Но он остановил меня, не успела я сделать хоть пару шагов в том направлении.

— Если вы ищете Тедди, то его здесь нет, — сказал он. — Вы с ним разминулись.

— О, — ответила я. — А он случайно не сказал, куда пошел?

— Нет. Он был с этой цыпочкой.

— Какой цыпочкой? — спросила я. Моему двадцатитрехлетнему брату, конечно, не стоило спрашивать у меня на этот счет разрешений, но я не знала, что у него появилась новая подруга.

— Ну, с той, с которой он обычно встречается.

Мне сразу стало плохо.

— Венди? — пересохшими губами спросила я.

— Да, вроде бы так ее зовут. Темноволосая, рост примерно по сих пор, — сказал он, поднимая руку почти до уровня моей макушки. — Горячая штучка, но, похоже, столь же опасная.

— Да, это она.

— Она жила у него последние несколько дней, — сказал он. — Они уехали минут пятнадцать-двадцать назад.

Должно быть, он увидел, как поникли мои плечи, потому что добавил:

— Конечно, это не мое дело, но… это из-за нее вы так беспокоитесь? Все так плохо?

— Хуже некуда.

— Я просто хотел… ну, немного помочь. Хотя, как я уже сказал, это не мое дело. Если он вернется, передать ему, что вы заходили?

— Нет, — твердо сказала я. — Не нужно.

Я спустилась по ступенькам и села в машину. Мне вспомнился наш разговор на парковке, когда он меня выручил и когда я — его старшая сестра-всезнайка — подумала, что, наконец, мы стали до конца откровенны друг с другом.

— Ты еще видишься с Венди? — спросила я тогда.

— Нет! — горячо ответил он.

И я действительно поверила ему. А теперь понимала, что передо мной встал вопрос, который крайне меня беспокоил.

О чем еще он солгал?

Глава 26

Чья-то рука слегка сжимала ее бедро.

В зыбкие секунды между сном и бодрствованием Эми Кайе не могла с полной уверенностью сказать, то ли ей снится, то ли ее муж действительно сидит на краю кровати.

— Эм… Эми… — позвал он.

Она смотрела на него непонимающим взглядом, потом, наконец, в ее голове что-то щелкнуло: да, это действительно был ее муж. Униформы шеф-повара на нем не было, но луком от него пахло по-прежнему. Можно ли было почувствовать этот запах во сне? Нет. Значит, она не спала.

— У тебя звонил телефон, и я увидел, что это был Джейсон Пауэрс, поэтому взял трубку, — тихо сказал он.

Он продолжал прикрывать пальцем отверстие микрофона, но уже протягивал телефон ей. Эми схватила его, садясь: теперь она по крайней мере наполовину проснулась. Часы у ее кровати показывали 2:58.

Если бы она проснулась окончательно, то наверняка поняла бы, о чем пойдет речь.

— Алло, это Эми.

— Ага, привет. Извини, что разбудил, — сказал голос в трубке. Тон шерифа был просто похоронным, в нем не было и тени присущей ему сердечности.

— Нет проблем. В чем дело?

— У нас тут изнасилование. Думаю, что это твой парень.

Эми выругалась, пнув лежащую рядом с ней подушку.

— Я объезжал окрестности, когда мне позвонили, — сказал он. — Полной картины пока нет, но жертва сообщила, что это был парень в маске, который все время шептал. Мы собираемся отвезти ее в больницу для экспертизы, но мне хотелось дать тебе шанс первой побеседовать с ней.

— Где ты сейчас?

Пауэрс продиктовал адрес: это было где-то на горе Солон. Находилась она в северной части округа Огаста, по крайней мере, в тридцати минутах езды от Стонтона. Эми не хотелось, чтобы ее опередили врачи, которые будут устанавливать факт изнасилования. Надо было брать ноги в руки.

— Думаешь, найдутся вещественные доказательства? — спросила она. Ей не нужно было объяснять Пауэрсу, о чем шла речь.

— Возможно.

— Тогда ей нужно в больницу. Отвезешь ее в Огаста Хелс?

— Я так и собирался.

— Тогда порядок. Отправляй ее. А я поговорю с ней после того, как подготовят комплект для экспертизы.

— Действуй, — сказал он и затем добавил: — Думаю, разговор с ней тебе понравится.

— Ты это о чем? — спросила Эми.

— Поймешь, когда увидишь ее, — ответил он и повесил трубку.

Огаста Хелс, районная больница, находилась всего в пятнадцати минутах езды от того места, где жила Эми. Среди ее сотрудников были и такие, кого можно было с полным правом считать экспертами в области изнасилований. И хотя Эми могла приехать туда позже, во вторник, сейчас первоочередное значение имел сбор доказательств.

Эми почувствовала себя неважно, облачаясь в брючный костюм и проводя расческой по волосам. Произошло то, чего она боялась все выходные, с того самого момента, когда почти вынудила Уоррена Плотца расцеловаться с баночкой спрайта.

Вина Плотца была очевидной — даже слишком очевидной, пожалуй. Сидя напротив него, она буквально чувствовала, как его переполняет зло.

