в лицо Сакромозо.

Лес кончился, пошли поля, опоганенные войной. Земля эта была как бы ничейной, крестьяне ушли из сожженных деревень; армиям, как прусской, так и русской, здесь было нечем поживиться, мародеры подчистили все до дна.

Сакромозо устал делать вид, что спит, руки за спиной стали чугунными, потом совсем онемели, предательски стала ныть печень.

Каждая рытвина на дороге отзывалась острой болью в затылке.

— Вы не могли бы связать мне руки как-нибудь иначе? Спереди, например? — вежливо спросил Сакромозо.

Белов не обратил внимания на его слова. Так же учтиво рыцарь поинтересовался, почему его вероломно схватили, зачем связали? Белов молчал и только на вопрос: куда же его везут с такой поспешностью, ответил неожиданно злобно:

— В Сибирь. Самое вам, поганцу, там место! Будете дружить с туземцами и медведями.

Бурчание в животе неожиданно смолкло, но Сакромозо почувствовал, что похолодел весь, слова о Сибири звучали вполне правдоподобно.

— Почему вы меня так ненавидите? Когда-то мы отлично ладили! Что изменилось? Воюют два государства, не поделили сферы влияния. Это бывает… Но зачем примешивать личные взаимоотношения к военному спору нескольких стран?

Белов меж тем переложил пистолет в левую руку, сжал коленями ноги Сакромозо и перерезал ножом веревки. Рыцарь блаженно потянулся, быстрыми суетливыми движениями потер, словно ополоснул, кисти рук. Белов усмехнулся, великая княгиня Екатерина очень точно описала этот жест. Руки его были тут же опутаны веревкой почти до локтя, но с лица Сакромозо не исчезло довольное выражение, если руки лежат на коленях, жить можно!

— Вы циник, Сакромозо, — сказал наконец Белов, — но в одном вы правы. У меня есть к вам, так сказать, личная и вполне законная ненависть. Я познакомился с вами очень давно, хоть вы ничего не знали об этом. И, не видя вас, поклялся отомстить. Это было десять лет назад, в России.

— Так мы познакомились в Петербурге?

— Вот именно. Познакомились… По вашей вине в темницу попал невинный. Я друг и доверенное лицо князя Оленева! — Голос Александра зазвенел. — И теперь готов расплатиться с вами сполна.

— Вот глупость какая! — бросил граф небрежно. — Я и думать об этом забыл. Это же не я упрятал вашего князя в крепость. Насколько я помню, он сам явился к великой княгине на свидание, а потом, чтобы не запятнать честь дамы, решил поселиться в крепости навечно. Это его право. — Сакромозо вальяжно откинулся на спинку сиденья. — А что, по-вашему, должен был делать я? Явиться в русскую крепость и сказать, что вместо меня сидит другой человек? Мол, выпустите его, я займу его место. Так, что ли? — Он откровенно издевался над этой старой историей, и над Оленевым, и над собеседником.

Белов даже передернулся от ненависти.

— Вообще-то, порядочные, честные люди так и поступают. — Пистолет ходил ходуном в его руке.

— Ну не вам говорить о порядочности! — Сакромозо очень не нравилось мелькание пистолета перед глазами, но он уже не мог остановиться. — Вы захватили меня обманом, ограбили и связали, как разбойника!

Он не успел кончить свою оскорбительную речь, Александр бешено заколотил в передок кареты и, как только она остановилась, открыл дверцу, выбросил Сакромозо наружу и сам бросился вслед за ним. В мгновенье веревки на ногах и на руках пленника были разрезаны, эфес шпаги уткнулся в его вялую ладонь.

— Защищайтесь, сударь! — Белов уже стоял в позиции.

Лядащев кубарем слетел с козел.

— Сашка, прекрати немедленно!

Но шпаги уже скрестились. Несмотря на грузность, Сакромозо фехтовал очень недурно, видно, в молодости у него был неплохой учитель, во всяком случае, первый выпад Александра он отбил не без изящества.

— Я не успел сказать вам, что все люди братья! — со смехом изрек Сакромозо. — Это главная заповедь масонов. — Он уже входил в азарт, даже ноздри слегка затрепетали в предчувствии возможного освобождения. Сейчас он прикончит этого нервного дурака, а потом рассчитается с мнимым кучером!

— Я тебе покажу брата! — Белов сделал новый выпад.

Недавняя контузия сделала свое черное дело, он не ощущал в ногах прежней легкости, да и кисть, сжимающая эфес, утратила былую подвижность. «Главное, не злиться! — приказал он себе. — В бою надобно быть веселым!»

— Сашка, одумайся! — кричал Лядащев, прыгая вокруг дерущихся. — Если он тебя пырнет, я его один не довезу! У тебя после контузии ноги заплетаются!

— Я его сам пырну!

— Ты что, сдурел? Он мне живой нужен! Развели тут спектакль. Прекрати немедленно!

