Корнеплодов. Главное: не пил, не курил, жене по изменял — и вот… (Уходит.)

Наджент открыл шкафчик и выбрал опасную бритву. Проверил ее лезвие на подушечке пальца. Моментально выступили ярко-красные бусинки крови.

Сироткин-Амурский уходит за ним. Дверь затворяется.

— То, что надо, — пробормотал он.

Надя (одна у двери). Ну, слава богу. Гора с плеч. Сейчас все это кончится, и мы уйдем отсюда домой. Хоть бы скорее. Но почему я так волнуюсь? Неужели он в последнюю минуту раздумает? Это будет ужасно!.. «Ни к вам, ни к вашей семье я не имею решительно никакого отношения…» Решительно! Нет, все это так чудовищно, что я не знаю, не знаю… Нет, я сделаю что-нибудь ужасное, что-нибудь такое…

Он быстро прошел в ванную комнату и встал перед зеркалом. С отвращением глядя на свое отражение, он подставил лезвие бритвы под левое ухо.

Директор (входит). Никому не дозвониться. Никто ничего не знает. Там выгоняют, здесь поздравляют. Буду действовать на свой риск и страх. В конце концов — не такой уж классик. Не хочет — не надо. Юбилянский! То есть тьфу — Могилянский!

Два раза тихонько надавил, а потом глубоко вонзил лезвие и решительно полоснул слева направо.

Могилянский (входя). Здесь.

Директор. Объявите публике, что юбиляр срочно уехал для изучения жизни в отстающие районы Центральной черноземной области.

Мэнли Уэйд Веллман

Могилянский. Так он же здесь, его могут увидеть.

«И косматые будут скакать там…»[67]

Директор. Не важно. Его все равно почти никто не знает. Тоже писатель. Безбилетный пассажир. Уберите его портрет, давайте звонки, и пусть играет оркестр.

Могилянский убирает портрет, оркестр ремесленников играет вальс.

Мэнли Уэйд Веллман (Manly Wade Wellman) написал более семидесяти пяти книг и двухсот рассказов, многие из которых были опубликованы в популярных журналах 1930 — 1940-х годов. Он дважды получал Всемирную премию фэнтези (World Fantasy Award), а лучшие рассказы писателя представлены в сборниках «Кому страшен дьявол?» (Who Fears the Devil?), «Худшее еще впереди» (Worse Things Waiting), «Одинокие бдения» (Lonely Vigils) и «В низине» (The Valley So Low).

Могилянский. С таким юбилеем можно нажить себе порок сердца. Гораздо спокойнее хоронить! Смотрите — вдова. То есть, я хотел сказать, жена. Идет жена юбиляра. Мать юбиляра, дочь юбиляра.

Классическая новелла об оборотнях, которая следует ниже, была первоначально опубликована в журнале «Мистические рассказы» (Weird Tales) за 1938 год под псевдонимом Ганс Т. Филд. На одной из иллюстраций Виргила Финлея в этом издании Веллман изображен бьющим кулаком по оборотню (так его себе представлял Финлей). Автор счел, что это совсем на него не похоже, но с художником они никогда не встречались. Финлей подарил рисунок Веллману, который несколько лет спустя передал его Карлу Эдварду Вагнеру.

Входят Корнеплодова, бабушка и Вера.

В рассказе «И косматые будут скакать там…» вновь повествуется о подвигах исследователя оккультного, судьи Кейта Хилари Персиванта, приключения которого ранее появлялись в антологии «Вампиры»…

Еще раз здравствуйте, Софья Ивановна. Ну как вам нравятся пальмы?

Корнеплодова. Он тут? (Видит Надю.) А, Надька! Нашла. Где отец? Говори!

Предисловие

Надя. В приемочной комиссии.

«Сэр, к чему излишние слова?» — написал однажды сэр Филип Сидни,[68] бросая вызов противнику. Настоящее повествование будет воспринято как вызов огромной армией скептиков, к числу которых и я когда-то принадлежал. Поэтому я пишу открыто и кратко. Если мой рассказ в некоторых местах покажется неровным, то это потому, что рука, которая пишет его, все еще дрожит от недавно пережитого мною волнения.

Корнеплодова. Кто велел?

Надя. Пойми, мамочка… Хоть раз в жизни…

Если перенести метафору с дуэли на военные действия, то это первое орудие из тех, что должны выстрелить. В это же время под присягой готовятся заявления всех тех, кто пережил странное и в некоторой степени невероятное приключение, о котором я расскажу. После этого все выдающиеся специалисты по медиумам в стране, да и некоторые в Европе, примутся за свои исследования. Хотел бы я, чтобы мои друзья и братья маги, Гудини и Терстон,[69] дожили до этого дня, чтобы помочь им.

Корнеплодова. Я спрашиваю: кто велел? Замолчи. Все ясно. Каяться пошел? Я знаю, что ты его уговорила, отвратительная девчонка. Рано ему еще каяться! Когда надо будет, я ему сама скажу. А ну, где этот самый консилиум? Здесь, что ли?

Должен сразу же извиниться за то, что в моем рассказе будет много личного. Кому-то это может показаться погрешностью против хорошего вкуса. Мое скромное оправдание заключается в том, что я был не только наблюдателем, но и участником во всей этой драме, пусть и неискушенным.

Надя. Мамочка, что ты хочешь сделать?