Сейчас она перебирала в уме события последних дней. Может быть, стоило до самого упора давить на директора лаборатории Чапа Берлсона? Надо было засесть у него в кабинете и не уходить, пока не будут готовы результаты анализа.

Все же она могла арестовать Плотца. Хотя действительно веских оснований для этого у нее еще не было. Но как только станет понятно, что обнаруженная ДНК принадлежит ему, то ни один судья, находящийся в здравом уме — и уж точно ни один судья в консервативно настроенном округе Огаста, штат Вирджиния — не станет к ней придираться.

Она ведь могла столько сделать для того, чтобы нового нападения не произошло. Она просто должна была что-то сделать. Теперь Эми понимала, что совершенные ошибки навсегда врежутся в ее память. А сейчас оставалось только позволить совести медленно грызть ее, в то время как память услужливо напоминала о ее прошлых неудачах.

Бросившись к двери, она мысленно дала обещание пострадавшей, всем будущим возможным жертвам и себе самой: она не успокоится, пока Уоррен Плотц не окажется под стражей, пока его не посадят под замок, чтобы он уже никогда не смог причинить вреда ни одной женщине.

Последние ее слова мужу были:

— Не жди меня.



Лилли Притчетт. Так звали молодую женщину, и этого имени Эми уже никогда не забыть.

Ей был двадцать один год, она училась в расположенном неподалеку колледже Бриджуотер. Жила она в маленьком арендованном коттеджике, больше напоминавшем дачу. Он принадлежал пожилым супругам, которые, естественно, ничего не слышали и не видели из того дома, где жили сами. Все происходило в такой глухомани, что искать свидетелей было просто бессмысленно.

Вот что сообщил Эми заместитель шерифа, пока они ждали подготовки комплекта для экспертизы, чтобы подтвердить факт изнасилования Лилли. Полной картины нападения пока не получалось. Прибыв на место происшествия, шериф Пауэрс решил, что хотя бы разок, но попытается провести здесь вместе с жертвой следственный эксперимент. Эми была наиболее подходящим человеком, с которым можно было поделиться подобными мыслями.

Пауэрс все еще оставался на горе Солон, собирая улики, пока Эми и его помощник ожидали возле палаты, где находилась жертва. В больничном коридоре царил такой стерильный, такой антисептический аромат, что было невозможно представить: вот тут, рядом, лежит пострадавшая от изнасилования.

Медперсонал закончил свои дела только после шести. Когда все они ушли, в палату вошла Эми.

Лилли сидела на кровати, натянув на себя простынь. На ней был надет не больничный халат, а ее собственная чистая пижама, так что было понятно: в Огаста Хелс свое дело знают. Со сна ее соломенные волосы спутались. Но в ее зеленых глазах было нечто вдохновившее Эми: в них оставался свет, хотя и эти его проблески могли легко угаснуть.

— Привет, Лилли, меня зовут Эми Кайе. Я из прокуратуры Содружества.

— Лилли Притчетт.

Эми пожала ее протянутую руку. И рукопожатие было твердым.

— Как вы? — спросила Эми.

— Очень устала.

— Держу пари. Я хотела бы задать вам несколько вопросов. Может быть, вы предпочитаете, чтобы я вернулась после того, как вы отдохнете?

— Нет. Давайте покончим с этим.

— Хорошо. Тогда, может быть, расскажете обо всем с самого начала?

— Хорошо, — сказала Лилли, еще выше натянув на себя простынь. — По-моему, я пошла спать в одиннадцать или около того. Помню, что замерзла, когда тот парень вошел в мою комнату.

— Как вы думаете, каким образом он смог проникнуть туда?

— Входная дверь была заперта, если вы об этом. Правда, есть еще задняя дверь, которая откроется, если нажать посильнее, но… В общем, не могу точно сказать, как он попал внутрь.

— Хорошо, продолжайте, — сказала Эми.

— Дверь в мою комнату была закрыта, но дом-то старый. Открываешь ее, и она скрипит: уррр… а я сплю чутко. Вот это меня и разбудило. А потом он стал… шептать. Это было страшно.

— И что он говорил?

— Начал с того, что зашептал: «Тсс, тсс, не кричи, не надо… Я пришел не для того, чтобы сделать тебе больно». А потом поднял ту штуку, вроде меча. И говорит: «Я воспользуюсь этим только при необходимости». Тогда уже я заметила, что на нем были перчатки и темная одежда, и эта черная лыжная маска, и… Мне показалось, что я съезжаю с катушек.

Фразу я воспользуюсь этим только при необходимости упоминало больше десятка жертв. Теперь любой вопрос о том, есть ли связь между только что совершенным нападением и известными ей другими, звучал бы по меньшей мере глупо.

— Значит, он был в маске, — сказала Эми. — А что еще вы можете сказать о нем? Может, заметили рост, вес, или еще что-нибудь?

— Постараюсь вспомнить. Я так и думала, что когда-нибудь мне придется давать показания насчет этого парня. Я… когда я училась в старшей школе, то много раз смотрела передачу «Закон и порядок», вот и подумала: «Вдруг Маришка Харгитей когда-нибудь приедет, чтобы побеседовать со мной: у меня бы многое нашлось, что ей порассказать». Я, наверно, глупости говорю?

