“Хорошая идея,” сказал Боб.
Однажды мы отправились с Валентиной Хетагуровой на хабаровский вокзал встречать очередную партию девушек, выразивших желание работать на Дальнем Востоке.
“Майклу Ардженти,” сказал Юп. “Я думаю, что пришло время проверить его. В конце концов, возможно, что ему не удастся приобрести рестораны Курицу Куп. Тогда ему продеться прибегнуть более простому способу — отравить еду.”
“А что на это сказал Ардженти?” спросил Пит.
Как хорошо, что популярность не портит наших молодых людей. Вале Хетагуровой лишь немногим больше двадцати лет. Но вот свалилась огромная, оглушающая слава. Молодая женщина получает ежедневно сотни писем и телеграмм. Ее имя не сходит с газетных листов. Можно смело сказать, что сейчас это одна из самых, знаменитых женщин в Советском Союзе. Есть от чего закружиться голове! В любой стране, где за популярностью немедленно следуют меха, брильянты, собственные яхты и виллы, носик сам собой задирается к небу, глазки прищуриваются, как будто юная обладательница славы стала вдруг близорукой, походка делается расслабленной, а взгляд — блуждающим и рассеянным. У нас за двадцать лет выросло поколение духовно чистых, неиспорченных людей. Валя Хетагурова несет свою славу с достоинством философа. Никакой игры. Ни малейшего намека на позу. Мне кажется, что внутренне она счастлива своей популярностью; но внешне вы ничего не заметите. Трудно сохранить духовное равновесие, когда человек проходит испытание славой. Но еще трудней не показать людям собственного, действительного или воображаемого превосходства. Это — проявление высшего такта. Можно только поздравить артиллерийского майора Хетагурова с такой женой, а нашу страну — с такой дочерью.
“Я не разговаривал с ним,” сказал Юп. “Его секретарь сказал, что он сегодня не в городе. И знаешь где?”
Знаменитая женщина с огорчением поглядывала на небо. Сыпался мелкий дождик. Доски дебаркадера размокли и покрылись грязью. Поезд немного запаздывал.
“Нет, но лучше тебе знать, или у нас тут тобой происходит бессмысленная беседа,” сказал Пит.
— Вот бедные, — сказала Хетагурова, подымая воротник серенького пальто и тряхнув мокрой гривой волос, — не повезло им сегодня с погодой. Вы подумайте только, с Украины — и прямо в эту слякоть. А вчера, как нарочно, был такой чудный солнечный день!
“Петалума,” объявляют Юп. “К северу от Сан-Франциско. Это — там где расположены птицефермы Большого Барни.”
Наконец подошел поезд. Из окон высовывались взволнованные, затихшие девушки. По ищущим глазам и побледневшим лицам можно было представить себе, как колотятся их сердца. Окончен длиннейший путь через Урал, через сибирскую тайгу, мимо Байкала, мимо станции с суровым названием «Зима» и мимо станции с комичным названием «Ерофей Павлович», через Зейскую область — район вечной мерзлоты — и через богатейшие земли Еврейской автономной области. Вот сейчас, с этой минуты, начинается новая долгая жизнь в новых, незнакомых местах, среди новых, незнакомых людей. Страшное и радостное мгновение!
Меньше чем через час Юп и Пит садились на борт самолета летящего в Сан-Франциско. Они позвонили Джульетте и уговорили ее оплатить все расходы на расследование — хотя она и не знала, что они следят и за ее отцом. Боб остался, потому что у него были неотложные дела в агентстве талантов. Одной группе, было запланировано, играть на двух свадьбах в один день, и Боб должен был удостовериться, что музыканты не напьются, и прибудут на вторую свадьбу вовремя.