Наконец Лядащев тоже вооружился шпагой и стал фехтовать попеременно с Беловым и Сакромозо. Втроем честной дуэли не сотворишь, бой ушел в песок.

Вторая перебранка возникла вечером у костра, на котором Лядащев ловко готовил горячую похлебку.

— Если ночью не наткнемся на какой-нибудь дурной отряд пруссаков, то утром будем у своих, — приговаривал он, кроша в котелок лук. — Ночью самое милое дело ехать, если, конечно, в канаву не угодишь. Ночи, правда, лунные.

Сакромозо с удивлением рассматривал своего бывшего кучера. Перед ним был совсем другой человек. И дело не в том, что после выкинутого подкладного живота у него постройнела фигура и изменилась походка. Его лицо, речь, взгляд — все поменяло выражение. Перед рыцарем предстал образованный, деловой, собранный и явно неглупый человек, пребывающий в ровном, веселом настроении. Каким-то нутром Сакромозо почувствовал, что ум этого человека наделен особой извилиной, помогающей понять истинную ценность вещей и подняться над случайным, то есть над романтизмом, патриотизмом и прочей шелухой. Этот человек явно был практичен, и, не особо веря в успех, но ведь чем черт не шутит, рыцарь решил проверить свои теоретические измышления:

— Кучер, как вас зовут?

— Положим, Василий Федорович.

— Послушайте, Василий Федорович. — Рыцарь несколько заплетался языком, в этих русских именах только варвар язык не сломает. — А что, если мы с вами поступим, как умные люди. Что, если мы поделим золото, то, что в моем саке, и разбежимся в разные стороны.

Лядащев осклабился.

— Предпочитаю быть неумным, то есть дураком. Зачем мне отдавать вам половину, если я могу взять все?

Александр не вслушивался в их разговор, он думал о том, как будет завтра искать свой полк и объяснять побег из плена. Первые сутки он будет ходить в героях и пить вино, а потом засадят его писать длиннейший отчет о состоянии наших пленных в Кистрине, он должен будет перечислить все имена, раны. Отчет этот вещь пустейшая. В Кистрине он обещал своим, что сразу по прибытии в армию поднимет вопрос об обмене пленных. Знать бы только, с какого конца приступить к этому делу. Последняя фраза Лядащева клином вошла в сознание и произвела там полный переполох.

— О чем это он толкует? — подозрительно спросил он, указывая на Сакромозо.

— Доблестный рыцарь предлагает нам в качестве выкупа наши же деньги, — усмехнулся Лядащев.

— Я не знал, что вы просто дикари и грабители, — огрызнулся Сакромозо.

— Видишь, как у господина все хорошо получается, — продолжал Лядащев. — Если б мы согласились отпустить его за половину монет, то были бы цивилизованные и честные люди, а если конфисковали прусское золото для нашей казны, то мы уже дикари и грабители. Нелогично, маркиз!

— О какой логике ты, кучер, толкуешь? Обманом наняться ко мне на службу, обманом похитить меня. Этот сумасшедший, — он кивнул в сторону Александра, — вешает на меня ответственность за своего узколобого друга! Ха!

— Заткнись! — Белов коротко дал Сакромозо по шее.

— Легко бить безоружного…

Лучше бы Сакромозо этого не говорил! С молниеносной быстротой он был развязан, поставлен на ноги, в руке его опять очутилась шпага. На этот раз кучер их не разнимал, он даже головы не повернул в их сторону, только помешивал свое варево. Раз, два, три, выпад — укол! Сакромозо и сам не понял, как был ранен. Видно, азарт вытек из него, как вино из старого бурдюка. Рана была несерьезной, только крови было много, рукав весь наполнился этой липкой, неприятной жидкостью. Александр сам стащил с него камзол, сам перевязал рану. Сакромозо, стиснув зубы, перенес всю операцию без стона, об одном он молил Бога — не упасть в обморок, это так унизительно! Сакромозо не оставляла уверенность, что Белов мог без труда проткнуть ему сердце, но сознательно выбрал предплечье. Он нужен им живым. А это значит, допросы, очные ставки, может быть, пытки.

От еды Сакромозо отказался. На него навалилась смертельная усталость. Конечно, он потерял много крови, поэтому дух его ослаб. Он уже верил, что два эти негодяя довезут его до русской армии. Он проиграл. Звезды против него.

Утренняя встреча с русским дозорным отрядом прошла мирно. Лядащев сразу назвал столько важных имен, что офицер немедленно доставил их вместе с Беловым к начальнику лагеря — генерал-майору Зобину. Около кареты был поставлен крепкий караул.

— Зобин, говоришь? Ну не насмешка ли это судьбы, — ругался Белов по дороге к генеральской палатке. — Бежать к своим, чтобы угодить к чужому! Этот Зобин меня ненавидит.

— А чего бы ему тебя ненавидеть? — спросил Лядащев.

— Он меня в Нарве на губу посадил, когда я приехал к фельдмаршалу Апраксину с бумагой из Петербурга.