— Вовсе нет, — заверила ее Эми. — На самом деле это нам весьма пригодится. Это значит, что голова у вас соображала хорошо и сознания вы не теряли. Когда мы поймаем этого парня, думаю, что ваши показания прозвучат просто бомбой.

Лилли слегка улыбнулась.

— Вы правда так думаете?

— Думаю, у вас есть все шансы. Но давайте не будем забегать вперед. Продолжим. Мы говорили о росте и весе.

— Ну, вроде… Я бы сказала, сто семьдесят… может чуть выше — в общем, средний рост. А вес… Я не очень хорошо угадываю вес парней. Но не сказать, что он был толстый или типа того. Может быть, восемьдесят? Это нормально для парня?

Эми знала, что вес Плотца скорее составлял девяносто килограмм. Но около восьмидесяти — определенно допустимая погрешность.

— Не могли бы вы сказать, какой он был расы? Белый.

— Нет… не могу сказать точно. Мне жаль. В смысле, было темно, и…

— Понимаю. Не волнуйтесь, вы держитесь прекрасно, — сказала Эми. — Мы добрались до того, как он вошел в комнату. Что было дальше?

— Я уже рассказывала: он стал шептать мне в ухо, говорил, чтобы я не боялась, что он не причинит мне вреда, если я подчинюсь. И все время твердил: «Пожалуйста… спасибо» — в общем… Какой-то слишком вежливый он был для насильника, понимаете?

Эми кивнула.

— Ну, в общем, я заплакала, потому что так испугалась, и… Он как бы и правда пытался меня успокоить. Говорил: «Тсс, не плачь, не плачь». Сказал, что сожалеет насчет того, что делает со мной. А я ему: «Раз ты сожалеешь, почему же ты этим занимаешься? Почему бы тебе просто не остановиться? Не делай этого». А он и говорит: «Я делаю это, потому что должен». Потом снова сказал, что сожалеет, и велел мне снять одежду. Я ему в ответ: «Не буду» — а он поднимает тот меч и говорит что-то типа: «Я устыдился бы, порезав столь красивое лицо».

Для Эми это было доказательством того, что насильник тем самым стимулировал свою самоуверенность: его мания росла, он уже становился тем, кого спецы называли самоутверждающимся посредством власти. Иллюзия романтики еще продолжала немного волновать его, — а может, только она пока и волновала — но жажда овладения силой очевидно начинала брать верх. И это делало его гораздо более опасным.

— И как вы поступили? — спросила Эми.

— По-моему, я… Я понимала, что он сделает то, что собирался. То есть, у меня и раньше несколько раз был секс с парнями, когда я этого не очень хотела, так что, сказала я себе: «Думай, что это просто еще один случай такого неудачного секса». И это помогло мне успокоиться.

— А потом… Не знаю, в общем. Просто в голове постоянно сидела мысль о том, что меня изнасилуют, несмотря ни на что, так что мне чертовски хотелось потом поймать этого неудачника, когда все закончится. Вот я и подумала: «Может, стоит попробовать получше разглядеть этого парня, чтобы потом суметь опознать?» На нем же была эта маска и все такое… Короче, я сказала ему, что меня смущает оставаться обнаженной в одиночку, так что я могу раздеться, только если и он тоже разденется.

— Ничего себе, — сказала Эми, пораженная тем, насколько сообразительной оказалась эта девица. — И он это сделал?

— Он сказал, что не прокатит. И настоял, чтобы я сняла одежду. Но я все еще думала про «Закон и порядок», про то, чего бы от меня хотела Маришка Харгитей. И я думала о том, как ей понадобится ДНК или отпечатки пальцев. Поэтому я сказала: «Хорошо» — разделась и позволила ему… ну, вы понимаете… проникнуть внутрь меня. А потом… Вы, наверно, подумаете, что я натуральная шлюха, но…

— Никакая вы не шлюха, — оборвала ее Эми. — Немедленно прекратите эти разговоры. Вы сумели выжить и оказались чертовски умны.

— Ну, в общем, я стала вести себя так, как будто действительно на него повелась, понимаете? Чтобы как-то его отвлечь. Вела себя, короче, как натуральная порнозвезда: «О да, малыш, мне так хорошо…» Хотя тогда мне скорее постоянно хотелось блевануть, но я не хотела упустить подходящий момент.

— Какой же?

— Чтобы сорвать с него перчатки, — ответила она. — Сначала он опустил руки на кровать, так, что я не могла за них схватиться. Но потом он положил руку мне на грудь, так что перчатку мне таки удалось содрать. А он такой: «Что?» Ну а я по-прежнему, как порнозвездочка, хриплю ему: «Я хочу почувствовать твою руку на своей коже». А тот: «Отдайте мне перчатку». А я все в том же духе, словно аж кончаю: «Не останавливайся! Давай, большой мальчик. Сильнее! Глубже!» И это вроде как сбило его с толку. Он зачем-то коснулся кровати. А на ней лежало несколько книжек — я иногда читала перед сном. Их он тоже коснулся.