Если же мне скажут, что я повествую о том, чего, но мнению многих, быть не может, то позвольте мне заранее улыбнуться. И сейчас, и раньше происходили вещи, которые не подчиняются законам пробирки и формулы. Могу лишь еще раз сказать, что я пишу правду и мой рассказ подтверждают мои товарищи по приключению.

Корнеплодова. Не задавай идиотских вопросов. (Распахивает дверь.) Евтихий, иди сюда! (Наде.) А с тобой я еще поговорю. (Корнеплодову.) Евтихий, кому я говорю! Сию минуту иди сюда.

Тэлбот Уиллс 15 ноября 1937 г.

Мартышкин (видный в открытую дверь, продолжает свое выступление)…могу продемонстрировать еще один шедевр: «Митрич потянул Васку за упругие груди и хлобыстнул по уху тальянкой». Хаханьки! Одним словом, дырка от бублика!

Корнеплодова. Вы! Прекратите это издевательство над известным писателем и общественным деятелем. Иначе я буду звонить в Совет Министров. Ишь как расходились. Добролюбовы! Евтихий, почему ты здесь, а не на своем юбилее? Это тебе не компания. Твое место в президиуме на трибуне.

I

Корнеплодов. Юбилея не будет.

«Почему бремя доказательства должно ложиться на спиритов?»

Корнеплодова. Кто выдумал эту дичь?

— Вы не верите в психические явления, — повторил доктор Отто Зоберг, — просто потому, что вы в них не верите.

Корнеплодов. Я решил…

Он произнес это с деланой любезностью, сидя в самом удобном кресле моего гостиничного номера. Хотел бы я, в свои тридцать четыре года, обладать его здоровьем и шармом — он, будучи на двадцать лет меня старше, при своей поджарой худобе казался таким крепким, таким ухоженным, включая твидовый костюм, бороду, сходящиеся брови, так четко произносил слова, несмотря на акцент, что невольно вызывал восхищение. Доктор Зоберг — и это совершенно очевидно — в свою очередь испытывал симпатию по отношению ко мне и даже восхищался мною, и я еще раз пожалел, что не ответил ему комплиментом на комплимент.

Корнеплодова. Никому не интересно, что ты решил. Вот еще новости. (Кричит в дверь.) Вопрос о Евтихии Федоровиче снимается!

— Я знаю, что вы выступаете на сцене как маг… — начал он снова.

Сироткин-Амурский. Однако позвольте…

— Выступал когда-то, — поправил я его несколько мрачно.

Корнеплодова. Не позволю. Не нуждаемся.

Сироткин-Амурский. Почему же?

В начале карьеры я заработал немало денег и обратил на себя внимание публики, но, после того как миновало ощущение новизны, мое отношение к шоу-бизнесу изменилось. Мистик Талбото — впечатляющее сценическое имя, но безвкусное. Лучше быть Тэлботом Уиллсом, лектором и специалистом в области выявления медиумов-мошенников.

Корнеплодова. Потому, что членский билет — вот! (Вынимает из сумки и показывает билет.) Вам это ясно? Вопрос исчерпан.

В течение шести лет доктор Отто Зоберг, мастер спиритизма и лучший специалист-медиум, был моим соперником и товарищем. Впервые мы встретились во время дискуссии, проводившейся под покровительством Общества физических исследований в Лондоне. Я тогда был молод, полон энтузиазма, но легкомыслен, и мне почти не давали сказать слово и поделиться своими мыслями. Но доктор Зоберг одобрил мои аргументы, а также мое краткое выступление и милостиво пригласил меня на поздний ужин. На следующий день от него пришел подарок — редкие книги и журналы по интересующим нас обоих вопросам. Во время нашей следующей словесной дуэли я смог немного наверстать упущенное в прошлый раз, и он, смеясь, поздравил меня с тем, что я эффективно использовал материалы, которые он мне прислал. После этого мы стали официальными противниками в мире оккультной науки и неразлучными товарищами в жизни. И сейчас мы ездим по Соединенным Штатам, дискутируем, устраиваем выставки, посещаем медиумов. Вечерняя программа, прежде чем среди вашингтонской публики не стали появляться высокие чиновники, завершалась по взаимной договоренности ничьей, а после этого мы вступали в миролюбивую перебранку.

Сироткин-Амурский. Это не существенно.

Корнеплодова. Может быть, для вас не существенно, а для нас даже очень существенно. А теперь можете идти и продолжать заседание.

— Доктор, прошу вас, — умоляюще проговорил я, предлагая ему сигарету, — оставьте свои обвинения в упрямстве, когда мы будем выступать на сцене.

Сироткин-Амурский. И продолжим!

Корнеплодов. Мой членский билет? Где ты его откопала?

Он отстранил мою руку с пачкой сигарет и взял в рот жуткого вида черную сигару с обрезанными концами.

Корнеплодова. Совершенно случайно обнаружила в «Диалектике природы» Фридриха Энгельса, которую я тебе купила пять лет назад специально для того, чтобы ты изучал диалектический материализм, а ты вместо того, оказывается, дрых у себя на диване? Но это особ статья. А теперь ступай в артистическую, умойся, причешись и надень галстук.

— Я бы этого не сказал здесь или на публике, не будь это правдой, Тэлбот. А вот вы насмехаетесь даже над телепатией и, пожалуй, не верите во внушение. Э, да вы хуже Гудини.

Корнеплодов. Нет, нет. Я это все отменил.

— Гудини был совершенно искренен! — едва не вскипел я, ибо знал этого блестящего и доброжелательного принца чародеев, великого мастера по изобличению мошенников и восхищался им.