— За дело посадил?

— Если считать делом его дурной характер, то да.

— Да он и думать о тебе забыл. Не забивай голову глупостями!

Зобин принял их радушно. Генерал был совершенно искренне обрадован избавлению Белова из плена и ни намеком не дал понять, что помнит о давешней встрече в Нарве. Лядащева он поздравил с захватом важного прусского агента. Дальнейший разговор был деловит и четок.

— Завтра утром я должен ехать в Петербург, — сказал Лядащев. — Мне нужна карета и охрана.

— Предоставим.

— Я должен также послать депешу в Кенигсберг в секретный отдел.

— Отошлем.

— Депешу нельзя доверить обычной почте. Ее должны везти два проверенных офицера. Все должно содержаться в тайне.

— Обеспечим.

Александр решил было, что все его неприятности уже позади, но генерал Зобин остался верен себе, припася бомбу напоследок.

— Я должен вернуться в полк, — сказал Белов, и тут генерал, не утратив своего благодушия, заметил озабоченно:

— Боюсь, полковник, что у вас нет такой возможности. Вас давно разыскивают по всей армии. Вы должны срочно ехать в Петербург, чтобы выступить свидетелем по делу экс-фельдмаршала графа Апраксина.

— Вот и отлично, — бодро воскликнул Лядащев, хлопнув Александра по плечу. — Поедем вместе!

— Василий Федорович, сознайтесь, вы знали об этом? — спросил Белов, когда они вышли от генерала.

— Клянусь, нет!

— Я вам не верю. Теперь вы повезете под конвоем двоих, меня и Сакромозо.

— Ты несешь вздор, Белов!

— Если быть логичным, как говаривал недавно некий прусский банкир, он же маркиз, он же шпион, вы уже от самого Кистрина везли двоих, только я не знал об этом.

— Белов, какая же ты балда! Я действительно не знал, что тебя затребует Петербург. Но если бы и знал, это никак не повлияло бы на общую картину. Одному мне с Сакромозо было никак не справиться, а на тебя всегда можно положиться. Ты верный человек, Белов! И хитрый… придумать в армии прятаться от следствия не каждым мозгам под силу. Только вот что я тебе скажу. Твой вызов в Петербург — чистая формальность. Дело Апраксина давно уже никого не интересует. Но, видно, кто-то брякнул твою фамилию сдуру, она и всплыла.

— Да ни от кого я не прятался. Я воевал!

— А бумаги пустоты не терпят, — продолжал Лядащев, словно не слыша последних слов. — Бумаги надо оформить должным образом. Не грусти. Приедешь в столицу, с женой повидаешься, в баню сходишь, как человек, выспишься в своей кровати…

— Эх, сидеть бы мне лучше в тихой Кистринской крепости. И зачем я только с вами связался.

— А как же, — весело подмигнул Лядащев. — Знаешь пословицу? С собаками ляжешь, с блохами встанешь! Пошли завтракать.

Часть третья

Дела петербургские

В поисках Анны Фросс

Мы потеряли барона Дица в самом начале нашего повествования по дороге в Россию. Для того чтобы вплести в пестрый сюжет и эту серую нитку, нам надобно отловить его по приезде, то есть вернуться назад.

Барон Диц был первый раз в Петербурге. Город его потряс. Конечно, вояж его предварили рассказом, но увидеть своими глазами страну варваров совсем другое дело. Никаких тебе медведей, калмыков и кокошников, никакой мрачности и сырого тумана. Северная столица была залита солнцем, нежно-голубые небеса ее отражались в каналах, дворцы были разноцветны и стройны. Венеция, право слово, северная Венеция! Но у южного собрата не было стольких садов, не было такой величественной и мускулистой руки, которая спокойно, по-царски, по-русски несла свои воды к морю.

Ощущение от Петербурга неожиданно смутило барона, как бы обесценив его уверенность в полном успехе труднейшей поставленной перед ним в Берлине задачи. Но… время покажет, а пока надо было приступить к ближайшим делам.

У оставленных Блюмом агентов — их было трое, по незначительности своей они не стоят отдельного разговора — он узнал настроения горожан, пестрого, разноязыкового племени, выяснил, что сплетничают о русском дворе. Столица жила, словно никакой войны не было: театры, гулянья, маскарады, вид у простолюдинов был вполне довольный, корабли с разными флагами по-прежнему везли свой товар. Да и что говорить, война с Фридрихом для этой огромной страны что слону дробина. Россия может до бесконечности поставлять все новые и новые войска, она неиссякаема.

Имя Анны Фросс в разговоре с первым агентом названо не было, да он его и не знал, но человек из Тайной канцелярии подтвердил слова Сакромозо — никаких экстравагантных арестов в этом заведении ни весной, ни летом не случилось. Последней, кто попал в камеру, была некто Владиславова, бывшая юнгер-фрау великой княгини Екатерины. Допросы юнгер-фрау не дали интересного материала, дело заглохло. Арест Владиславовой нужен был для того, чтобы удалить ее от молодого двора и самой Екатерины. Все дни бедная женщина проводила в слезах и молитвах, о ней словно забыли.