Почти за тридцать совершенных нападений не удалось обнаружить отпечатки пальцев. А эта девчонка сумела его перехитрить.

— Вы ужасно, невероятно смелая, — сказала Эми. — У вас вполне достаточно показаний, чтобы мы могли схватить этого парня. Я хочу позвонить шерифу, поставить его в курс дела. Один быстрый звоночек, не возражаете?

— Валяйте.

Эми вышла в коридор и набрала номер Пауэрса.

Как только он снял трубку, Эми выпалила:

— Ты никогда не поверишь, но я думаю, что этот мудак оставил отпечатки.

Пауэрс ответил:

— Ну, а ты, скорее всего, не поверишь в то, что, когда твою жертву направили в палату, она сказала, что в ее комнате этих отпечатков, как в аду углей. И мы вроде бы уже кое-что обнаружили.

Глава 27

В ту ночь я спала посреди нашей кровати.

Так я пыталась — пусть и настолько жалким путем — взять ситуацию под контроль и хоть как-то уложить в голове оставившего меня мужа, брата, который вновь завел шашни с подружкой-наркоманкой, и людей, которые пытались отнять у меня ребенка.

Так я пыталась самоутверждаться (а вернее — заниматься самообманом) вплоть до утра. Слушание по моему делу не начнется раньше 10:30, а потому я в очередной раз откачала молоко, потом приняла душ и надела самое подходящее для суда платье, которое у меня было, — модель макси с длинными рукавами и поясом. Я обнаружила его в комиссионке и купила, несмотря на то, что каждый, кому не лень, утверждал: в нем я выгляжу вылитой Кейт Миддлтон[21]. Потом я разорилась на кофейню в центре Стонтона и теперь сидела за чаем с булочкой, держа в руках телефон и делая вид, что, как и любая женщина моего возраста, всецело поглощена этим замечательным аксессуаром.

Делала я все это просто потому, что прекрасно знала, куда направляюсь. В моих детских воспоминаниях слишком часто фигурировали судебные процессы по делам несовершеннолетних. И ни одно из этих воспоминаний не было приятным.

Больше всего я запомнила женщин. Все они выглядели грустно. Причем не просто из-за того, что утратили гордость, перестали заботиться о внешности — в общем, самооценка у них упала ниже плинтуса. И не потому, что у некоторых из них были синяки или шрамы; и даже не потому, что каждая из них уже успела почувствовать на своем горле руку системы.

Дело было скорее в том, что каждая из них продолжала по-своему удивляться: как это, я — и вдруг в одной комнате со всеми этими несчастными? А еще они осознавали когда-то сделанный выбор, который и привел их в эти стены: парень, за которого они никогда не должны были выходить замуж, наркотики, которые им никогда не следовало принимать, бедность, при которой приходилось крутиться изо всех сил, чтобы оставаться на плаву. Но все это не могло объяснить им, кем они были на самом деле. Или почему они стали теми, кем не должны были стать.

Я вспоминала, как злилась на своего отца за то, что он превратил мою мать в одну из таких женщин.

А теперь я сидела в кафе, изредка откусывая от булочки и делая вид, что сама не стала такой же.

Чтобы взбодриться, я стала думать об Алексе: может, это вернуло бы мне хорошее настроение, в котором я так отчаянно нуждалась. И все, что мне пришло на ум, было воспоминание о том, когда Алексу было не больше семи недель.

Тогда прошло дней шесть-семь с момента моего возвращения на работу, и мы все еще разбирались с переездом в новый дом. Долгие дни сменялись длинными ночами. Волнение от того, что у нас только что родился ребенок, практически улеглось. На смену ему пришла действительность, в которой ничего нельзя предугадать заранее, а воспитание ребенка превратилось в тяжкую повинность.

Я забрала Алекса у миссис Фернклифф и вовремя покормила его вечером. Скоро он должен был заснуть, и, в случае удачи, я тоже могла поспать до часу или двух ночи.

Алекс еще не умел смотреть на что-то конкретное — вы же знаете этот взгляд новорожденного, немного рассеянный и в никуда — но он вдруг сфокусировал свой взгляд прямо на мне. Его глаза были все еще того неопределенного цвета, который бывает только у самых маленьких детей, но давали надежду, что скоро они приобретут очаровательный сине-серый оттенок. В таких глазах запросто можно было утонуть.

И я просто смотрела на него в ответ, когда произошло чудо: словно его осенила какая-то невероятная идея — и по всему его личику разлилась широкая-преширокая улыбка.

Я думала, что, возможно, он улыбался и до этого. Правда, трудно было сказать, была это настоящая улыбка или он просто отрыгивал. Но то был первый раз, когда он явно понимал, что делает.

Это был один из тех моментов, которые навсегда остаются в сердце, которое я уже считала полным — но, как выяснилось, ошибалась: оно могло наполниться еще больше.

И вот я здесь, в кафе; и как же мне нужно вновь видеть этот взгляд и улыбаться ему в ответ. Почти так же нужно, как дышать.