Но не прошло и двух минут, как затишье сменилось бурным оживлением. В узкой двери вагона показались корзинки, сундучки, чемоданы. И вслед за ними обязательные береты, русые челки, загорелые руки, голубые майки. Сделалось очень шумно. Заговорили сразу все. В общем шуме можно было разобрать только: «Куда же вы?», «Сдавать на хранение!», «Девчата, собирайтесь здесь!», «Девчата, смотрите, Валя Хетагурова!», «Где Валя?», «А сундучок как же?» и самое звонкое, отчаянно-веселое — «Танька! Ей-богу, гитару забыла!»
В Международном аэропорту Сан-Франциско Пит и Юп арендовали машину и час ехали на север к Петалуме. Найти ранчо Большого Барни не составило большого труда. Это место было хорошо известно во всем в городе.
Потом девушки прощались с проводниками, с начальником поезда. Потом по перрону торжественно пронесли гитару — сдавать вместе со всеми вещами в ручной багаж. А еще через пять минут девушки стояли на площади, на серой, дождливой вокзальной площади, и в ожидании автобуса пели украинские песни. Они спелись дорогой и поэтому пели превосходно. Понемногу стала собираться толпа. Было много красноармейцев. Нашлись украинцы, стали подпевать. Наша толпа, вообще говоря, насмешлива, иногда грубовата. Но надо было видеть, как деликатно, почтительно, с каким глубоким уважением отнеслась толпа к приехавшим.
Девушкам не терпелось узнать, что с ними будет, куда их отправят, нужны ли их профессии. Кого тут только не было среди пятидесяти украинских девушек — и счетоводы, и слесаря, и техники, и пионервожатые, и журналистки, и инженер-химик.
Само ранчо больше походило на автомобильную фабрику, чем на птицеферму. Оно состояло из двух огромных зданий из шлакобетона, каждое в два этажа высотой и длиной с футбольное поле. Вокруг них было возведено заграждение из сетки.
— Не волнуйтесь, девушки, — громко говорила Хетагурова, — все нужны. И счетоводы нужны и техники. И ты нужна. И ты. На всех места хватит и еще останется. Вот поедем сейчас в общежитие. Помоетесь, переоденетесь, отдохнете. А завтра с утра комиссия разберет кого куда.
Ко мне подошло совсем еще юное белоголовое существо с сердитыми голубыми глазами и, очевидно приняв меня за начальство, спросило:
Пит и Юп, выглянули на секунду за заграждение и осмотрелись. Вокруг никого не было, возможно потому что была суббота. Так что парни открыли ворота и прошли сорок метров на пути к первому зданию. Быстро убедившись, что никто не смотрит, они проникли внутрь.
— Скажите, товарищ, куда меня направят? Я хочу обязательно на Камчатку. И только в крайнем случае на Сахалин.
Так и сказала: «Обязательно на Камчатку и только в крайнем случае на Сахалин».
Они одновременно не поверили своим глазам и ушам. Внутри они увидели не сотни цыплят, а сотни тысяч их, в хорошо освещенном помещении. Шум был ошеломительным. Дневной свет проникал через зеленую стеклянную крышу здания, а кондиционеры, поддерживали постоянную температуру воздуха.
Я почувствовал легкое пощипывание в области слезных железок и поспешил подвести девушку к Хетагуровой.
Юп и Пит взяли две пары фирменных очков Курицы Куп, которые висели на крючке около двери. Они надели их, чтобы выглядеть как рабочие, и начали осматриваться вокруг.
Хетагуровскому движению всего несколько месяцев, но у создательницы этого движения уже выработался большой деловой опыт.
Она внимательно посмотрела на девушку, потом улыбнулась и неожиданно спросила:
— Наверно, смотрела картину «Девушка с Камчатки»?
Первое с чем им пришлось столкнуться, это то, что человеку в этом помещении было очень трудно передвигаться. Помимо бесчисленного количества куриц, там были повсюду вмонтированы красные пластмассовые трубы на расстоянии несколько дюймов от пола. Трубы были протянуты по всей длине здания, как длинные, низкие препятствия для прыжков. Питу и Юпу продвигаясь, приходилось постоянно переступить через них. Это были трубы для корма, с маленькими красными пластмассовыми кормушками, распложёнными через каждые 45 сантиметров. Там были и трубы для воды, с маленькими фиолетовыми носиками для птиц, чтобы они могли пить из них. Весь процесс выращивания куриц был автоматизирован, поэтому никого вокруг не были.