Корнеплодова. Пока не нашелся билет, а теперь…

— Э, ну конечно-конечно, — кивнул Зоберг, склонившись над горящей спичкой. — Я и не говорил, что это не так. И тем не менее он отрицал доказательство — доказательство, каким был сам. Гудини был великий мистик, медиум. Он и сам не ведал, какие чудеса способен творить.

Корнеплодов. Не имеет значения. Не хочу, не пойду.

Я уже слышал это и от Конан Дойля, и от Зоберга, но промолчал. Зоберг продолжал:

Корнеплодова (грозно). Что? Ну это мы еще посмотрим. Кто здесь ответственный по юбилею?

— Быть может, Гудини боялся — если что-то и могло испугать такого смелого и мудрого человека, то это исходило изнутри. И поэтому он даже не прислушивался к доводам. — Неожиданно он стал серьезным. — Но ему-то было лучше знать, да-да. Однако он оказался таким же упрямцем, как и вы.

Директор. Я.

— Не думаю, что обо мне можно такое сказать, — снова возразил я.

Корнеплодова. Так что же вы стоите и ничего не делаете? Вы видите, что юбиляр нервничает? Проводите юбиляра в артистическую и не выпускайте, пока я не дам указания.

Сигара дымилась, и я закурил сигарету, чтобы внести и свою лепту в пороховые облака.

Корнеплодов. Софья!

В холеной бороде сверкнули белоснежные зубы, Зоберг дружелюбно улыбнулся и снова кивнул, на этот раз с откровенным восторгом:

Директор. Идите, уважаемый, и не раздражайте вашу супругу. Она знает, как лучше.

— О, да на вас можно надеяться, Уиллс, если не приходится рассчитывать на Гудини.

Корнеплодова. Ступай! (Директору.) Обеспечьте ему черный кофе с сахаром и лимоном. Заприте дверь и захлопните форточку, чтобы его там не продуло. Вы, персонально, отвечаете за его здоровье. (Корнеплодову.) Ну, что же ты не идешь? Ступай!!!

Так он раньше не говорил, во всяком случае так откровенно. Я улыбнулся ему в ответ:

Корнеплодов (тяжело вздыхая). Ох, господи боже мой!

Надя. Папа, не смей этого делать!

— Я давно хотел, чтобы мне показали, как это происходит. Познакомьте меня с настоящим, неподдельным, выходящим за рамки нормального явлением, доктор. Дайте мне возможность самому во всем разобраться, и я с радостью пополню ряды поклонников спиритизма.

Корнеплодов и директор уходят.

— Э, да вы всегда так говорите! — взорвался он, ничуть, впрочем, не гневаясь. — Почему бремя доказательств должно ложиться на спиритов? Как вы можете доказать, что духи не живут, не двигаются, не действуют? Посмотрите, что говорит об этом Эддингтон.[70]

— В течение пяти лет, — напомнил я ему, — я предлагал приз в пять тысяч долларов любому медиуму, спиритические чудеса которого я не смог бы повторить, прибегнув исключительно к ловкости рук.

Корнеплодова. Замолчи. Я еще с тобой поговорю. Почему такие маленькие пальмы? А где портрет Евтихия Федоровича?

Он сделал движение своими длинными пальцами, точно хотел, чтобы я не слышал этих слов.

Могилянский. Юбиляр сами приказали снять.

— Это совершенно ничего не доказывает, Уиллс. Отдавая должное вашему мастерству, уж не думаете ли вы, что ловкость рук — единственный способ показывать чудеса? А может, наилучший?

Корнеплодова. А вы его больше слушайтесь! (Наде.) Это все ты, дрянь, наделала! Ставьте портрет сюда. Не сюда, а туда. Посредине. Вот так. Где места для семьи юбиляра? Вот эти? Это неуважение к юбиляру. Поставьте в президиуме кресла для жены и матери юбиляра.

— За последние несколько лет я разоблачил несколько знаменитых медиумов, примерно по одному в месяц, — отрезал я. — И все они оказались грубыми мошенниками.

Могилянский. Вот это настоящая хозяйка. Будет исполнено. (Ставит кресла.)

— Потому что они были нечестны? Или же нечестны все? — вопросил доктор. — Что конкретно смогло бы вас убедить, мой друг?

Корнеплодова. Антонина Прокофьевна, садитесь, не стесняйтесь. Поправьте платок.

Могилянский. Украшение президиума. Сказительница.

Я задумался на минуту, глядя на него сквозь облако дыма. Ни одного седого волоска… а у меня, хоть я и на двадцать лет моложе, уже по несколько на каждом виске. Я не уставал восхищаться его бородкой клинышком — я завидовал ей, ведь и я, маг, мог бы отрастить нечто подобное. И тут мне пришла мысль:

Корнеплодова. А ты, Вера, садись в первый ряд. У нее есть муж, научный работник, но он, к сожалению, не может присутствовать, так как захворал.

— Я бы хотел присутствовать при материализации, доктор. Эктоплазма,[71] видимая, материально ощутимая, в пустой комнате без занавесок и шкафов, все двери закрою я сам, медиум и свидетели в наручниках. — Он хотел было что-то сказать, но я поспешно договорил: — Знаю, что вы хотите сказать, что я видел несколько впечатляющих эктоплазм. Может, и так, но ни одна не контролировалась научно и непредвзято. Нет, доктор, если уж нужно меня убедить, то я должен выставить условия и сам все расставить на сцене.