Я заставила себя прождать до двадцати минут одиннадцатого, прежде чем войти в здание суда, хотя бы потому, что мне не хотелось выглядеть слишком взволнованной перед судьей, который должен был решать мою судьбу.

Пройдя мимо охраны, я преодолела знакомый переход к Суду по делам несовершеннолетних и семейным делам, который почти не изменился с тех пор, как я была подростком. Это была узкая «комната» с низким потолком и семью рядами скамей, немного смахивавших на церковные, за исключением того — и меня всегда это поражало — что здешнее место было дальше от Бога, чем только можно себе представить.

Там уже находился мистер Ханиуэлл, о чем-то перешучивавшийся с женщиной, которая, похоже, тоже была адвокатом.

Я впервые увидела его лично. Он выглядел старше, чем в телевизоре: ему было по меньшей мере шестьдесят пять лет, хотя из-за своего изнуренного вида он тянул на все семьдесят пять. Его нос был покрыт тонкой паучьей сеткой прожилок, указывающей на то, что он часто искал утешения на дне бутылки. Свой мятый костюм он сегодня сменил на синий пиджак и серые брюки. Галстук вверху почти горизонтально лежал на внушительном животе, а его конец торчал вниз по крайней мере на фут.

Когда он увидел меня, то начал пристально вглядываться, словно удивившись моему присутствию. Потом быстро извинился перед собеседницей и подошел ко мне. Оказывается, он прихрамывал, — то чего в телевизоре было не заметно, и припадал на левую ногу.

Он посмотрел на меня так, словно к моим щекам прилипли остатки еды, а он раздумывал, сказать мне об этом или нет. Затем его губы сложились в усталую улыбку.

— Миссис Баррик, могу сказать, что этим утром вы выглядите просто прекрасно, — сказал он, и при этом из неряшливого старика словно превратился в доброго дедушку. Думаю, дело было в его искренне теплой улыбке. А может быть, и в зрительном контакте.

Я вспомнила, что и он ни разу не видел меня воочию. До этих пор я для него была только телевизионным изображением заключенной, одетой в оранжевую робу.

— Спасибо, — сказала я.

Он на несколько секунд задержался на мне взглядом, а потом сел рядом, так, чтобы наш разговор не был слышен сидящим впереди.

— Все дела, запланированные на это утро, уже закончены, так что судья Стоун вроде как отдыхает, — сказал он.

Затем он перечислил мне людей, собравшихся в зале: Донна Фелл, адвокат, представляющая Социальные службы, привлекательная темноволосая женщина, которой на вид было около сорока лет; Тина Андерсон, специалист по семейным делам, с которой я уже встречалась; назначенный судом опекун, который будет выступать от имени Алекса; представитель назначенных судом специальных адвокатов и так далее.

Затем мне показалось, что глаза мистера Ханиуэлла выпучились еще сильнее, чем обычно. Я проследила за его взглядом, направленным к передней части зала, где в это время появилась директриса департамента социальных услуг долины Шенандоа Нэнси Демент. На ней был пиджак крикливой расцветки, а на плечах — эполеты. Лицо ее, казалось, было полностью зашпаклевано косметикой.

— Что она здесь делает? — пробормотал он как бы про себя. Затем, уже не смотря в ту часть зала, начал: — А это…

— Нэнси Демент. Я знаю. Разве в том, что она здесь, есть что-то необычное?

— Давно она тут не появлялась. По крайней мере с тех пор, как получила управленческую должность, — сказал он. Морщины на его лице, казалось, стали глубже.

— Тогда что она здесь делает?

— Понятия не имею, — сказал он. — Нам пора вон к тому столу. Думаю, мы скоро начнем.

Мы только что уселись, когда в зал целеустремленным шагом вошел заместитель шерифа и объявил:

— Всем встать!

Я встала, и тут появился судья Стоун. Это был высокий афроамериканец с изрядной проседью в черных густых волосах.

— Прошу всех сесть, — сказал он глубоким голосом, которым запросто мог бы исполнять басовые партии в церковном хоре. — Объявляется предварительное слушание по делу департамента социальных служб против Баррик. Мистер Ханиуэлл, полагаю, это миссис Баррик?

— Да, ваша честь.

— Здесь все, кто будет участвовать в процессе?

Головы сидящих в зале закивали.

— Хорошо, тогда давайте начнем. Мисс Фелл, прошу.

— Благодарю, ваша честь, — сказала Донна Фелл. — Мне хотелось бы для начала вызвать Тину Андерсон, специалиста по семейным делам Социальной службы долины Шенандоа.

В течение следующих двадцати минут Фелл беседовала с Андерсон. Вначале вопросы были в основном формальное: как долго она работала в социальной службе, какова ее квалификация и тому подобное. Затем они перешли к сути вопроса. Андерсон рассказала, как Управление шерифа уведомило социальную службу о проведении обыска в моем доме, что там, по всей видимости, находился ребенок и где она была во время проведения рейда.

— Вы стояли снаружи на лужайке, верно? — спросила Фелл.

— Да, мэм.

— И что вы заметили?

