Прошли декабрьские метели,Светло и весело в лесу.Вчера смотрел в окно на елиИ увидал в лесу лису.Она трусила вдоль опушки,Был вид ее как в книжке прост:Стояли ушки на макушкеИ сзади стлался пышный хвост.Блеснули маленькие глазки, —Я хорошо заметил их, —Лиса мелькнула точно в сказкеИ скрылась в тот же самый миг.Я выбежал полураздетымВо двор. Бегу туда-сюда.Лисицы нет. Поймаешь? Где там!…Так и с любовью иногда.
— А вот тут ты ошибаешься, — оборвал Эд Пу по-настоящему громко. Он весь прямо кипел. — Не думайте, что я ничего не слышал. И не думайте, что я забуду, как вы отзывались о моем ребеночке. Это вам с рук не сойдет. Мы с ним далеко пойдем. Я уже олдермен, а на той неделе откроется вакансия в сенате штата — если только один старый плешак не крепче, чем кажется. Я предупреждаю тебя, юный Хогбен, ты и вся твоя семья будете отвечать за оскорбления! Нас, Пу, трудно понять. Души наши слишком глубоки, я полагаю. Но у нас есть своя честь. Я в лепешку разобьюсь, но не позволю исчезнуть фамильной линии. Вы слышите, Лемуэль?
1944
Дядюшка Лем лишь плотно закрыл глаза и быстро закачал головой.
«Каждый день, вырываясь из леса…»
— Нет, — выдавил он, — я не соглашусь. Никогда, никогда, никогда…
— Лемуэль, — дурным тоном произнес Эд Пу. — Лемуэль, вы хотите, чтобы я спустил на вас Младшего?
Каждый день, вырываясь из леса,Как любовник в назначенный час,Поезд с белой табличкой «Одесса»Пробегает шумя мимо нас.Пыль за ним поднимается душно,Рельсы стонут, от счастья звеня,И глядят ему вслед равнодушноВсе прохожие, кроме меня.
— О, это бесполезно, — заверил я. — Хогбена нельзя околдовать.
1944
— Ну… — замялся он, не зная, что придумать, — хм-м… вы мягкосердечные, да? Пообещали своему дедуленьке, что никого не убьете? Лемуэль, откройте глаза и посмотрите на улицу. Видите эту симпатичную старушку с палочкой? Что вы скажете, если благодаря Младшему она сейчас откинет копыта?!
Белые козы
Дядюшка Лем еще крепче сжал глаза.
— Или вон та фигуристая дамочка с младенцам на руках. Взгляните-ка, Лемуэль. Ах, какой прелестный ребенок! Младший, приготовься. Нашли для начала на них бубонную чуму. А потом…
— Дядюшка Лем, — неуверенно промолвил я, — не знаю, что скажет Деда. Может быть…
Дядюшка Лем внезапно выпучил глаза и безумным взглядом уставился на меня.
Мне снилось, что белые козыКо мне на участок пришли.Они обглодали березы,Все съели и тихо ушли.Проснулся – и тихие слезы,И тихие слезы текли.В окно посмотрел – удивился:Как за ночь наш лес поседел,Пока я так глупо трудился,Пока над стихами корпел.Идут из-за леса морозы.Готовы ли к холоду мы?Идут, приближаются козы,Голодные козы зимы.Ох, чую, придут и обгложутВсе то, что я вырастил тут,И спать под сугробом уложат,И молча на север уйдут.Я вру! Я не спал! Я трудился!Всю ночь над стихами сидел.А лист в это время валился,А лес в это время седел.
1944
— Что же делать, если у меня сердце из чистого золота?! — воскликнул он. — Я такой хороший, и все этим пользуются. Так вот — мне наплевать. Мне на все наплевать!
«Сначала сушь и дичь запущенного парка…»
Тут он весь вытянулся, окостенел и шлепнулся лицом на асфальт, твердый, как кочерга.
Глава3. НА ПРИЦЕЛЕ
Как я ни волновался, нельзя было не улыбнуться. Я-то понял, что дядюшка Лем просто заснул: он всегда так поступает, стоит лишь запахнуть жареным. Па, кажись, называет это кота-ле-пснией, но коты и псы спят не так крепко.
Сначала сушь и дичь запущенного парка,Потом дорога вниз и каменная арка.Совсем Италия! Кривой маслины ствол,Повисший в пустоте сияющей и яркой.И море – ровное, как стол.Я знал, я чувствовал, что поздно или раноВернусь, как блудный сын, и сяду у платанаНа каменной скамье, – непризнанный поэт, —Вдыхая аромат цветущего бурьяна,До слез знакомый с детских лет.Ну вот и жизнь прошла. Невесело, конечно!Но в вечность я смотрю спокойно и беспечно.Замкнулся синий круг. Все повторилось вновь:Все это было встарь, все это будет вечно.Мое бессмертие – любовь.