Могилянский. Я понимаю, сгорел на работе.

— А если материализация явится полным успехом?

Корнеплодова. Надя, садись здесь.

Надя. Мама, я не могу участвовать в этой комедии.

— Значит, это и будет доказательством для меня — и для всего мира. Материализация — самое главное во всей этой области.

Корнеплодова. Тебя не спрашивают.

Он долго смотрел на меня, сузив свои проницательные глазки под темными, сошедшимися в одну линию бровями.

Надя. Я уйду.

— Уиллс, — произнес он наконец, — я так и думал, что вы потребуете чего-нибудь в этом роде.

Корнеплодова. Только после торжественной части. (Могилянскому.) Она готовится к экзаменам и очень измоталась.

— Вот как?

Бурьянов (входит). Что? Нашелся билет?

— Да. Потому что… Но прежде всего — а вы сможете выделить на это день-другой?

Корнеплодова. Нашелся, Мишенька, нашелся.

— Полагаю, что да, — подумав, ответил я. — До выступления в Новом Орлеане у нас есть недели две, а то и больше, — быстро соображал я. — Да, это будет восьмого декабря. А вы ведь что-то задумали, доктор?

Бурьянов. Софья Ивановна! Поздравляю! От всего сердца!

Он снова усмехнулся, шире обнажив белые зубы, потом взмахнул своими длинными руками.

Корнеплодова. Спасибо, родной!

— Вот видите, мои рукава пусты! — воскликнул он. — Никакого мошенничества. Но в пяти часах езды от того места, где мы находимся, — в пяти часах езды на быстром автомобиле, — есть небольшой городок. И в этом городке есть медиум. Нет, Уиллс, вы о ней никогда не слышали и не видели ее. Я нашел ее случайно. Я долго изучал ее с молитвами и благоговением. Поедемте со мной, Уиллс. Она покажет вам, насколько мало вы знаете и как много сможете узнать.

Бурьянов. Вы себе не можете представить, как я волновался, мамочка, что я переживал.

Корнеплодова. Очень представляю.

II

Бурьянов. Стало быть, теперь все в порядке? И участок в зеленой зоне?

«Вы вполне можете услышать там призраков»

Корнеплодова. И участок в зеленой зоне, и новая дача. Теперь не уйдет. У нас ветеринар временно выбыл из строя, так не съездишь ли, Мишенька, завтра в управление к Сироткину?

Бурьянов. С восторгом! Я этому самому Сироткину-младшему залью сала за шкуру. У меня мертвая хватка.

Я сел, намереваясь записывать, последовательно и даже сухо, все, что произошло со мной и с доктором Отто Зобергом в нашем импровизированном приключении в ходе эксперимента с медиумом. И тем не менее уже в самом начале я считаю необходимым умолчать об этом маленьком городишке, где приключение имело место. Зоберг начал с того, что отказался говорить мне, как называется этот город, теперь и мои друзья из разных комитетов по изучению медиумов просят меня молчать, пока не закончат кое-какие исследования без вмешательства желтой прессы и сующих нос не в свое дело политиков, а также просто любопытствующих.

Корнеплодова. Спасибо, Мишенька. Садись рядом с Надеждой.

Городок был расположен, как сказал мне Зоберг, в пяти часах езды от Вашингтона, если воспользоваться скоростным автомобилем. На следующее утро, рано и быстро позавтракав, мы выехали из гостиницы в семь часов в моем выносливом автомобиле-купе. Я вел машину, Зоберг показывал дорогу. В багажник мы уложили сумки с вещами, ибо ноябрьское небо начинало затягиваться темными, тяжелыми облаками и мы боялись, что гроза может задержать нас в пути.

Бурьянов. Что же ты молчишь, Надюшка, ничего не говоришь?

Надя. Мама. Я не могу больше… Я… я его сейчас ударю.

Корнеплодова. Кого? Мишеньку? За что?

Надя. Если бы ты только слышала, какие мерзости он только что, вот здесь, сию минуту, говорил про папу, про нас всех!..

Корнеплодова. Что? Небось отмежевывался?

Бурьянов. Отмежевывался, Софья Ивановна.

Корнеплодова. Ну и правильно сделал. Зачем ему голову зря под топор класть? Так умные люди не делают. Цени его, Надя. Он у тебя умный. Он далеко пойдет. Тебе повезло. Это не ветеринар.

В дороге Зоберг много говорил, как всегда интересно и оживленно. Он насмехался над моим скептицизмом и предвещал, что еще до наступления очередной полуночи я изменю свои взгляды.

Надя. Мама, я не могу… Я задыхаюсь… Я умру, умру сейчас… от стыда и от отчаяния!..

Корнеплодова. Веди себя прилично в общественном месте. Не умрешь. Еще благодарить будешь. А пока — садись, я тебе приказываю!

— Сотню лет назад реалисты вроде вас высмеивали гипноз, — посмеиваясь, говорил он. — Утверждали, что это фантастический трюк, как в одном из забавных рассказов Эдгара По, так ведь? А теперь это великая наука для исцеления людей, для того чтобы их успокаивать. Несколько лет назад мир презрительно смеялся над телепатией…

Бурьянов. Слышишь, Надюшка, что мама говорит? Ну, дай лапку!

— Погодите, — прервал я его. — Я в это и сейчас не верю.

Надя. Не смей ко мне прикасаться! Если ты только ко мне прикоснешься…

— Вчера вечером я вам так и сказал. Впрочем, вы считаете, что зерно истины в этом есть. Глупо смеяться над многочисленными экспериментами по ясновидению, которые проводились в университете Дьюка.