— Представители шерифа вышли наружу, держа в руках упаковки для расфасовки наркотиков: по их словам, кто-то явно готовился обслужить широкий круг покупателей. Кроме этого, они показали мне коробку с весами, список телефонных номеров, которые, по их словам, принадлежали известным в округе наркоманам, и мобильный телефон миссис Баррик.

Мобильный телефон миссис Баррик? Вот почему я не смогла его найти? Но как он попал в ту же коробку, где лежали все эти штуки, которых я до этого и в глаза не видела?

Но я быстро все поняла. Тот, кто подставил меня, должно быть, украл его со стола у входной двери — он лежал на самом видном месте — а потом подбросил его вместе с другими доказательствами, чтобы выставить меня окончательно виновной. Не могла же я утверждать, что никогда не видела содержимого той коробки, когда в ней же лежал мой телефон.

— И где, по словам представителей шерифа, они обнаружили это коробку? — спросила Фелл.

— В шкафу в детской.

Господи боже.

— Вы говорите — детская. Это комната, где спал ребенок? — спросила Фелл, не желая, чтобы судья хоть что-то упустил.

— Да.

— Представители шерифа вынесли оттуда что-нибудь еще?

— Да. После того как они нашли упаковку, весы и прочее, они обнаружили сами наркотики. Они показали мне несколько пакетов белого порошка, который, по их словам, был кокаином.

— И где, по их словам, он был обнаружен?

— Также в детской, пакеты были приклеены скотчем внутри воздуховода.

Это объясняло, почему была снята сменная крышка кондиционера. И также означало, что Алекс проспал всю ночь в нескольких футах от половины килограмма кокаина.

Затем Андерсон рассказала, как выяснила, что за Алексом присматривала Ида Фернклифф, имеющая лицензию социальной службы долины Шенандоа в качестве поставщика услуг по уходу за детьми, и как отправилась туда, чтобы забрать Алекса.

— А не могли бы вы описать состояние Алекса на тот момент? — спросила Фелл.

Я внутренне сжалась.

— Он был в отличном состоянии, — ответила Андерсон. — Он казался здоровым во всех отношениях, реагировал на все адекватно. Развит мальчик прекрасно, о нем явно хорошо заботились.

— Вы расспрашивали воспитательницу о ее наблюдениях за ребенком?

— Да. Она сказала мне, что, по ее мнению, мать очень любила своего сына и прекрасно ухаживала за ним. Поначалу она не хотела отдавать ребенка, поскольку очень сомневалась, что он подвергался хоть какому-то насилию.

На меня накатила теплая волна благодарности к миссис Фернклифф, такая сильная, что я едва не заплакала.

Затем Фелл спросила:

— И что вы предприняли, чтобы убедить ее в необходимости ваших действий?

— Я рассказала ей о том, что представители шерифа обнаружили в доме миссис Баррик.

— О кокаине?

— Да.

Это объясняло, почему миссис Фернклифф так резко дала мне от ворот поворот.

— Что вы делали дальше?

— Я отвезла ребенка в наш офис в Вероне, где мы провели более тщательное обследование.

— И что вы обнаружили?

— Ребенок оказался вполне здоровым. На теле не было никаких синяков или других признаков физического насилия. Но, учитывая, что в доме был обнаружен кокаин, мы были вынуждены провести стандартную процедуру проверки ребенка на наркотики.

— Какие тесты вы проводили?

— Мы сделали анализ крови, тест на проверку волосяных фолликул и анализ кожи.

Все это я выслушала с облегчением: наконец в дело вступила сухая наука, а не просто анонимные обвинения и самоуверенно говорящие представители шерифа. Тот или те, кто так обошелся со мной, могли подбросить в мой дом наркотики, но напичкать ими моего ребенка — более чем вряд ли.

Это могло стать решающим шагом на пути к доказательству моей невиновности. Я навалилась грудью на стол, а дача показаний между тем продолжалась.

— Вы проходили обучение, как проводить подобные тесты?

— Да, мэм. Причем не единожды.

— Вы уже получили их результаты?

— По анализу крови и тесту волосяных фолликул — пока нет. Для этого требуется время. Однако у нас есть результаты кожного анализа.

— Тогда давайте поговорим о нем. Не могли бы вы описать суду, как проводится этот тест?

— Это довольно просто. С кожи ребенка берется мазок, причем главное внимание уделяется рукам, поскольку это наиболее вероятное место в случае таких подозрений, если, конечно, в доме на самом деле были наркотики. Затем тампон запечатывается в пробирке, на пломбе проставляется имя проводившего анализ, чтобы впоследствии не возникло прецедента обвинить кого-либо в подделке. Потом пробирка отправляется на анализ в лабораторию Стонтона.

— Вы уже получили результаты?

— Да, мэм. Анализ кожи рук ребенка дал положительный результат на кокаин.

Я даже не успела понять, что делаю, когда вскочила. Все звучало крайне странно, так что я не могла усидеть на месте ни единой секунды.

— Нет, — выпалила я. — Нет, это невозможно. Тест был проведен некорректно.

— Достаточно, миссис Баррик, — судья Стоун окинул меня хмурым взглядом.