В оговоренный час и день, а именно во вторую пятницу месяца, барон Диц поехал к протестантскому собору. Он решил для первого раза только посмотреть, явится ли девица Фросс, и понаблюдать за ней издали. Если он обнаружит явную слежку, а барон был уверен, что при наличии наблюдения непременно обнаружит его, тогда надо бить тревогу. Но почему-то он был уверен, что никакой слежки за девицей не будет, предчувствия его редко подводили.

В шесть часов карета извозчика доставила барона к собору. На службу он решил не идти, из оконца кареты великолепно была видна вся площадь перед входом в собор. Анну Фросс барон никогда не видел, но Блюм очень подробно описал и наружность девицы, и обязательную одежду ее: юбку небесного цвета, синюю епанечку тафтяную и алую наколку на голове. В руках Анна должна была держать кружевной, красного цвета зонт.

Народу в собор входило много, и после получаса ожидания барон решил, что пропустил девицу. Пришлось идти внутрь храма, склонить голову пред алтарем, послушать проповедь. Голос пастора звучал глухо, стыло, торжественно, а слова были теплые — о необходимом сочувствии к ближнему и любви Господней к пастве своей.

Нет… ни одна девица, ни дама не имела на плечах чего-либо синего, а чепцы и наколки были пристойных бежевых и белых тонов.

Анна так и не пришла, что не столько взволновало, сколько обозлило барона. Ненадежна она, вот что, строптива, необязательна, а может быть, просто глупа? Забыла, какой наряд нужно надевать, или ей надоело обряжаться каждую пятницу в одни и те же цвета? Женщины непредсказуемы. Блюм говорил, что многие находят ее красоткой. Барон мысленно перебрал девиц, которые, склонив головы, прилежно шептали молитвы или стреляли глазками по сторонам, наскучив общаться с Богом. Ни одна из девиц не заслуживала внимания. Так… невесты, ходовой товар… Немки в этом влажном климате выцветают, брови белесые, кожа нездорова.

Что ж, дождемся следующей пятницы, решил Диц. А пока будем знакомиться с русским обществом. Помощником ему в этом нелегком деле стал английский посланник Кейт. Перед послом барон тоже разыгрывал роль мецената, но в разговоре сами собой возникали многозначительные паузы, из-за которых беседа под собственной тяжестью провисала, как плохо натянутый канат. По этим паузам Кейт должен был догадаться, что барон Диц не только любитель прекрасного, но патриот своей отчизны, а также горячий поклонник союзников, сам образ жизни англичан и культура их необычайно ему близки. Вершиной желаний барона было свести знакомство с всесильным фаворитом Ив. Ив. Шуваловым. Но посол сказал, что это сложно сделать, граф болен, а если не болен, то находится неотлучно при их величестве Елизавете.

— А как здоровье государыни?

— Вполне благополучно, но кое в чем оставляет желать лучшего, — туманно ответил посол, но тут же съехал с интересной темы. — Начните с посещения Академии художеств. В России сейчас находится много ваших соотечественников, среди них есть неплохие художники. Вы сможете дешево приобрести недурные полотна. В Петербурге есть и аукцион, где продаются мастера старой школы.

Барон Диц благодарно кивал. Следовательно, намеченная линия поведения была абсолютно естественна.

Анна Фросс не появилась у собора и в следующую пятницу. Барон взволновался не на шутку. Даже если ожидаемая девица решила покончить с тайной службой королю, она, как истинная прихожанка, обязана была являться на молитву, дабы исповедоваться и причащаться. Можно было бы осведомиться о ней у старичка-пастора, который знал всех прихожан в лицо, но барон не хотел привлекать к этому имени внимания, слишком большие надежды возлагала на Анну Фросс Германия. Как добраться до Анны? Не разыскивать же ее в царском дворце?

Во время тайной беседы в Кенигсберге агент Блюм вскользь назвал еще одну фамилию, имеющую отношение к жизни Анны в Петербурге, — художник Мюллер. Блюм сказал, что у вышеназванного были какие-то серьезные неприятности и не исключено, что он вообще оставил Россию. Как бы то ни было, следовало попробовать отыскать этого Мюллера.

Посещение Академии художеств барон Диц обставил пышно. Он не только заготовил целую речь, в которой славил начинание северной столицы, но внес некоторые деньги в фонд помощи студентам, деньги небольшие, но директор был совершенно растроган. Сенат вот-вот должен был утвердить (это «вот-вот» могло длиться годами) проект, по которому штаб-контора должна была отпускать Академии по три тысячи в год. Но война смяла утверждение проекта, деньги на казенное содержание учащихся цедили жалкой, пресекающейся струйкой. На подаренные бароном Дицем деньги директор мог отремонтировать классы и даже сэкономить кое-что на покупку холстов и кистей.

