Наталья Михайловна Караванова
Катки закрыты. Детей не пускают гулять, и они томятся дома. Отменены рысистые испытания. Наступил так называемый собачий холод.
— Я ж ему кольцо отдал. Сейчас тебе, будет кто-то врать с моим подарком на пальце.
— А вдруг…
В Москве некоторые термометры показывают тридцать четыре градуса, некоторые почему-то только тридцать один, а есть и такие чудаковатые градусники, которые показывают даже тридцать семь. И происходит это не потому, что одни из них исчисляют температуру по Цельсию, а другие устроены по системе Реомюра, и не потому также, что на Остоженке холоднее, чем на Арбате, а на Разгуляе мороз более жесток, чем на улице Горького. Нет, причины другие. Сами знаете, качество продукции этих тонких и нежных приборов не всегда у нас на неслыханной высоте. В общем, пока соответствующая хозяйственная организация, пораженная тем, что благодаря морозу население неожиданно заметило ее недочеты, не начнет выправляться, возьмем среднюю цифру — тридцать три градуса ниже нуля. Это уж безусловно верно и является точным арифметическим выражением понятия о собачьем холоде.
— А сейчас спросим. Эй, там, у воды! Поди-ка сюда!
Закутанные по самые глаза москвичи кричат друг другу сквозь свои воротники и шарфы:
Девушка суетливо поправляла косынку, поминая не только дурных, но и срамных, и даже беспутных богов.
— Просто удивительно, до чего холодно!
Еще не хватало, чтобы эти господа увидели ее прическу. Так стригут послушниц из обители Ни. А у благородных с ними разговор короткий. Потому и носишь агатовый амулет, и шепчешь \"мороки семи вод\" каждый день, вместо молитвы покровителям.
— Что ж тут удивительного? Бюро погоды сообщает, что похолодание объясняется вторжением холодных масс воздуха с Баренцова моря.
— Ну же, — насмешливый голос господина подхлестнул хуже плетки, и она побрела к проселку.
— Вот спасибо. Как это они все тонко подмечают. А я, дурак, думал, что похолодание вызвано вторжением широких горячих масс аравийского воздуха.
А что было делать? Верхнее платье — под камнем, шагах в десяти от того места, глее она пряталась.
— Вот вы смеетесь, а завтра будет еще холоднее.
— Селяночка! — неизвестно чему обрадовался благородный. — Нам везет, а Заль?! Здравствуй, селяночка.
— Не может этого быть.
Она втянула голову в плечи и поклонилась куда ниже, чем требовал обычай.
— Э… а ты говорить-то умеешь, девица?
— Уверяю вас, что будет. Из самых достоверных источников. Только никому не говорите. Понимаете? На нас идет циклон, а в хвосте у него антициклон. А в хвосте у этого антициклона опять циклон, который и захватит нас своим хвостом. Понимаете? Сейчас еще ничего, сейчас мы в ядре антициклона, а вот попадем в хвост циклона, тогда заплачете. Будет невероятный мороз. Только вы никому ни слова.
— Умею, благородный чер.
— Позвольте, что же все-таки холоднее — циклон или антициклон?
Слова звучали приглушенно, словно голос простужен.
— Конечно, антициклон.
— Ну вот и славно. Скажи-ка. Там, на холме, что за селение?
— Но вы сейчас сказали, что в хвосте циклона какой-то небывалый мороз.
— Так это ж Старая весь, благородный чер.
— В хвосте действительно очень холодно.
— Старая, говоришь? А что, есть и Новая?
— А антициклон?
Она невольно хихикнула:
— Что антициклон?
— Нет, благородный чер, Новой нету. Была, говорят, когда-то… на том берегу. Но кто на тот берег ходит?
— Вы сами сказали, что антициклон холоднее.
Правильно. Кому резон нарушать границы обители Ни?
— И продолжаю говорить, что холоднее. Чего вы не понимаете? В ядре антициклона холоднее, чем в хвосте циклона. Кажется, ясно.
— А что, девица, в вашей-то веси кто-нибудь на постой пускает?
— А сейчас мы где?
— Так на что вам весь, благородный чер? Дорожка, по которой вы едете, ведет к владению чера Илека. Он гостям всегда рад… а ежели вам не досуг гостить седмицу, так езжайте еще дальше, к самым топям. Там большой гостиный двор с выездом и почтовой станцией.
— В хвосте антициклона. Разве вы сами не видите?
— А что, — загорелся юный Заль, — может и вправду, во владение?
— Отчего же так холодно?
— А в веси, значит, народ негостеприимный и замкнутый.
— А вы думали, что к хвосту антициклона Ялта привязана? Так, по-вашему?
Она пожала плечами:
Вообще замечено, что во время сильных морозов люди начинают беспричинно врать. Врут даже кристально честные и правдивые люди, которым в нормальных атмосферных условиях и в голову не придет сказать неправду. И чем крепче мороз, тем крепче врут. Так что при нынешних холодах встретить вконец изовравшегося человека совсем не трудно.
— Отчего же? Стучите в любые ворота. Вас пустят.