Когда дядюшка Лем грохнулся на асфальт, Младший испустил вопль радости и, подбежав к нему, ударил ногой по голове, Просто не мог спокойно смотреть на лежащего и беспомощного.
1944
Ну я уже говорил: мы, Хогбены, крепки головой. Младший взвизгнул и затанцевал на одной ноге, обхватив другую руками.
«Когда я буду умирать…»
— И заколдую же я тебя! — завопил он дядюшке Лему — Ну я тебе — я тебе!..
Он набрал воздуха, побагровел и…
Па потом пытался мне объяснить, что произошло, и понес какую-то ахинею о дезоксирибонуклеиновой кислоте, каппа-волнах и микровольтах. Надо знать Па. Ему же лень рассказать все на обычном языке, знай крадет эти дурацкие слова из чужих мозгов.
Когда я буду умирать,О жизни сожалеть не буду.Я просто лягу на кроватьИ всем прощу и все забуду.
А на самом деле случилось вот что. Вся ярость этого гаденыша, припасенная для толпы, жахнула дядюшку Лема прямо, так сказать, в темечко. Он позеленел буквально на наших глазах.
1944
Дон-Жуан
Одновременно наступила гробовая тишина. Я удивленно огляделся и понял, что произошло.
Стенания и рыдания прекратились. Люди прикладывались к своим бутылочкам, облегченно потирали лбы и слабо улыбались. Все колдовство Младшего ушло на дядюшку Лема, и, натурально, головная боль исчезла.
— Что здесь случилось? — раздался знакомый голос. — Этот человек потерял сознание? Почему вы не оказываете ему помощь? Эй, позвольте, я доктор…
Пока в душе еще не высохРодник, питающий любовь,Он продолжает длинный списокИ любит, любит вновь и вновь.Их очень много. Их – избыток.Их больше, чем душевных сил —Прелестных и полузабытых,Кого он думал, что любил.Они его почти не помнят,И он почти не помнит их,Но, боже! – сколько темных комнатИ поцелуев неживых.Какая мука дни и годыНосить постыдный жар в кровиИ быть невольником свободы,Не став невольником любви.
Это был тот самый худенький добряк. Он тоже посасывал из бутылки, пробиваясь к нам сквозь толпу, но блокнот уже спрятал. Заметив Эда Пу, он вспыхнул.
1944
— Это вы, олдермен Пу? Как получается, что вы вечно оказываетесь замешанным в странных делах? И что вы сделали с этим человеком! По-моему, на сей раз вы зашли слишком далеко.
Соловьи
— Ничего я ему не делал, — прогнусавил Эд Пу. — Пальцем его не тронул. Последите за своим языком, доктор Браун, а не то пожалеете. Я не последний человек в здешних краях.
— Вы только посмотрите! — вскричал доктор Браун, вглядываясь в дядюшку Лема. — Он умирает! Эй, кто-нибудь, вызовите скорую помощь, быстро!
Дядюшка Лем снова менялся в цвете. Я знал, что происходит, и даже посмеялся немного про себя. В каждом из нас постоянно копошатся целые орды микробов, вирусов и прочих разных крохотулечек. Заклятье Младшего страшно раззадорило всю эту ораву, и пришлось взяться за работу другой компании, которую Па обзывает антителами. Они вовсе не такие хилые, как кажутся, просто очень бледные от рождения.
Когда в ваших внутренностях заваривается какая-нибудь каша, эти друзья сломя голову летят туда, на поле боя. И такие там драки разгораются — вам и привидеться не может!
Наши, хогбеновские, крошки кого хошь одолеют. Они так яро бросились на врага, что дядюшка Лем прошел все цвета, от зеленого до бордового, а большие желтые и синие пятна показывали на очаги сражений. Дядюшке Лему хоть бы хны, но вид у него был — нездоровый, будь спок!
Худенький доктор присел и пощупал пульс.
В половине шестого утраРазбудили меня соловьи:– Полно спать! Подымайся! Пора!Ты забыл, что рожден для любви.Ты забыл, что над зыбкой твоейМир казался прекрасным, как рай,А тебе говорили «Убей!Не люби! Ненавидь! Презирай!»И покуда я спал, не дыша,Без желаний, без чувств и без слов,Как слепая блуждала душаПо обугленным улицам снов,Как слепая металась она,Оступаясь на каждом шагу.«Я была для любви рождена,Не хочу убивать, не могу!»В половине шестого утраРазбудили меня соловьи:– Полно спать! Подымайся! Пора!Ты забыл, что рожден для любви.Я проснулся и тихо лежал,На ладони щеку положив.И как долго, как страшно я спал,И как странно, что я еще жив.И как странно, что я не сражен,Что над миром царят соловьи,И что я не для смерти рожден,А для счастья, добра и любви.Я лежал в забытьи, в полусне,А по соснам текли янтари,И тянулись из леса ко мнеРозоватые пальцы зари.