Бурьянов. То что будет?

— Да, они производят впечатление, — согласился я.

Надя. Пошел вон! Дурак! Ничтожество!

— Они грандиозны, но отнюдь не уникальны, — продолжал он. — Загадайте цифру от одного до десяти, — неожиданно предложил он.

Корнеплодова. Надежда!

Я посмотрел на свои руки, державшие руль, подумал было о том, чтобы ответить в шутливом тоне, но поддался-таки его настроению.

Надя. Замолчи! Я ухожу от вас навсегда. А тебе — вот! (Бьет Бурьянова по лицу.) Очень хорошо!

— Хорошо, — сказал я. — Загадал. И что это за цифра?

Корнеплодова. Однако!

— Семь, — произнес он не задумываясь и рассмеялся от души, увидев недоумение на моем лице.

Бурьянов. Обойдется! Если бьет — значит, любит!

— Послушайте, это вполне логично, что средний человек загадает именно эту цифру, — возразил я. — Вы полагаетесь на человеческую природу, но это не телепатия.

Играет музыка.

Он усмехнулся и покрутил кончик бороды своими пальцами с ухоженными ногтями.

Могилянский. Я восхищен вашим туалетом. Вы похожи на вдовствующую императрицу. Прикажете начинать?

— Очень хорошо, Уиллс, давайте еще раз. Теперь загадайте цвет.

Корнеплодова. Начинайте.

Прежде чем отвечать, я подумал с минуту.

Входит публика.

— Хорошо. И какой же?

Ольга Николаевна (вбегает с цветами). Софья Ивановна, роднуша. Я чуть не опоздала. Что? Нашелся билет?

Он тоже поколебался, поглядывая на меня искоса.

Корнеплодова. Нашелся, лапушка, нашелся.

— Думаю, голубой, — сказал он наконец.

Ольга Николаевна. Ну, теперь все ваши враги подавятся.

— Выйдите из класса, — пробормотал я. — Я ждал, что вы назовете красный, — это же самое очевидное.

Корнеплодова. Уже подавились.

— А я не гадал, — заверил он меня. — У меня перед глазами мелькнул голубой цвет. Ну ладно, давайте попробуем еще раз.

Ольга Николаевна (подает цветы). Это вам. Лично вам, как подруге и вдохновительнице нашего дорогого, всеми любимого писателя.

Какое-то время мы продолжали эксперимент. Зоберг не всегда был прав, но в каждом случае был на удивление близок к отгадке. Самых любопытных результатов он достиг с именами разных людей. Некоторые его догадки были почти мистическими. Так, когда я загадал актера Бориса Карлоффа, он сказал, что я имел в виду актера Белу Лугоши.[72] Когда я думал о Гилберте К. Честертоне, он назвал близкого друга Честертона Хилери Беллока,[73] а задуманного мною Джорджа Бернарда Шоу он принял за Санта-Клауса.[74] Когда я повторил свое обвинение в психологическом трюкачестве и попросил его обучить меня его методу, он не на шутку рассердился и более получаса не разговаривал. Потом заговорил о месте нашего назначения.

Корнеплодова. Спасибо, солнышко! Садитесь на место ветеринара. Здесь вам будет хорошо, близко. На Евтихия Федоровича надо смотреть вблизи. (В публику.) Граждане, тише. Что же ты не идешь?

Вводят и усаживают Корнеплодова.

— Просто удивительное местечко, — произнес он. — Старое… один из самых старых городов внутренней части Америки. Погодите, вы еще не видели, какие там дома, мой друг. Вы вполне можете услышать там призраков, и это среди бела дня. А их Роща Дьявола, ее тоже стоит увидеть.

Мартышкин (откуда не возьмись появляясь на трибуне). Товарищи, сегодня наша общественность празднует славный юбилей дорогого и всеми нами любимого писателя Евтихия Корнеплодова.

— Какая роща?

Аплодисменты.

Он покачал головой, словно пришел в отчаяние.

Мне выпала высокая честь сказать несколько слов о жизни и творчестве юбиляра. Но, собственно, что говорить? Имя Евтихия Корнеплодова говорит само за себя. Искусство и Корнеплодов едины и неразделимы. Искусство не может существовать без Корнеплодова, так же как и Корнеплодов не может существовать без искусства. Хо-хо. Позволю сказать, что Евтихий Корнеплодов — это не просто личность, а, так сказать, явление. Громадное общественное явление.

— И вы еще настаиваете на том, будто являетесь авторитетом в оккультизме! — фыркнул он. — Потом скажете, что никогда не слышали о друидах. Роща Дьявола, мой скучный юный друг, когда-то имелась в каждой английской или шотландской деревне. Добрые люди отводили поле для Сатаны, чтобы он не забирал их собственные земли.

Аплодисменты, возгласы.

— И в этом городе есть такое место?

— Jawohl,[75] Роща, состоящая из самых толстых деревьев, которые когда-либо видели в этой сверхцивилизованной стране, да еще и огороженная. Не скажу, чтобы они верили в Сатану и прочее, но это муниципальная собственность, и она защищена специальным законом от нарушителей.