То, что не мог, а может быть, не захотел сделать английский посланник, а именно представить барона Ив. Ив. Шувалову, неожиданно само собой произошло в Академии. Только что аттестовали первый курс учащихся, и теперь для обсуждения текущих дел должны были собраться все академики и адъюнкты. Ждали и Шувалова. Директору только оставалось назвать Дицу день сбора.

Через три дня барон опять посетил Академию, опять распустил в разговоре павлиний хвост и, закатывая глаза, говорил о живописи и скульптуре. Шувалов выслушал его серьезно, провел в свой небольшой, но великолепно обставленный кабинет. Поговорили об Италии, о Флоренции, о полотнах Леонардо и Беллини. Очень насыщенная была беседа, и хотя Иван Иванович не предложил барону посетить свой дом, мнимый меценат понял, что крючок заброшен, и если он не будет ослаблять своих мозговых и мускульных усилий, то и наживка фаворитом будет заглочена.

В Академии же у одного из адъюнктов барон узнал местожительство художника Мюллера. Оказалось, что тот давно не лепит и не пишет картин, а перешел на торговлю произведениями искусства.

— Однако я вам не советую его посещать, — добавил адъюнкт доверительно. — Вряд ли вы там приобретете что-нибудь стоящее. Говорят, что Мюллер усвоил пагубную привычку русских — пьет горькую. Где водка, там нет богатства.

Вид жилья Мюллера неприятно поразил Дица. Не то чтобы длинный дом совсем напоминал лачугу, стоял он крепко и даже имел жалкий палисадник с краснеющими рябинами и рыжими цветами. Но все вокруг было слишком неопрятно. Растоптанная, осклизлая дорожка упиралась в обитую рваным войлоком дверь. Поодаль в грязи валялись кое-как порубленные, темные от дождей дрова. Одичалый одноглазый кот прыснул откуда-то из кустов. Диц от неожиданности поскользнулся, и не будь в его руках модной трости, он рухнул бы в эту ужасную русскую жижу.

«Крайне неряшливый народ, — подумал барон мельком, — удивительно, почему Фридрих не может его разбить в прах?»

Художник Мюллер сидел в старушечьем платке, валяных стоптанных туфлях и курил трубку. Из всей рухляди, в которую он облачился, только очки изобличали в нем человека, имеющего некогда достаток, да и те при ближайшем рассмотрении вместо нормальных ушек имели засаленные тесемки.

В мастерской было пусто, полутемно. Причудливо извивающийся дым уходил косыми тенями вверх к засиженным мухами окнам. При появлении роскошного гостя Мюллер не выказал удивления, не встал, а только переложил трубку в другую руку и еще больше ссутулился. Барон в первую минуту решил, что хозяин принял его не за реального человека, а за плод пьяной фантазии. Когда же нежданный гость произнес первые слова приветствия, Мюллер вдруг взволновался, даже испугался чего-то и суетливо стал возиться с огнивом, пытаясь запалить свечу.

«И свечи у него есть, и дрова запасены, — подумал Диц. — Не так уж он беден, он просто опустился и жить устал. Надо спасать соотечественника».

Он начал говорить напористо, быстро и чуть громче обычного. Де, наслышан о вас, наслышан, в Академии художеств прямо сказали: хочешь приобрести хорошую картину и чтоб недорого, ступай к Мюллеру, тут тебе и вкус и понимание… и все в таком духе. Мюллер опять замер, свеча освещала его небритую, укутанную табачным дымом щеку.

— Врут, — сказал он наконец, сжав черенок трубки прокуренными, крепкими зубами. — Они меня продали. Я чуть под суд не попал, а они продали.

— То есть кому продали?

— Диаволу, — прошептал несчастный художник и умолк.

— Вы позволите мне сесть? — Барон придвинул ногой стул без спинки, на вид крепкий, и предпринял вторую попытку разговорить хозяина, вкропив в поток слов имя Анны Фросс.

И тут произошло чудо. Мюллер встрепенулся, подбородок его мелко задрожал, трубка, рассыпав сноп искр, упала на пол, и стало видно, что художник тяжело пьян.

Мюллер запил, когда ухнули в пропасть все его надежды и идолы. Сулящая прибыль работа на Тайную канцелярию (он ведь и записку о неразглашении давал!) вдруг иссякла, а с ней исчезла с горизонта мечта его и радость — Анна.

— Вы назвали ее имя? Анна Фросс? Я не ослышался? Откуда вы знаете это божественное имя? О, нимфа! Благородный лик ее должен украшать лучшие полотна мира, перси ее сваяны Богом, даже мрамор недостоин ее форм. Ах, Анна, девочка моя! Зачем она вам? Она уже не может служить натурой. Она высоко. — И он, закинув голову, показал на потолок, в щель между стекол, через которую должна была улететь чистая душа.

— Она умерла? — всполошился барон.