— Смотрела, — прошептала девушка.
— И сама, наверно, хочешь стать девушкой с Камчатки?
Птицы были сгруппированы в длинные секции по возрасту, от небольших фиолетовых неоперившихся птенцов до жирных, взрослых, ярко оперенных куриц. Пит и Юп прошли от секции к секции.
— И откуда ты только знаешь, Валя! — восхищенно ахнула любительница Дальнего Севера.
— Я, брат, все знаю, — пошутила Валя и вдруг, сделавшись очень серьезной, добавила: — А если дело потребует, чтоб тебя послали в другое место, поедешь?
“Почему некоторые из них выглядят так странно?” спросил Пит. “Посмотри на этого парня — у него самые маленькие крылья, которые я когда-либо видел.”
— Поеду. Только туда, где есть трудности.
“Генная инженерия,” сказала Юп. “Процесс запланированного питания и выборочного размножение, чтобы желаемы физические и биологические черты стали доминирующими. У одних большие крылья, а у других большая грудинка, чтобы произвести больше белого мяса. Вот почему у того парня такая длинная шея будто он вот вот упадет.”
— Ну и молодец. Завтра утром посмотрим. Если на твою профессию будет заявка, то и на Камчатку поедешь.
Внезапно Юп и Пит заметили, что они не единственные люди в здании. Вошли трое мужчин и осмотрелись. Они стояли около входа, среди маленьких цыплят.
Впоследствии, познакомившись с делом поближе, я убедился, что на Камчатку, на Сахалин, в Комсомольск хотят ехать почти все.
И все ищут «трудностей».
“Быстрей,” сказал Юп. “Притворись занятым работой.”
В комиссии, которую возглавляет очень умная и энергичная женщина — товарищ Кузнецова, в первом же письме, которое я вынул наугад из целой груды писем (корреспонденция, полученная всего лишь за несколько часов), первые строки были такие: «Товарищ Кузнецова! Здравствуй. Письмо получила. Я очень рада, что буду работать там, где трудности».
“Здесь нечего делать,” сказал Пит. “Все делают машины.”
Кузнецова, уже немолодая, крупная женщина с легкой сединой в волосах, на первый взгляд кажется несколько резкой. Она расспрашивает девушек громко, отчетливо. У нее очень мало времени, и поэтому каждая минута у нее на счету. Но, в сущности, это очень добрая и заботливая женщина. Она до сих пор еще не устала волноваться по поводу каждого письма, по поводу каждой человеческой судьбы. У нее очень маленький штат и недостаточно опытные работники. Край должен помочь ей в этом.
“Тогда прячемся!”
Хетагуровское движение растет с очень большой быстротой. Уже около шестидесяти тысяч девушек изъявило желание ехать на Дальний Восток, а край смог принять и разместить покуда только четыре с лишним тысячи. Кузнецова надеется принять в этом году еще двадцать тысяч человек. Но если оценить порыв молодых патриоток по достоинству, то есть как чрезвычайно важное политическое явление, становится ясным, что край недостаточно быстро поспевает за бурным течением жизни. Больше всего край нуждается в людях, люди эти есть. И люди необыкновенные. Следовательно, перевозить и устраивать их надо как можно скорее. Некоторые учреждения еще медлят с присылкой заявок, с устройством жилья для хетагуровок.
Юп и Пит быстро спрятались за перегородкой, которая отделяла один вид цыплят от другого. Перегородка была низкой, так что они могли наблюдать поверх нее, и подслушивать. Курицы столпились вокруг них, и клевали ноги.