— Либо тест был проведен некорректно, либо результаты были фальсифицированы!

— Миссис Баррик, держите себя в руках, или я прикажу удалить вас из зала суда.

— Но, судья, вы не понимаете, здесь какая-то ошибка. Алекс никогда…

И тут я запнулась. Потому что кое-что вспомнила. Кое-что, произошедшее утром того дня, когда меня в первый раз выпустили под залог.

Я вошла в детскую, поражаясь, как она опустела, вспоминала высказывание Хемингуэя и заглянула в детскую кроватку. И на пеленке я увидела тонкую белую пыль.

Значит, это была вовсе не детская присыпка.

Глава 28

Компьютер, которым пользовались в офисе шерифа округа Огаста для снятия отпечатков пальцев, когда-то был лэптопом последней модели. Правда, было это аж в 2003 году.

Через полтора десятка лет он стал крайне капризным прибором, болезненно реагирующим на любое другое электронное устройство, находящееся в радиусе двенадцати футов, и работал так медленно, что Эми иногда казалось: не иначе его блоком питания служила белка в колесе.

Человеком, кому досталась незавидная работа по считыванию результатов этой кое-как работающей системы, был заместитель шерифа Джастин Херцог — мощного сложения мужчина, бывший чемпион по кикбоксингу, чьи коротко подстриженные волосы выглядели так, словно сошли со страниц полицейского каталога. Создавалось впечатление, что сражения с тормознутым и упорно сопротивляющимся компьютером были для него чем-то вроде избиения боксерской груши.

Работал он в небольшой комнатке, которая была насквозь пропитана запахом химикатов. Пока Эми наблюдала за ним, он медленно сканировал отпечатки, вводил результаты в компьютер, а затем долго подчищал полученное цифровое изображение, чтобы окончательно убедиться, совпадают результаты или нет. В конце концов его достало то, что Эми постоянно торчала у него за спиной, поэтому он зло сказал: «Может, я сам позвоню, когда закончу?»

Его звонок раздался около полудня. В ожидании Эми пыталась убивать время в беседах с детективами и едва не уронила телефон, чтобы успеть ответить.

— Ну и что у тебя есть? — возбужденно спросила она, словно это не ей пришлось бодрствовать с трех часов ночи.

— Боюсь, что ничем особым порадовать не смогу, — ответил Херцог. — Детективы вернулись с большим количеством отпечатков, и я, конечно, не успел обработать все. Но мы же ищем отпечатки двух конкретных людей.

— Жертва и преступник, — сказала Эми.

— Я назвал их субъектом А и субъектом Б. Набор отпечатков, полученных от жертвы, — это субъект А, и, понятное дело, они были повсюду. Сейчас я работаю над фрагментами отпечатков субъекта Б: он, понимаешь, не был так любезен, чтобы прямо положить свои пальчики на наш сканер. Как-то так.

— Понимаю.

— Я выбрал два лучших, а потом пропустил через нашу систему, так что получилось три вполне вероятных совпадения, — в принципе, ничего необычного в этом не было, Эми даже не нужно было об этом упоминать. — Но как только я взглянул на них, то сразу понял: кина не будет.

— Уверен?

— Я могу до бесконечности твердить тебе об особенностях арок, оборотов и петель этих отпечатков, если захочешь, но можешь поверить мне на слово. Мы не отхватили гран-при, получив их. Субъект Б нам по-прежнему неизвестен.

— Хорошо, — сказала Эми. — И что теперь?

— Дело твое, — сказал Херцог. — Можно отправить их в Роанок, если хочешь.

Она решила этого не делать. Конечно, результаты анализа отпечатков пальцев приходили из государственной криминалистической лаборатории быстрее, чем результаты анализа ДНК. Но все равно для этого потребуются целые месяцы.

— А ты можешь проверить, есть в системе человек по имени Уоррен Плотц?

— Да ради бога. Произнеси по буквам.

Она произнесла, наблюдая, как он, водя старой грязной мышкой, заполняет необходимые поля. Он нажал «поиск», и Эми ждала, пока закончит крутиться колесико на экране.

— Извини, — наконец сказал Херцог. — Никаких Уорренов Плотцев.

Эми скрестила руки и уставилась на экран, глубоко вдыхая переполненный химикалиями воздух. Ведь она подобралась к Уоррену Плотцу. Близко, ужасно близко. Но, как выяснилось, недостаточно.

Вполне возможно, что результаты анализа ДНК придут из государственной лаборатории в любой день, и отпечатки пальцев станут ненужными. Хотя на банке спрайта тоже могли остаться отпечатки Плотца. Как-то она не удосужилась проверить их наличие: возможно, потому, что ее насильник никогда не прокалывался на тему оставления отпечатков.

Но в любом случае придется ждать. Может, попробовать умолить директора лаборатории ускорить получение результатов: пусть это будет тридцать, ну, шестьдесят дней, но не ждать же все 156?

Раньше дело Плотца она не выставляла на всеобщее обозрение. Она была так терпелива, размеренна, осторожна…

Но кое-чего она больше делать не собиралась. Она думала о Лилли Притчетт, которую не смогла защитить от нападения; о Дафне Хаспер и других жертвах; даже о Мелани Баррик, которая заслуживала того, чтобы напавшего на нее насильника отправили в тюрьму, независимо от того, торговала она наркотиками или нет.