— Почему умерла? — Мюллер затряс головой. — Кто сказал — умерла? Она вечна! Что-то я, впрочем, не того… Вино попалось — пакость! Хорошего вина надо, а плохого хоть ведро выпей, а все не пьян, только мутит и с души воротит. — Он поморщился, потом с трудом встал и пошел в темный угол. Там долго пил, черпая ковшом воду из деревянной бадьи.

— Вы знаете, где сейчас сия девица? — не выдержал барон.

Мюллер согласно кивнул.

— В Эдеме.

— Не валяйте дурака, а скажите лучше, как нам ее оттуда вызволить для приватного разговора.

— Не пойдет… Не спустится с вершин к убогому.

— А что Анна любит больше всего на свете? — вкрадчиво спросил барон.

— Драгоценности… как в некотором смысле сорока. Причем носить не любит, любит иметь. — Тут Мюллер опять сбился на высокий стиль. — Но живая плоть ее и без этой мишуры сверкает.

— А если вы ей напишете во дворец, что больны, что умираете, что вам некому сказать прощальное слово, — Мюллер только тряс головой, но барон этим не смущался, — и присовокупите, что оставите ей наследство, и немалое… мол, накопил.

Приступ болезни святого Витта внезапно кончился, Мюллер застыл, вслушиваясь в самого себя.

— Я заплачу, — продолжал мурлыкать барон. — Заплачу много. На эти деньги вы сможете уехать из страны варваров на родину. Позовите сюда Анну на вечер в следующую пятницу.

— А вы кто такой? — спросил вдруг Мюллер подозрительно. — Из какого ведомства? Тут ко мне один приходил… — И замолк уже намертво.

Мысль о том, что этот человек, конечно, из Тайной канцелярии, должна была бы подбодрить художника, но, влив в себя три ковша воды, он взболтнул со дна желудка алкоголь, и эта быстрая возгонка немедленно отключила его от мира. Барону Дицу пришлось начать все сначала. Но меценат не любил отступать перед трудностями. Через час ему удалось втолковать художнику суть дела, через два он заставил оного приняться за письмо, а в десять вечера, почти в полных потемках, потому что от свечи остался плавающий в профитке фитилек, он вырвал из некрепких пальцев косо нацарапанный текст. Осталось только передать его по названному Мюллером адресу, а именно в дворцовую контору при Летнем дворце. По совету Мюллера барон отодвинул дату встречи, поскольку Анна могла находиться в Петергофе или Ораниенбауме. Оставалось только надеяться, что дворцовая почта работает исправно.

Царский алмаз

На пороге возникло юное существо, замерло, всматриваясь в туманный полумрак, и барон Диц неожиданно вспомнил о первом дне творения, когда Господь говорил: «Твердь земная», и появились не глина или песок, а именно твердь, потом было сказано: «Трава», и появился символ травы, а когда Всевышний изрек: «Девица» (не женщина Ева, та была сразу создана, как сосуд греха!), то миру явилось чудо чистоты, именно в этой легкой одежде, в этом кружевном чепчике. «Какая…» — мысленно выдохнул барон.

Меж тем Анна стремительно шагнула в комнату и, развязывая на ходу ленты шляпки, сказала на удивление сварливым тоном:

— Иоганн, старый плут, почему ты меня не встречаешь? Или, думаешь, я поверила твоему глупому письму? О! — Последнее короткое восклицание относилось к барону, милое личико не выразило ни удивления, ни интереса[112].

— Добрый день, милая фрейлейн. Разрешите представиться. — Барон назвал себя.

Намек на книксен, шелковая юбка цвета спелой ржи плеснулась вокруг стройных ног и замерла, так же беззвучно, как и хозяйка.

— Господин Мюллер! — громко позвал барон. — Вы не могли бы оказать нам любезность и принести… ну скажем, из лавки…

— Пусть рому принесет. У него наверняка кончился, — сказала сметливая Анна.

— Вот именно… рому. И не торопитесь возвращаться с покупкой.

— Понял, — прохрипел Мюллер и, наградив девицу восторженным взглядом, вышел на улицу.

Барон повернулся к Анне.

— Я должен задать вопрос, который, пожалуй, неуместен здесь. Более того, он может показаться смешным. — Барон против воли начал кокетливо подмигивать глазом. — Это собор католический или протестантский?

— Ах вон оно что, — протянула Анна. — Я подумала было… Ладно. Какие вопросы вы мне собираетесь задавать?

— Вы бы ответили по поводу собора как полагается, — напомнил барон с тем выражением, с каким уговаривают не упрямиться капризного, но любимого ребенка. — Я хотел бы слышать отзыв на пароль.

— Вот вздор какой! Я же здесь, что же вам еще надо? И потом, это очень глупый пароль. Я говорила об этом Блюму, но старый индюк ничего не хотел слушать. Вы приехали из Берлина?

— Это не важно, дитя мое.

— Как это русские позволили вам въехать в Россию? Впрочем, это не моя забота.