Движение плотно вошло в жизнь. Появились уже и анекдоты, и комичные истории. Был довольно неприятный случай. Приехала как-то одна девушка, получила назначение и уже через несколько дней явилась снова в комиссию с просьбой отправить обратно. Оказывается, она поссорилась со своим женихом, «назло ему» уехала на Дальний Восток, а потом получила от него молящую телеграмму, смягчилась и заспешила домой.
“Нужно выбраться отсюда,” сказал Юп, с дрожью в голосе. “Каждый раз, когда я вижу белых, то вспоминаю вчерашнюю посылку.”
К счастью, это случай единственный.
Недавно пришло письмо от группы ивановских ткачих. Им ответили, что ткачихи не нужны, так как в крае нет текстильной промышленности. Предложили поступить на курсы шоферов. И тотчас же пришел восторженный ответ:
В этот момент трое мужчин продвинулись ближе к парням. Один из них носил красную рубашку и штаны цвета хаки. На его белой кепке, с эмблемой Курицы Куп было написано «Хэнк» большими красными буквами. Двое других мужчин выглядели совсем неуместно. Они были одеты в темно-синие костюмы, на одном из них были надеты очки как у летчика. Он был молод, и коротко острижен. Когда он снял очки, его голубые глаза засияли как огонь паяльной лампы.
«Хотим быть шоферами. Всю жизнь мечтали стать шоферами».
Затем Юп расслышал, что сказал Хэнк, “Показать вам что ни будь еще, М-р. Ардженти?”
Громадное большинство хетагуровок быстро и хорошо вошло в дальневосточную жизнь. Я был во многих местах, где они живут и работают. Администрация ими не нахвалится. Они пользуются большим уважением. Некоторых уже избрали на различные выборные должности.
В Комсомольске, в той его части, которая называется по имени бывшего здесь пять лет назад нанайского стойбища — Дземга, есть четырехэтажный дом, где живут триста шестьдесят хетагуровок-москвичек…
Майкл Ардженти? Этот разговор Юп, должен был услышать!
Когда они приехали, их на пристани встречал весь город.
Три девушки — Таня Широкова, Люда Свиридова и Зина Хозяинова, по профессии техники, сидя за столом в своей светлой комнатке, перебивая друг друга, рассказывали историю своего путешествия.
Майкл Ардженти, не обратив внимания на Хэнка, обратился к другому человеку в синем костюме. “Я увидел достаточно,” сказал он неудовлетворенным тоном голоса. “Сделай несколько пометок. Мне придётся здесь многое изменить. Насколько я могу судить.”
— Вот мы ехали, ехали…
“Да, М-р. Ардженти,” сказал нетерпеливый помощник, вынимая ручку и маленькую записную книжку из кармана.
— Погоди, да ты скажи про Москву. Еще в Москве дали нам отдельный поезд.
Надев обратно свои очки, Майкл Ардженти посмотрел на Хэнка. “Сколько производите?”
— И, значит, мы поехали…
“От яйца до забоя девять недель,” сказал Хэнк. “Мы производим пятьдесят тысяч каждую неделю.”
— Ну, я же говорю — значит, мы поехали. На каждой станции нас встречают с цветами. Ну, просто мы никак не ожидали.
— А на одной станции… ведь была еще ранняя весна, цветов было мало…
“Недостаточно. поголовье нужно удвоить,” сказал Майкл Ардженти.
— Ах, верно, я и забыла! Народу пришло видимо-невидимо, и откуда только они узнали…
Помощник записал это.
— Как откуда! Наверно, из газет… Да ты не перебивай… Народу! Пионеров! И каждой из нас, потому что цветов было мало, поднесли вот такой маленький букетик с таким вот громадным бантом!
“Большой Барни не любит когда птицы, стеснены,” сказал Хэнк.
— Вот с таким вот бантом! И все разных цветов — синие, красные, сиреневые!
— А на больших станциях были митинги.
“Это не курорт для куриц,” сказал Майкл Ардженти оскалившись. “Это — фабрика. Чем больше единиц производим, тем больше денег зарабатываем. В Роаст Расте мы получаем зрелых птиц через семь недель. Вам придется работать также хорошо.”