И Эми думала о женщине, с которой ей, возможно, и не придется встречаться: о той, кто сможет не стать жертвой, если только будет действовать решительно.

— Когда заканчивается твоя смена? — спросила она Херцога.

— Не раньше шести.

— Хорошо. Ты быстро не убегай. Думаю, у меня получится презентовать тебе отпечатки, которые совпадут с субъектом Б, где-нибудь к середине дня.

Она вновь отправилась в приемную, где убедила одного из детективов на пару минут одолжить ей компьютер с доступом к принтеру. Она зашла на страницу Уоррена Плотца в Фейсбуке, выбрала одну из фотографий, где он был без очков-консервов, и нажала кнопку «Печать».

Затем ненадолго уставилась в экран. Она знала, что юридическая характеристика личности преступника, имеющая право на существование, должна была включать в себя ряд определенным образом подобранных фотографий. Их должно быть минимум шесть, одинакового размера, внешнего вида и цвета. Даже обстановка должна была быть схожей: к примеру, нельзя было к пяти фотопортретам добавить один снимок откровенного содержания.

Регулирующее данный вопрос прецедентное право наплодило по этому поводу столько бумаг, что на их производство не хватило бы и целого леса. Верховный суд, как правило, иногда пересматривал этот вопрос в той или иной связи, что приводило к гибели сотен других ни в чем не повинных деревьев. Рекомендации Генерального прокурора по данному вопросу занимают не один том и постоянно обновляются.

Чтобы сотворить столь желанный им фотоальбом, потребуется много времени.

А свое время Эми больше не могла позволить себе тратить.

Пытаясь не думать обо всем этом, она распечатала еще пять фотографий Уоррена Плотца с Фейсбука. Она положила их в ту же папку, где уже лежал один снимок, а затем вернулась в Огаста Хелс. Она остановилась у двери в комнату Лилли — вдруг та спит, но оказалось, что молодая женщина сидела так, словно ожидала компании.

— Привет, — сказала та.

— Привет, Лилли. Как вы?

— Такая же усталая, как и раньше.

— У меня есть фотоотчет, не угодно ли взглянуть? Как думаете, сможете с этим справиться?

Лилли кивнула.

— Я собираюсь показать вам несколько снимков, один за другим, — сказала Эми. — Смотрите столько, сколько сочтете нужным. Искомого человека может на этих фото и не быть. Даже если окажется, что это так, ничего страшного. Просто попытайтесь сделать все возможное.

Эми передала первую фотографию Лилли, которая смотрела на нее в течение десяти секунд или около того, затем положила снимок лицом вниз на кровать перед собой и взяла следующий.

После третьего она сказала:

— Это… это ведь один и тот же парень, так?

— Нет, — твердо сказала Эми. — Очень даже не один.

Три года в юридической школе. Четырнадцать лет попыток разобраться с сотнями дел в Фэйрфаксе. Три года и другие сотни дел в Стонтоне. Никогда еще она сознательно не нарушала закон.

А сейчас она это сделала, ни на йоту не запнувшись.

Лилли вновь посмотрела на фотографии. Снова перебрала их одну за другой, затем вернулась к двум, примерно посередине. Еще немного поразглядывала их, и, наконец, выбрала четвертую.

— Это может быть он, — сказала она. — Он больше похож на того типа, чем любой другой.

— Хорошо, спасибо, — сказала Эми.

Свидетель положительно опознал подозреваемого из показанной серии фотографий. Мысленно Эми уже сочиняла обвинительные документы. Она запросто сможет оформить ордер за пару часов.

Ей некогда было заниматься должной подборкой снимков в досье. К тому времени, когда дело дойдет до участия в нем адвоката Уоррена Плотца, оно уже будет мало походить на то, которое только что листала Лилли Притчетт.

И к черту Верховный Суд.

Глава 29

Трудно описать, каково это: сидеть в зале суда, когда над тобой стоят и пристально следят уважаемые, рациональные, порядочные люди. Стоят и думают: «Во дает мамаша, позволила своему ребеночку покататься в кокаинчике».

У секретарши было такое лицо, словно ей было неприятно дышать со мной одним воздухом.

Судебный пристав взирал на меня с открытым презрением. Он явно не мог дождаться того, чтобы вернуться домой и рассказать жене о таракане в человеческом облике, который заполз в суд, где он заседал.

Судья Стоун, который едва не выгнал меня из зала после моей эскапады, продолжал искоса смотреть на меня. Для него, видимо, я уже не просто была женщиной, которая утратила контроль над собой. Я была воплощением зла.

И как же я боялась за здоровье Алекса! Оставались ли на нем просто следы, или он все же сумел проглотить достаточно? И какие могут быть последствия, если он все-таки это сделал?

Но больше всего меня мучил один вопрос: какому кретину могло прийти в голову поставить под угрозу жизнь ребенка? И чего вообще мог хотеть подобный субъект?