— Почему вы не приходили, как было договорено, к собору по пятницам?

— Потому что меня не было в Петербурге. Потому что их высочество хотят меня иметь всегда под рукой. Потому что служба при дворе требует всех сил моих.

— Главная ваша служба — Германия, — вкрадчиво сказал барон.

Анна быстро взглянула на него, по-русски сказали бы — стрельнула глазом, и, чуть изогнув стан, легкой пушинкой опустилась на табурет. Показалось ли барону или впрямь натянулась где-то золотая струна и тренькнула тревожно и выжидающе. «Она меня не слышит», — тревожно подумал барон, глядя, как прелестные ручки с ямками на округлых локотках поигрывают веером, костяные пластины щелкали, как кастаньеты.

— А родина помнит о вас, — заключил он с важностью и достал деньги.

Он не положил на стол тяжеленький кошелек, а развязал его и неторопливо стал выкладывать на стол монеты столбиками, золото справа, серебро слева. Услышала…

— Ах, боже мой, — сказала Анна весело. — Я не забыла мою милую, теплую и приветливую родину, но я осталась здесь совсем одна. Кто бы теперь от моего имени стал посылать эти самые… ну как их?..

— Шифровки.

— Вот именно. Лучше я расскажу вам все своими словами. Что вас интересует?.. Жизнь столицы? — И она, явно повторяя чьи-то слова и не дожидаясь вопросов барона, быстро и сбивчиво начала рассказывать, сваливая в общую кучу и крупицы золота — сведения о великой княгине, а также всякий сор, пух, мелочь и жухлые листья.

— К нам художник ходил… или, как это называется, скульптор, чтобы ваять барельефный мраморный бюст ее высочества… так государыня пожелали. Высокий такой художник с бородавочкой на ноздре, теперь не ходит, говорят, казна пуста… На Адмиралтействе у самого золотого шпиля часы чинили, а мастеровой и упал. Расшибся в смерть, и их высочество пожаловали страждущей вдове ефимки. А чего жаловать? Она одинокая, без детей, может, ей от мужа избавиться полный фасон. Право, я видела их в слезах из-за этого случая… Их высочество у ее высочества в рокомболь выиграли пятьдесят рублей, но мы решили пока не отдавать. Мы не любим рокомболь… Возлюбленная их высочества фрейлина Елизавета Воронцова, право, стала невыносима, ведет себя хозяйкой. Она любит палевую пудру… при ее-то прыщах. А ее высочество смеются! Мы вообще пудру не признаем!

Барон Диц совершенно опешил от разномастных подробностей, хотел перебить поток слов, но места для этого не находил. Ах, как бойка девица, как бойка!

— На Исаакиевской построили качели маховые — для простолюдинов. Там всегда веселье, — продолжала Анна, поигрывая веером. — Оркестр роговой играл, паяцы дурачились, по канату бегали. Ну, вы понимаете… Но мы туда не ходим, там модных лавок нет. Только одни разок и захаживали с господином Понятовским…

— А как здоровье их императорского величества? — Барон решил наконец взять инициативу в свои руки.

— Больны, — быстро сказала Анна. — Они всегда больны… с некоторых пор. — И она подозрительно покосилась на собеседника.

Барон помолчал, потом подсел к девице поближе.

— Вы должны повторить то, что не принесло в первый раз желанного успеха, — сказал он шепотом и осмотрелся вокруг, хотя кого здесь остерегаться, разве что Бога?

Анна наградила его тем самым беспредметным взглядом, и нельзя было понять, обдумывает ли она его предложение или опять унеслась мыслью в ту жизнь, где модные лавки, игры в рокомболь и дворцовые интриги.

— Вот… — Барон вынул из кармана коробочку, извлек из нее алмаз в тонкой оправе с петелькой и положил перед Анной.

— А это не страз? — спросила быстро Анна и умолкла, обмякнув.

В лице ее появилось то самое чистое, мечтательное выражение, которое поразило давеча барона. Он готов был поклясться, что алмаз вобрал в себя цвет ее глаз, иначе откуда в блеске граней возобладал синий цвет и засияли голубые брызги, напоминавшие новогодний фейерверк. Он взглянул на девушку, в глазах ее сияли те же брызги. Ему вспомнился вдруг ручей где-то в горах, а вокруг все пастораль, и чудесная пейзанка-босоножка с кувшином на плече… Вот она нагнулась, нежная грудь ее отразилась в хрустальной волне… «О-оп!» — ручка Анны протянулась к драгоценности, но барон ловко перехватил ее, спрятав драгоценность в свое гнездо, коробочка с бархатной изнанкой пленила чудо, потушив его блеск.

— Только по исполнении. — Барон Диц откашлялся, голос его был хриплым и словно чужим. — По исполнении к этому подвеску присовокуплены будут серьги и кольцо. Камни в этих предметах поменьше, и тоже чистой воды. Но этот алмаз, — он постучал пальцем по коробочке, — вы понимаете — царь среди прочих камней.