— Итак, вы своего добились, — произнес он, подняв глаза на Эда Пу — Не знаю, как вас угораздило, но у бедняги, похоже, бубонная чума. Теперь вы с вашей обезьяной так не отделаетесь.
1945
Эд Пу только рассмеялся. Но я видел, как он бесится.
Могила Тамерлана
— Не беспокойтесь обо мне, доктор Браун, — процедил он. — Когда я стану губернатором — а мои планы всегда сбываются, — ваша любимая больница, которой вы так гордитесь, не получит ни гроша из федеральных денег! Хорошенькое дельце! Нечего валяться без толку, вставай и иди! Вот что я вам скажу. Мы, Пу, никогда не болеем. Я найду лучшее применение деньгам в своем штате!
— Где же скорая помощь? — как будто ничего не слыша, поинтересовался доктор.
Бессмертью гения не верь.Есть только бронзовая дверь,Во тьму открытая немного,И два гвардейца у порога.
— Если вы имеете в виду большую длинную машину, производящую много шума, — ответил я, — то она в трех милях отсюда, но быстро приближается. Однако дядюшке Лему не нужна никакая помощь. Это у него просто приступ. Чепуха.
1952
Ранний снег
— Боже всемогущий! — воскликнул док, глядя вниз на дядюшку Лема. — Вы хотите сказать, что с ним такое случалось раньше, и он выжил?! — Тогда он посмотрел вверх на меня и неожиданно улыбнулся. — А, понимаю, боитесь больницы? Не волнуйтесь, мы не сделаем ему ничего плохого.
Я малость соврал, потому что больница — не место для Хогбена. Надо что-то предпринимать.
В снегу блестящем даль бела —Нарядная, блестящая, —Но эта красота былаСовсем не настоящая.Ты только раз моей была,Не лга́ла, не лукавила,И, словно ранний снег, прошла,Один туман оставила.
“Дядя Лем! — заорал я, только про себя, а не вслух. — Дядя Лем, быстро проснись! Деда спустит с тебя шкуру и приколотит к двери амбара, если ты позволишь увезти себя в больницу! Или ты хочешь, чтобы у тебя нашли второе сердце?! Или то, как скрепляются у тебя кости? Дядя Лем! Вставай!!”
1954
Напрасно… он и ухом не повел.
Вот тогда я по-настоящему начал пугаться. Дядюшка Лем впутал меня в историю. Понятия не имею, как тут быть. Я в конце концов еще совсем молодой. Стыдно сказать, но раньше Великого пожара в Лондоне ничего не помню.
Примечания
— Мистер Пу, — заявил я, — вы должны отозвать Младшего. Нельзя допустить, чтобы дядюшку Лема упекли в больницу.
1
— Давай, Младший, вливай дальше, — сказал Эд Пу, гнусно ухмыляясь. — Мне надо потолковать с юным Хогбеном.
Первое напечатанное стихотворение В. Катаева.
Желтые и синие пятна на дядюшке Леме позеленели по краем. Доктор аж рот раскрыл, а Эд Пу ухватил меня за руку и отвел в сторону.
2
— По-моему, ты понял, чего мне надо, Хогбен. Я хочу, чтобы Пу были всегда. Я хочу быть уверен, что мой род не вымрет. У меня у самого была масса хлопот с женитьбой, и сынуле моему будет не легче. У женщин в наши дни совсем нет вкуса. Сделай так, чтобы наш род имел продолжение, и я заставлю Младшего снять заклятье с Лемуэля.
Электрон – сплав серебра и золота.
3
— Но если не вымрет ваша семья, — возразил я, — тогда вымрут все остальные, как только наберется достаточно Пу.
От «рапа» – густой рассол. – Прим. публикатора.
— Ну и что? — усмехнулся Эд Пу. — И мы не лыком шиты. — Он поиграл бицепсом — Не беда, если такие славные люди заселят землю. И ты нам в этом поможешь, юный Хогбен!
4
— О, нет, — забормотал я. — Нет! Даже если бы я знал как…
Уголь из шахт графства Кардиф (Англия). – Прим. публикатора.
Из-за угла раздался страшный вой, и толпа расступилась, давая дорогу машине. Из нее выскочила пара типов в белых халатах с какой-то койкой на палках. Доктор Браун с облегчением поднялся.
— Я уж думал, вы никогда не приедете, — сказал он. — Этого человека необходимо поместить в карантин. Одному богу известно, что мы обнаружим, начав его обследовать. Дайте-ка мне стетоскоп. У него что-то не то с сердцем…
Скажу вам прямо, у меня душа в пятки ушла. Мы пропали — все мы, Хогбены. Как только эти доктора и ученые про нас пронюхают — не будет нам ни житья, ни покоя до скончания века нашего!