Такой человек приходит в гости, долго раскутывается; кроме своего кашне, снимает белую дамскую шаль, стаскивает с себя большие дворницкие валенки, надевает ботинки, принесенные в газетной бумаге, и, войдя в комнату, с наслаждением заявляет:
— Ну, вот и славно. Едем, Заль!
— Пятьдесят два. По Реомюру.
Двое удалились, а девушка побрела по берегу к тому камню, где лежали все ее пожитки: дорожная послушническая роба, черный плащ с капюшоном, узелок с чистой рубахой да кожаные башмаки. Башмаки были самой дорогой частью ее одеяния. Единственной вещью, которую она решилась купить на торгу в веси.
Хозяину, конечно, хочется сказать: «Что ж ты в такой мороз шляешься по гостям? Сидел бы себе дома», — но вместо этого он неожиданно для самого себя говорит:
В ней, нищенке-страннице, никто не заподозрил новообращенное дитя Ни. Но не приходилось сомневаться — ее запомнили. В поселении и живет-то дюжина семей. Все друг друга знают.
— Что вы, Павел Федорович, гораздо больше. Днем было пятьдесят четыре, а сейчас безусловно холоднее.
Но это значит, что надо не мешкая двигаться дальше. И путь один — к болотам. Обратно нельзя — некроманты уже землю роют, ищут. До ближайшего города — четыре дня пешком. Это если по дороге. А знаменитая Касурская топь ровняет всех проезжих. Все одинаково нанимают проводников на Дворах, все стараются заполучить в отряд колдуна, а лучше — колдуна и пяток стражей… все увешиваются оберегами и рунками.
Здесь раздается звонок, и с улицы вваливается новая фигура. Фигура еще из коридора радостно кричит:
А всё потому что здесь — кратчайшая дорога от южных провинций касурата до столицы. Настолько кратчайшая, что век назад появилась даже целая гильдия проводников — людей, что знают топи лучше, чем линии собственной руки. Самые известные проводники берут оплату чистым золотом, но их тайные тропы неизменно оказываются безопасней и суше, а обслуга — обходительней.
— Шестьдесят, шестьдесят! Ну, нечем дышать, совершенно нечем.
И все трое отлично знают, что вовсе не шестьдесят, и не пятьдесят четыре, и не пятьдесят два, и даже не тридцать пять, а тридцать три, и не по Реомюру, а по Цельсию, но удержаться от преувеличения невозможно. Простим им эту маленькую слабость. Пусть врут на здоровье. Может быть, им от этого сделается теплее.
Между тем благородный чер и его слуга добрались до веси, где каждый двор был обнесен высоким забором, на улицу же выходили только калитки, даже фасады домов прятались где-то в глубине. Впрочем, на большой площади шел торг, и где-то совсем недалеко слышались удары кузнечного молота.
Покамест они говорят, от окон с треском отваливается замазка, потому что она не столько замазка, сколько простая глина, хотя в ассортименте товаров значится как замазка высшего качества. Мороз-ревизор все замечает. Даже то, что в магазинах нет красивой цветной ваты, на которую так отрадно взглянуть, когда она лежит между оконными рамами, сторожа квартирное тепло.
Но беседующие не обращают на это внимания. Рассказываются разные истории о холодах и вьюгах, о приятной дремоте, охватывающей замерзающих, о сенбернарах с бочонком рома на ошейнике, которые разыскивают в снежных горах заблудившихся альпинистов, вспоминают о ледниковом периоде, о проваливающихся под лед знакомых (один знакомый якобы упал в прорубь, пробарахтался подо льдом двенадцать минут и вылез оттуда целехонек, живехонек и здоровехонек) и еще множество сообщений подобного рода.
Весь, конечно, маленькая, что говорить. Зато стоит неподалеку от доброй дороги, и путники сюда захаживают — кто за ночлегом, кто прикупить в дорогу еды, кто подковать лошадь…
Чер осмотрел улицу и выбрал двор с самым аккуратным забором, сколоченным, кажется, не более луны назад. У калитки, правда, не было ни молотка, ни колокольчика, пришлось ударить кулаком. Залаяли собаки.
Но венцом всего является рассказ о дедушке. Дедушки вообще отличаются могучим здоровьем. Про дедушек всегда рассказывают что-нибудь интересное и героическое. (Например: «мой дед был крепостным», на самом деле он имел хотя и небольшую, но все-таки бакалейную лавку.) Так вот во время сильных морозов фигура дедушки приобретает совершенно циклопические очертания.
Калитка резко распахнулась. Показался бородатый селянин в рубахе беленого льна. В руке селянин держал внушительных размеров топор.
Однако, разглядев гостей, отступил в глубь двора, молчаливо приглашая их войти.
Рассказ о дедушке хранится в каждой семье.
Те переглянулись.
Чер кивнул слуге на лошадей, а сам последовал за хозяином.
— Вот мы с вами катаемся — слабое, изнеженное поколение. А мой дедушка, я его еще помню (тут рассказчик краснеет, очевидно от мороза), простой был крепостной мужик и в самую стужу, так, знаете, градусов шестьдесят четыре, ходил в лес по дрова в одном люстриновом пиджачке и галстуке. Каково? Не правда ли, бодрый старик?