Анна откинулась к стене, ручки ее бессильно лежали на коленях.

— Трудно, у меня и помощницы нет, — сказала она наконец.

Странные характеры встречаются среди человеческих особей. Оклеветав Мелитрису и рассказав Блюму придумку об отравлении, Анна со временем поверила в эту ложь, и звучавшая теперь в словах ее искренность была отнюдь не наигранной. Раз проверить нельзя, так пусть все будет правдой.

— Вы имеете в виду Репнинскую? — спросил барон. — А где она?

— Сбежала куда-то со своим опекуном. Говорят, в Европу…

— Так, значит, поручение мое невыполнимо?

— Отчего же… можно повторить. Со временем… Сейчас-то государыня отдельно живут, и я к ним доступа не имею, а вот когда они с молодым двором съедутся…

— Вот это я и хотел от вас услышать. В следующий раз встретимся здесь же. Вы получите письмо от господина Мюллера, в нем будет указан день и час. А теперь скажите, в добром ли здравии наследник?

— В добром.

— А их высочество великая княгиня?

— И они в добром.

— Как я понял, дружба с графом Понятовским продолжается?

— Сейчас у их высочества с ее высочеством образовалась большая дружба. Они теперь вчетвером дружат.

— Это как же?

— Кроме их высочеств, еще фрейлина Воронцова и граф Понятовский.

— Вот как? — Граф, довольный, захохотал.

— Там некий конфуз приключился. — Анна замолчала на мгновенье, обдумывая, стоит ли рассказывать о взволновавшем весь двор приключении, а потом решила, что алмаз надо отрабатывать, и поведала Дицу все подробности.

Барон хохотал до слез. И вообще встреча удалась. Девица произвела на него самое светлое впечатление. «Такие-то многое могут», — думал он с нежностью и улыбался. Несколько омрачал праздник встречи данный в Берлине строгий приказ: «По исполнении задания агент, то есть „племянница леди Н.“, должен быть уничтожен… физически, чтоб никаких сплетен в Европе». Но об этом думать пока не хотелось, он и не думал.

Ночь в Ораниенбауме

Конфуз, о котором говорила Анна Фросс, приключился месяц назад. Июнь выдался необычайно дождливым, и в ту ночь белесое беззвездное небо кропило влагой, клочьями клубился туман, было тепло и тихо, только шуршали с особым шумом мокрые листья и травы. Понятовский, закутавшись в плащ, сидел в углу кареты, путь от Петергофа до Ораниенбаума не близкий, и он задремал, убаюканный скрипом колес. Разбудил его грубый окрик, с которым обратились к сидящему на козлах кучеру.

— Кого везешь, братец?

Кучер пробормотал что-то невнятное, сразу раздались пьяные, нестройные выкрики, и назойливый женский голос пропищал:

— Нет, ты спроси, спроси! Карета-то к павильону едет.

— Портного везу к их высочеству, — громко крикнул кучер и стегнул лошадей.

Пьяная компания осталась позади, и Понятовский перевел дух. Он узнал и голос великого князя Петра, и фаворитку его Лизавету Воронцову. Кто мог предположить, что Петр с собутыльниками будет болтаться по парку в ночное время?

Великая княгиня приехала в Ораниенбаум лечиться водами и павильон под жилье выбрала уединенный, близкий от источника. Понятовский же вместе с прочими послами и свитой государыни жил в Петергофе.

Великая княгиня мало посещала воды, все дневное время ее было отдано охоте и верховой езде. Сейчас, после рождения сына и дочери, некому было следить, на каком седле она ездит — мужском или женском. Дни благодаря верховой езде были быстротечны. Ночное время принадлежало Понятовскому.

Как-то он приехал очень рано, они вместе носились по лугам, промокли до нитки и уже по дороге назад у Большого дворца встретили портного Екатерины, маленького шустрого француза. Увидев великую княгиню, портной всплеснул руками:

— Бог мой, в каком вы виде, ваше высочество! Вы не жалеете ни себя, ни одежды. Теперь мне понятно, почему я не успеваю шить вам амазонки. А у меня все требуют новых.

Намокшее платье из шелкового камелота плотно облегало фигуру великой княгини, шляпа с мокрой вуалью лихо съехала набок, глаза ее сияли.

— В следующий раз, если что, я назовусь вашим портным, — со смехом сказал Понятовский ей на ухо.

Если бы не этот пустяковый случай, ему бы и в голову не пришло предупредить извозчика, мол, спрашивать будут, говори — портной. Раньше, если стража во дворце останавливала его: «Кто идет?» — он отвечал важно: «Музыкант ее высочества». Но в Ораниенбаумском парке нет стражи, и предупредил он извозчика скорее из проказливого чувства, а не от предчувствия опасности. Кучер был малый не промах, он отлично знал, кого везет, а коли хочешь прозываться портным, так твое дело, знай монету гони.