— И Люда всюду выступала. Она у нас главный оратор.
Майкл Ардженти обвел взглядом фабрику, покачав головой. Затем наклонился и вынул горстку зерна из ближайшей кормушки. Цыплята начали клевать из его ладони. Майкл Ардженти оглянулся и посмотрел на Хэнка. “Корм тоже поменяем. Но я лично об этом позабочусь,” сказал он. “У меня есть кое-какие идеи.”
Люда нисколько не смутилась и, только из приличия махнув рукой, дескать, что тут особенного, принялась рассказывать о приеме.
В это время, помощник открыл дверь наружу. Майкл Ардженти вышел через нее и сел в лимузин марки Мерседес. Когда автомобиль выезжал Юп, прочитал надпись на номерном знаке.
— Когда подъезжали к Хабаровску, мы так волновались, так волновались, я так волновалась, так волновалась. Уже девчата давали мне пить сырые яйца, потому что, понимаете, я охрипла. Ну, ничего, в Хабаровске выступала на митинге.
— Да ты расскажи, как было в Комсомольске.
На нем было написано Курятник №1.
— Подплываем мы к Комсомольску. Ну, видим наконец Комсомольск. Такая река красивая. И город. Когда пароход проходил мимо города, видим — на-ро-оду! Все неорганизованные, неорганизованные. Пришли нас встречать стихийно. А потом видим — организованные, с флагами. Митинг был! Я никогда на таком большом митинге не выступала. И фотографы-любители со всего города собрались нас снимать. А потом нас повезли в Дземгу… И вдруг прямо на дорогу перед автомобилем выходит мальчик с букетом, такой маленький карапуз и важно кричит: «Привет юным патриоткам!» Ну, тут мы все просто покатились! И так было трогательно! Вот этот дом, где мы живем, кончали уже в последние дни, в три смены работали. И когда мы приехали, все было готово, и все было убрано, и в каждой комнате для нас было даже налито ведро воды!
Потом Таня Широкова показала письмо от своей матери. Начиналось письмо дипломатично:
11 Автодром
«Дорогая дочка! Наконец осуществилась твоя мечта — переносить трудности…»
“Что ж, Майкл Ардженти оказался таким как я и ожидал,” Юп сказал Питу, когда они ехали на юг, возвращаясь в Сан-Франциско. “Нахальное, высокомерное, безжалостное, самоуверенное бизнес-животное.”
Дальше шли всяческие опасения. Мама боялась, что трудности слишком уж велики. Чудилось ей, что дочка может заболеть цингой. Спрашивала, не прислать ли ей чего. Давала разные советы, главным образом медицинского характера.
“И я об этом подумал,” сказал Пит. “Но ты забыл одно слово — ‘придурок.’”
А дочку эта самая «цинга» страшно смешила. Ведь дочка и ее подруги живут в краю, где с цингой уже давно покончено даже на Крайнем Севере, живут в довольно большом городе, хорошо работают, окружены всеобщим вниманием, учатся управлять самолетом без отрыва от производства. По их собственному выражению, они — «безотрывницы». На столе лежат книжки — Лермонтов, Лев Толстой, Чехов, учебники по авиатехнике. В окно виден неповторимый амурский закат. Воздух чист и свеж. Недалеко от окна стоят две высокие лиственницы. А дальше тянутся большие и маленькие деревянные дома молодого города.
Некоторое время они ехали молча, но около 7:00 пополудни, за несколько километров до города, Юп внезапно вскрикнул, \"Стой!\"
И мне хочется ответить сразу всем любящим и нежным мамам:
“Что случилось?” спросил Пит, пока съезжал в маленьком арендованном автомобильчике на обочину. Потом Пит увидел рекламный щит. На нем был нарисован цыпленок с короной и неоновую подсветку, взгроможденную на фиолетовой крыше ресторана курицы Куп. “А что насчет дынь сбрасывающих килограммы в день?” спросил пит.