Я не хочу утомлять ни вас, товарищи, ни самого нашего дорогого юбиляра перечислением всего того, что он сделал для родного искусства. Мы все это хорошо знаем. Поэтому позвольте мне закончить мое краткое выступление маленьким веселым сравнением. Что такое, товарищи, юбилей? Юбилей — это переучет товаров. (Корнеплодовой.) Не беспокойтесь, Софья Ивановна. (Продолжает.) Сегодня наш дорогой Евтихий Федорович, так сказать, переучитывает свои товары, свои замечательные художественные ценности за четверть века своего славного, бескорыстного служения музам. И мы видим, что ценностей этих хватит еще, по крайней мере, на сто лет, если не больше.

— Я бы хотел побывать в этой Роще, — сказал я.

Аплодисменты.

— Прошу вас! — воскликнул он, протестующе всплеснув руками. — Только давайте устроим все так, чтобы не быть там нежеланными гостями.

Корнеплодова. Вот это правильно.

Мартышкин. Желаю же вам от всех нас, здесь присутствующих, дорогой Евтихий Федорович, еще сто лет жизни, сто лет плодотворного творчества и сто лет счастья. Позвольте вас обнять и поцеловать от имени русского общества.

Мы прибыли вскоре после полудня. Этот маленький городок расположился в круглой впадине среди высоких лесистых холмов, и мили две-три дорога была не очень хороша. Послушав рассказы Зоберга, я ожидал увидеть нечто необычайное, запретное или устрашающее, но был разочарован. Дома были крепкие и скромные, некоторые — победнее. Казалось, они сгрудились беспорядочно, точно стадо скота, напуганное волками, и лишь кое-где одиноко стояли отдельные строения, точно ищущие приключений молодые быки. Улицы были узкие, кривые и немощеные, и впервые в наше время я увидел, как двухместные коляски и фургоны превосходят числом автомобили. На центральной площади с двухэтажным зданием мэрии красного кирпича и уродливым железным военным мемориалом еще сохранились коновязи, заржавевшие от времени и гладкие оттого, что ими по-прежнему пользовались. Признаков современной цивилизации было немного. Например, аптека представляла собой ветхое дощатое строение; на окнах было написано «Аптека», и там продавались только аспирин, содовая и табак, тогда как единственная гостиница была низенькой, скособоченной постройкой, с вывеской «Отель Лютера». Я слышал, что население городка составляло триста пятьдесят человек, но склонен думать, что здесь не проживало и трехсот человек.

Аплодисменты, оживление, целуются.

А теперь слово имеет сам юбиляр — Евтихий Корнеплодов!

Мы остановились возле «Отеля Лютера». Группа небрежно одетых мужчин уставилась на нас с несколько враждебным любопытством, что частенько отличает обитателей американских поселений при приближении чужаков. На мужчинах были обыкновенные вельветовые и замшевые куртки — с каждой минутой становилось все прохладнее — и сапоги или высокие шнурованные ботинки, в которые были заправлены штаны из грубой бумажной ткани. Все жители были, похоже, кельтского или англосаксонского типа.

Овация.

— Привет! — радостно закричал Зоберг. — Вижу вас, мой друг мистер Герд! Как ваша прелестная дочка?

Корнеплодова. Евтихий, только не волнуйся и не говори лишнего. Поправь галстук. Возьми свое выступление. Держи, только не перепутай.

Мужчина, к которому обратился Зоберг, выступил из группы, стоявшей на крыльце. Я увидел худощавого седого мужчину с бледными навыкате глазами. Одет он был чуть лучше других. На нем красовались строгий костюм из темной ткани и широкополая черная шляпа. Прежде чем ответить, он откашлялся.

Корнеплодов (разрывает бумагу, с сердцем выбрасывает). Дорогие товарищи, друзья, братцы! За что? За что вы меня мучите? К чему эти цветы, пальмы, речи — одним словом, архитектурные излишества. Поймите, что я не писатель. Уже давно не пишу. А ей-богу, дело прошлое, а писатель я был неплохой. Правда, мастерства не было. Ну, ведь это не каждому дано. Но все это в прошлом. Надоело мне это дело. Вы думаете, легко числиться писателем моего масштаба? А ну-ка попробуйте! Заседанья, совещанья, консультаций, творческие командировки, воспитание молодежи, жюри, комиссии… Все время некрологи подписываешь, адреса, приветствия… Это, братцы, даже талантливый человек не выдержит. А вы меня еще мучаете! Ох, если бы знали, как вы мне все надоели. Про вас бы роман хороший написать. И не беспокойтесь, напишут. Конечно, не я. А кто умеет.

— Привет, доктор. Сьюзен в порядке, благодарю. Что вам нужно от нас?

Корнеплодова. Евтихий! Я тебе запрещаю!

Это был явный вызов, который возмутил бы, а то и рассердил кого угодно, но только не Зоберга. Он выкарабкался из машины и тепло пожал руку человеку, которого назвал мистером Гердом. И одновременно дружески перебросился несколькими словами с другими.

Корнеплодов. Молчи. Ты меня еще плохо знаешь. Я не посмотрю, что здесь публика. Про всех напишут! А про тебя, Сонька, в первую очередь! Как ты мою жизнь заела. Сделала из меня дойную корову. Сюжет, достойный Достоевского. А ты думаешь, Бурьянов, ты не сюжет? Милый друг. Дюруа.

— А это, — повернулся он, — мой очень хороший друг, мистер Тэлбот Уиллс.

Бурьянов записывает.

Взоры всех мужчин — а в целом они были весьма недружелюбны — обратились в мою сторону. Я медленно вышел из машины и по настоянию Зоберга пожал руку Герду. Наконец мистер Герд подошел с нами к машине.