Да, с выбором они не ошиблись. Двор был чист, куры бродили за невысокой оградкой, выискивая что-то в траве. По левую руку — конюшня и овин, по правую сараи.
— Это интересно. Вот и у меня, так сказать, совпадение. Дедушка мой был большущий оригинал. Мороз этак градусов под семьдесят, все живое прячется в свои норы, а мой старик в одних полосатых трусиках ходит с топором на речку купаться. Вырубит себе прорубь, окунется — и домой. И еще говорит, что ему жарко, душно.
— Благородные господа желают переночевать, или только отобедать? — раздался от хозяйского дома трубный женский голос.
Здесь второй рассказчик багровеет, как видно от выпитого чаю.
Мужик все так же молча пожал плечами.
— Толку с тебя, — проворчала женщина и показалась на крыльце.
Собеседники осторожно некоторое время смотрят друг на друга и, убедившись, что возражений против мифического дедушки не последует, начинают взапуски врать о том, как их предки ломали пальцами рубли, ели стекло и женились на молоденьких, имея за плечами — ну как вы думаете, сколько? — сто тридцать два года. Каких только скрытых черт не обнаруживает в людях мороз!
Румяная баба в переднике поверх длинной клетчатой юбки, и в застиранной красной рубахе так же соответствовала голосу, как топорище соответствует топору. Идеально.
Шмыгнула носом, спросила, теперь уже обращаясь к черу:
Что бы там ни вытворяли невероятные дедушки, а тридцать три градуса это неприятная штука. Амундсен говорил, что к холоду привыкнуть нельзя. Ему можно поверить, не требуя доказательств. Он это дело знал досконально.
— Благородный господин, не сочтите за дерзость… вы переступили порог моего дома… — она покосилась на мужика, — и я очень рада этому. Но не будете ли вы так любезны сообщить, сколько дней собираетесь провести в Старой веси?
Итак, мороз, мороз. Даже не верится, что есть где-то на нашем дальнем севере счастливые теплые края, где, по сообщению уважаемого бюро погоды, всего лишь десять — пятнадцать градусов ниже нуля.
Чер ласково улыбнулся ей, скинул плащ и модный берет.
Катки закрыты, дети сидят по домам, но жизнь идет — доделывается метро, театры полны (лучше замерзнуть, чем пропустить спектакль), милиционеры не расстаются со своими бальными перчатками, и в самый лютый холод самолеты минута в минуту вылетели в очередные рейсы.
— Одну ночь, хозяюшка. Зовите меня чером Рэкто. Я с Юга. Это мой слуга и ученик, его зовут Заль.
— Очень приятно, благородный чер Рэкто… идемте, я провожу вас… Обед вам подать сразу, или через час?
— Умыться бы с дороги, а, хозяюшка?
1935
Им выделили комнату с отдельным входом, просторную и светлую. Правда, рассчитана комната была на одного постояльца, о чем свидетельствовала единственная широкая лавка у дальней от двери стены. Лавка, видимо, должна заменять кровать.
Чер Рэкто бросил на нее шляпу, плащ и перчатки, и довольно заметил:
Собачий холод — Впервые опубликован в газете «Правда», 1935, № 9, 9 января.
— А теперь представь, Заль: вот, поехали бы мы во владение… того чера, о котором говорила селяночка, помнишь?
Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, том III, «Советский писатель», М. 1939. В этом издании рассказ датируется 1934 годом.
— И что? Там бы денег платить не пришлось, а тут еще неизвестно, сколько придется отдать…
— Ну-ну. Зато там мы застряли бы на неделю, пока хозяину не надоедят гости. Мы будем пьяны, устанем от безделья, ни на тиг не приблизимся к цели и не сможем ничего узнать. Знаю я этих провинциальных черов…
В Центральном государственном архиве литературы и искусства хранится письмо зоотехника А.И.Горбуновой к авторам: «Сегодня пришла почта, получила „Правду“ и с большим удовольствием прочла „Собачий холод“. Мы, таежники, живя далеко от города, не имеем возможности пользоваться литературой, а поэтому получить „Правду“ или „Известия“ с литературным очерком для нас кусочек радости» (ЦГАЛИ, 1821, 151).
Оба рассмеялись какому-то общему воспоминанию.
— Дэн, а все-таки, что, если мы идем по ложному следу?
— Ну, повернем назад и пойдем не по ложному. Все, дружок. Ти-хо. Нам еду несут…
Скрипнула дверь, хозяйка расставила на столе глиняную посуду, от которой одуряюще пахло чем-то тушеным, и возможно даже — мясом.
— Кушайте на здоровьице, благородные черы… сейчас еще хлебца принесу. И вино, если пожелаете…
— Вино? — удивился Заль.
— Яблочное! — Сообщила селянка, слегка поджав губы. — Нести?
Тот, кого \"слуга и ученик\" назвал Дэном, плавно повел рукой в сторону:
— Неси, хозяюшка! Кутим!