— Дорогие мамы! Гордитесь вашими дочерьми, как гордится ими вся наша страна.
“Недавно произвели ряд научных исследований, которые доказывают, что продукты, богатые насыщенными жирами, фактически полезны для человека,” сказал Юп.
1937
“Ты же знаешь что это ресторан,” сказал Пит. “Давай поедим!”
Старый фельдшер
Пит припарковал машину и догнал Юпа, который не собирался тратить впустую секунды, входя в ресторан Курицы Куп.
Литература оставила нам классический образ старого русского фельдшера. Это грубый, неотесанный человек, который кричит на пациентов, от всех болезней прописывает соду и глубоко убежден, что медицина — вздор и никакого пульса в природе не существует.
Совсем недавно я познакомился со старым русским фельдшером. Произошло это в маленькой нанайской деревушке, Нижней Халбе, раскинувшейся на песчаной косе при впадении в Амур таежной и горной реки Горюн.
Юп остановился в дверном проеме, глубоко вдохнув. “Ты знаешь что обоняние — самое слабое из пяти чувств?” сказал он Питу. “После того, как ты принюхиваешься к запаху даже в течение короткого периода времени, становишься не чувствителен к нему. Именно поэтому важно смаковать моменты, когда входишь, и вдыхаешь запах жареного цыпленка.”
Мы провели на Горюне всю ночь.
Закат был так хорош, что только из-за одного этого заката стоило примчаться из Москвы за десять тысяч километров. Но рассвет казался еще прекраснее. Была минута, когда над темной еще рекой стояла розовая курчавая гора, освещенная невидимым солнцем. Над ней, небрежно зацепившись за вершины деревьев, повисло толстенькое облако, как приготовленный к полету воздушный шар. Была минута, когда река вдруг приобрела цвет и гладкость синеватой бритвенной стали, и далеко за кормой катера протянулись и застыли три одинаковые круглые волны. И наступила минута, когда мир стал идеально прозрачен и целиком, вместе с голубым небом, облаками, прибрежными ивами и лодочкой нанайцев, выехавших на рыбную ловлю, отразился в восхищенной воде. Из пены, оставляемой винтом катера, выпрыгивали довольно большие золотистые рыбы и. пролетев метр, шлепались в воду. На Дальнем Востоке все удивительно и громадно. Река Горюн, едва ли известная даже учителям географии, при впадении в Амур достигает ширины Днепра.
“Да ладно Юп. Люди ждут когда мы их пропустим,” сказал Пит.
Катер подплыл к Нижней Халбе и уткнулся носом в низкий песчаный берег.
Они подошли к прилавку, где девушка — подросток в фиолетовой рубашке и юбке цвета хаки улыбнулась им. Она была одета в белую кепку, у которой не было козырька. В место него был клюв. Согласно фиолетовом буквам, на ее кепке, ее звали Кэрли. Кэрли поприветствовала их официальным приветствием Большого Барни.
Деревушка уже проснулась. Увязая в песке, мы пошли вдоль деревянных домиков, амбаров на сваях, сетей, растянутых на шестах. За заборами потягивались и сладко зевали белые и черные пушистые собаки. В отличие от наших европейских шариков и тузиков, которые при виде чужих людей ни за что не упустили бы случая задрать хвосты и залиться нахальным, суетливым лаем, эти собаки (зимой их запрягают в нарты) вели себя прилично и достойно, как лошади.
“Привет приятель. Привет друг. Приятно снова повидаться с тобой тут,” сказала она. “Чего закажешь? У нас есть все от куриных зубов до супа из них. Чего бы тебе хотелось? Чего пожелаешь?”
На крыльце кооператива стояла босая нанайская девушка в рубахе, сделанной из оленьей кожи и расшитой красными и синими нитками. В ушах у нее болтались серьги. Руки были в кольцах и браслетах. Раскосые глаза смотрели загадочно и равнодушно. Во рту красавицы дымилась длинная трубка. Немного далее стоял старик, тоже с трубкой и тоже с серьгами в ушах. Он держал на руках грудного младенца. Нам сообщили, что старику семьдесят три года, что грудной младенец не правнук его и не внук, а сын, и что в редких стойбищах, разбросанных по Горюну за четыреста километров до самого озера Эворон, есть множество сынов, дочерей и внуков бодрого старика.