И про тебя напишут, Мартышкин, лукавая личность. Человек-амфибия.

— Я вам как-то обещал, — мрачно сказал он Зобергу, — что позволю вам и Сьюзен как можно глубже копнуть это дело со спиритами, как вы и хотели. Не раз с тех пор я жалел, что сказал это, но слово свое я не нарушу. Идемте со мной. Сьюзен готовит обед. Хватит на всех.

Вера. Папа, ты ведешь себя неприлично.

Он сел с нами в машину и, пока мы ехали от площади к его дому, тихо беседовал с Зобергом и со мной.

Корнеплодов. Молчи, дура. Ей дал бог такого мужа, такую умницу! Боже мой, как глубоко прав был ветеринар!

Корнеплодова. Ты сошел с ума! Не слушайте его. Это эксцесс!

— Да, — сказал он, отвечая на один из моих вопросов, — дома старые, как видите. Некоторые из них стоят со времени войны за независимость с Англией, а законы нашего города существуют еще дольше. Вы не первый, кто этому удивляется, мистер Уилле. Десять лет назад сюда приезжал один миллионер, так он сказал, что хочет оставить нам завещание, только бы мы оставались здесь. Много говорил насчет местного колорита и исторической ценности. Мы ответили ему, что останемся здесь и без его денег, да и вообще ни у кого ничего брать мы не будем.

Корнеплодов. Эксцесс? Смотрите, какая образованная. Сию же минуту домой.

Дом Герда был большой, но низкий, одноэтажный. Толстые бревна были обшиты крашеными досками. Входная дверь крепилась на массивных, ручной работы петлях. Герд постучал, и невысокая стройная девушка открыла нам двери.

Корнеплодова. А жить чем будем?

На ней было шерстяное платье, такое же темное, что и костюм ее отца, с белым воротничком и манжетами. Лицо девушки под копной черных волос поначалу показалось восточным из-за высоких скул и глаз, чей миндалевидный рисунок и навел меня на такие мысли. Потом я увидел, что глаза у нее ярко-серые, точно старое, начищенное до блеска серебро, кожа розовая, твердый подбородок и широкий рот. Черты лица характерные, несомненно кельтские, и я в который раз в жизни подумал о том, нет ли какой-то кровной связи между шотландцами и монголами? Ее рука, державшая медную ручку двери, была тонкой и казалась белой, словно какой-нибудь вечерний цветок.

Корнеплодов. А чем другие люди живут? Пашут. Сеют. Жнут. Пекут. Шьют. Пилят. Рубят. Бреют. Мало тебе? Марш домой работать. Ах, ты не хочешь? Ну, так я тебе сейчас покажу, кто из нас главный. Пришибу! Мама, извините. Товарищи, не волнуйтесь. Юбилей отменяется. Музыка, туш. Все будет в порядке.

— Сьюзен, — сказал Герд, — это доктор Зоберг. А это его друг мистер Уиллс.

Она улыбнулась Зобергу, потом скромно и с достоинством кивнула мне.

Музыка играет туш. Корнеплодов гордо удаляется в сопровождении родственников. Бодро приветствует публику.

— Моя дочь, — закончил представление Герд. — Что ж, обед, должно быть, готов.

Занавес.

Он проводил нас внутрь дома. Гостиная оказалась еще скромнее, чем в большинстве старомодных провинциальных домов, но выглядела довольно уютной. Большая часть мебели привела бы в восторг торговцев антиквариатом, а один или два предмета могли бы произвести впечатление даже на директоров музеев. На стенах столовой висели полки для тарелок, посреди комнаты стоял длинный стол из темного дерева, окруженный стульями с высокими спинками. Нам подали жареную ветчину, горячие хлебцы, кофе и консервированные фрукты домашнего изготовления. Доктор Зоберг и Герд ели с удовольствием, обсуждая местные новости, а вот Сьюзен Герд едва прикоснулась к еде. Я, глядя на нее с неослабевающим восхищением, чуть было не позабыл о том, что надо есть.



После трапезы Сьюзен собрала грязную посуду, а мы, мужчины, возвратились в гостиную. Герд заговорил без обиняков.

1957

— Вы здесь снова ради каких-то фокусов? — хмуро поинтересовался он.

Пора любви^*

Маленькая комедия в трех действиях, шести картинах

— Ради еще одного сеанса, — поправил его Зоберг, держась, как всегда, обходительно.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Шаронова Антонина Алексеевна — пенсионерка.

— Доктор, — сказал Герд, — мне бы хотелось, чтобы это было в последний раз.

Игорь, ее внук — молодой хирург.

Зоберг умоляюще поднял руку. Герд убрал обе свои руки за спину. По всему видно было, что он готов упорно стоять на своем.

Саша Соболева.

— Для нее это тягостно, — решительно заявил он.

Ингрид Стуул.

— Но она великий медиум — куда более великий, чем Евзапия Палладино[76] или Дэниэл Хьюм,[77] — с жаром заговорил Зоберг. — Она один из одареннейших в мире медиумов, а живет тут, всеми забытая в этом захудалом…

Ольга Огородникова.

— Прошу вас, не оскорбляйте наш город, — перебил его Герд. — Хорошо, доктор, я соглашусь на последний сеанс, как вы это называете. Но я буду на нем присутствовать.

Зоберг жестом хотел возразить, но я встал на сторону Герда.

— Если это будет мой эксперимент, то мне потребуется еще один свидетель, — сказал я, обращаясь к Зобергу.