“Мне пожалуйста куриное убийство,” сказал рассеянно Пит.
Наконец мы подошли к фельдшерскому пункту. Во время путешествия я много слышал о фельдшере Мартыненко, популярнейшем человеке в этих далеких, почти оторванных от мира местах. А популярность в тайге дается нелегко.
Переступив высокий порог, мы сразу же попали в маленькую приемную с деревянным диванчиком и столом, на котором лежали журналы. В эту минуту посетителей в приемной не было. Из соседней комнаты доносились негромкие голоса. Там, очевидно, шел осмотр пациентов. Вскоре дверь отворилась, и появился фельдшер, краснолицый человек с остриженными под машинку седыми волосами. Он был в белом халате с засученными выше локтей рукавами. Руки его были слегка растопырены, как у хирурга, а на концах пальцев от частого свирепого мытья мылом и щеткой образовались вдавлинки. Из бокового карманчика халата торчали роговые оглобли очков.
“Простите?” сказала девушка.
Старый фельдшер принадлежал к типу людей, знакомство с которыми завязывается мгновенно и доставляет истинное наслаждение. Убедившись, что больных в приемной нет, фельдшер повел нас в свой домик, скорее — избушку, где в чисто побеленной комнате обитал он с супругой — медицинской сестрой фельдшерского пункта, и мы принялись беседовать. Мартыненко с жадностью расспрашивал нас о Москве, о последних новостях, с увлечением и удовольствием рассказывал о своей работе среди нанайцев.
Мы узнали, что живет он с нанайцами уже давным-давно, что в одной только Нижней Халбе он провел десять лет. Узнали мы, что был он когда-то ротным фельдшером, участвовал в двух войнах — японской и германской, теперь проходит заочный медицинский факультет, выписывает специальные журналы и очень уважает медицину. Это последнее обстоятельство особенно не вязалось с давним представлением о ротном фельдшере — грубияне и ненавистнике молодых врачей. Да и внешностью своей Матвей Алексеевич напоминал скорее профессора.
“Ох — извините,” сказал Пит. “Куриное филе.”
Заговорили о том, как трудно бороться в нанайских стойбищах с религиозными предрассудками и влиянием знахарей-шаманов.
— Сейчас-то что, — сказал Матвей Алексеевич, — сейчас медицина здесь в почете, а еще совсем недавно тяжело приходилось, даже было трудно.
— Мешали шаманы?
Затем Юп тоже заказал обед из курицы, и в двоим они прошли к столику стоявшему напротив окна. Но когда они уселись, Пит не притронулся к еде.
— Ага. Сперва, как я сюда приехал, ко мне на прием никто не являлся. Приходилось самому разыскивать больных. Узнаю, что в какой-нибудь хате больной, ну и иду, конечно. Значит, захожу. Здравствуйте — здравствуйте. Нанайцы — они люди прекрасные, честные, гостеприимные, добрые. Не выгоняли, конечно, а все-таки относились с недоверием. Угощают чаем, у них это первое дело, а к больному не подпускают. Больной, знаете, лежит под своими шкурами, а над ним шаман выделывает свои штуки, прыгает, бьет в бубен. Трудно приходилось. Сначала нужно было приучить нанайцев к моей собственной персоне. Как только я заметил, что они привыкают, я помаленьку стал давать советы. Помогало.
— Вы, Матвей Алексеевич, расскажите про случай с Ольгой Самар, — попросил мой спутник. — Ведь этот случай сразу положил конец шаманской власти.
“Ты знаешь,” сказал Пит, “мы много чего узнали. Я имею в виду, а что, если эта еда — та ножка, которую ты хочешь съесть — отравлена?”