— Ну вот еще! Если все пройдет успешно, вы скажете, что мистер Герд по старой дружбе помогал обманывать.

— Не скажу. Я так все организую, чтобы не было никакого обмана.

Зоберг и Герд посмотрели на меня. Интересно, кто из них больше сомневался в моей уверенности?

Тут к нам присоединилась Сьюзен, и мне тотчас захотелось поговорить о других предметах, а не только об оккультизме.

III

«Это не моя дочь…»

Это Зоберг предложил, чтобы я взял Сьюзен Герд на прогулку в автомобиле. Я счел эту мысль блестящей, и она, тихо поблагодарив меня, надела старомодного вида плащ, черный и тяжелый. Мы оставили ее отца и Зоберга, непринужденно разговаривавших друг с другом, и медленно поехали по городу.

Она показала мне Рощу Дьявола, о которой я слышал от доктора. Деревья тут росли тесно, почти сплошными рядами. Роща стояла в стороне от более редкого леса, раскинувшегося на холмах, а вокруг простирались голые поля. То, что поля вокруг рощи были голыми, говорило о том, что Роща Дьявола забирала в себя все жизненные силы. К ней не было дороги, и я принужден был довольствоваться тем, что остановил машину в отдалении, пока мы смотрели на эту рощу и разговаривали.

— Разумеется, она вечнозеленая, — сказал я. — Кедр и можжевельник.

— Да, но только в живой изгороди вокруг нее, — просветила меня Сьюзен Герд. — Она была высажена городским советом лет десять назад.

Я уставился на нее.

— Но ведь и сама роща зеленая, — заметил я.

— Возможно. Говорят, что листья там никогда не опадают, даже в январе.

Над рощей поднимался легкий белый туман, казавшийся еще белее на фоне черных облаков, которые окутали вершины холмов. На мои вопросы о городском совете Сьюзен Герд рассказала весьма любопытные вещи об администрации поселения. Совет составляли пять человек, избиравшихся каждый год, мэра не было. Каждый из пятерых по очереди председательствовал на собраниях. Одно из постановлений совета было направлено на поддержку единственной в поселке церкви.

— По-моему, такое постановление должно рассматриваться как незаконное, — заметил я.

— Возможно, — согласилась Сьюзен, — но никто не выступал против него. Местный священник неизменно является членом совета. Это условие никогда не было зафиксировано в истории города, и на нем не настаивали как на официальном законе, но всегда соблюдали. Единственным блюстителем порядка, — продолжала она, — был избираемый в должное время констебль. Он всегда получал место в округе как помощник шерифа, а в его обязанности входили перепись, сбор налогов и тому подобные вещи. Еще одним чиновником в администрации был судья, и мой отец, Джон Герд, занимал эту должность в последние шесть лет.

— Значит, он адвокат? — высказал я предположение, но Сьюзен покачала головой.

— Единственным адвокатом здесь является отставной судья Кейт Персивант, — ответила она. — Он приехал откуда-то из дальних мест, а в городе появляется примерно раз в месяц — живет где-то за Рощей. По правде, обычного контроля за соблюдением законов недостаточно для нашей своеобразной небольшой администрации.

Она отзывалась о горожанах как о тихих, простых людях, по большей части довольных тем, чем они занимались, а потом, уступая моим настойчивым просьбам, рассказала кое-что и о себе.

Семейство Гердов вело родословную от местного поселенца — хотя она и не вполне была уверена, когда или как это поселение было основано, — и играло ведущую роль в делах общины в продолжение более чем двух столетий. Ее мать, которая умерла, когда Сьюзен Герд было семь лет, была нездешняя. Таких здесь называли «пришлыми». По-моему, это слово употребляется в Девоншире, что может пролить свет на то, откуда явились основатели общины. Очевидно, у этой женщины были склонности к медиумизму, ибо она несколько раз предсказывала события или говорила соседям, где найти потерянные вещи. Ее очень любили за то, что она помогала больным, а умерла она от лихорадки, которой заболела, когда ухаживала за жертвами эпидемии.

— Доктор Зоберг знал мою матушку, — говорила Сьюзен Герд. — Он несколько раз приезжал сюда после ее смерти, которая, кажется, потрясла его. Они с отцом стали друзьями, да и ко мне он был добр. Помню, как он сказал, когда мы впервые встретились, что я похожа на мать и наверняка унаследовала ее способности.

Сьюзен выросла, отучилась три года в учительском колледже, но не закончила его, отказавшись от места в школе, чтобы можно было вести домашнее хозяйство и ухаживать за одиноким отцом. Забыв о приличиях, я глупо намекнул на возможность того, чтобы выйти замуж за какого-нибудь молодого человека из этого городка. Она весело рассмеялась.

— Да я перестала думать о замужестве еще в четырнадцать лет! — воскликнула она. Потом добавила: — Смотрите-ка, снег.

И правда шел снег. Я подумал о том, что пора возвращаться домой. К концу поездки мы совсем подружились, а когда я подвез ее уже во второй половине дня к дому, мы называли друг друга по имени.



Я обнаружил, что Герд капитулировал перед мягкой настойчивостью доктора Зоберга. От непринятия одной только мысли о сеансе он пришел к смакованию перспективы быть на нем свидетелем — раньше Зоберг не допускал его к своим таинствам. Слушая доктора, Герд даже подхватил от него пару метафизических терминов, которыми и украшал свою обычно простую речь.