– Все равно, – сказал Аллигу, – денежки мои, вам не везет на легкий заработок. Я сплю.
- На зеркале? Очень хорошо. Зеркало. Мне это даже нравится. В этом есть что-то древнеарийское.
– Хотят, – проговорил Мард, – чтобы я срезался на пассажире. Вздор!
- Только... не советую... Потому что зеркало, оно... Как бы это сказать...
С палубы долетел топот, взрыв смеха; океан вторил ему заунывным гулом. Крики усилились: отдельные слова проникли в каюту, но невозможно было понять, что случилось. Мард вопросительно посмотрел на боцмана.
– Чего они? – спросил капитан. – Что за веселье?
- Молчать! Неси сюда зеркало. Приказываю!
– Я посмотрю.
Через минуту на столе Гитлера стояло зеркало. По бокам его горели две свечи. Стрелки часов показывали без одной минуты двенадцать. Гитлер сел к столу и осторожно заглянул в зеркало. И в следующую секунду раздался его отчаянный, душераздирающий вопль.
Боцман вышел. Роз прислушался и сказал:
– Вернулись матросы с берега.
Адъютант бросился к Гитлеру. Фюрер лежал в глубоком обмороке. Адъютант осторожно потер ему уши. Гитлер открыл глаза и простонал:
Мард подошел к двери, нетерпеливо толкнул ее и удержал взмытую ветром шляпу. Темный силуэт корабля гудел взволнованными, тревожными голосами; в центре толпы матросов, на шканцах блестел свет; в свете чернели плечи и головы. Мард растолкал людей.
- Доннер-веттер! Мерзавец! Я тебя просил принести зеркало, а ты мне подсунул какую-то отвратительную, сумасшедшую рожу. Убери сейчас же!..
– По какому случаю бал? – сказал Мард. Фонарь стоял у его ног, свет ложился на палубу. Все молчали.
Тогда, посмотрев прямо перед собой, капитан увидел лицо незнакомого человека, смуглое вздрагивающее лицо с неподвижными искрящимися глазами. Шапки у него не было. Волосы темного цвета падали ниже плеч. Он был одет в сильно измятый костюм городского покроя и высокие сапоги. Взгляд неизвестного быстро переходил с лица на лицо; взгляд цепкий, как сильно хватающая рука.
Над Берлином стояла страшная, непроглядная новогодняя ночь. С Восточного фронта дул ледяной ветер. Часы пробили двенадцать. Дверь новой имперской канцелярии отворилась. На пороге гитлеровского кабинета стоял малютка - новый, 1942 год. Он держал под мышкой большой гроб.
Изумленный Мард почесал левую щеку и шумно вздохнул; тревога всколыхнула его.
Мороз, как говорится в таких случаях, крепчал.
– Кто вы? – спросил Мард. – Откуда?
1942
– Я – Гнор, – сказал неизвестный. – Меня привезли матросы. Я жил здесь.
НЕКРОЛОГ
– Как? – переспросил Мард, забыв о больной руке; он еле сдерживался, чтобы не разразиться криком на мучившее его загадочностью своей собрание. Лицо неизвестного заставляло капитана морщиться. Он ничего не понимал. – Что вы говорите?
– Я – Гнор, – сказал неизвестный. – Меня привезла ваша лодка… Я – Гнор…
Преступный мир понес невознаградимую утрату. Мировую шпану постигло тяжкое горе. Ушел величайший жулик двадцатого века, негодяй, душегуб и предатель, основоположник итальянского фашизма, верный ученик и последователь Иуды Искариотского, друг и соратник Адольфа Гитлера, мастер провокаций и прогрессивный паралитик Бенито Муссолини.
Мард посмотрел на матросов. Многие улыбались напряженной, неловкой улыбкой людей, охваченных жгучим любопытством. Боцман стоял по левую руку Марда. Он был серьезен. Мард не привык к молчанию и не выносил загадок, но, против обыкновения, не вспыхивал: тихий мрак, полный грусти и крупных звезд, остановил его вспышку странной властью, осязательной, как резкое приказание.
За двадцать один год своего владычества в Италии Беня покрыл себя неувядаемой славой. Вся многовековая история мировых неудачников бледнеет перед камуфлетами и крахами, постигшими Беню на сравнительно небольшом отрезке времени. Задумав возродить великую Римскую империю, Беня стал энергично прививать себе манеры древнего римлянина: подымал для приветствия руку, брился мечом, время от времени произносил речи с балкона венецианского дворца в Риме.
– Я лопну, – сказал Мард, – если не узнаю сейчас, в чем дело. Говорите.
Однако, не обладая особым политическим тактом и твердыми познаниями в географии и истории, пылкий Бенито впал в роковую ошибку. Черты древнего римлянина привить-то он себе привил, но впопыхах эти черты оказались чертами римлянина времени упадка. С этой роковой минуты все и покатилось.
Толпа зашевелилась; из нее выступил пожилой матрос.
Пользуясь общим замешательством, Беня нахватал себе колоний: Абиссинию, Триполитанию, Ливию, Албанию. Он уже подумывал о Египте, Тунисе и Алжире. Но тут вступили в свои права черты упадка. В Абиссинии Беня жестоко засыпался, и его крепко поколотили. Поколотили Беню также и в Египте, Ливии, Триполитании, Тунисе, Алжире. И очень крепко попало ему в России, куда его берсальеры, по милости Адольфа Гитлера, попали и пропали...
– Он, – начал матрос, – стрелял два раза в меня и раз в Кента. Мы его не задели. Он шел навстречу. Четверо из нас таскали дрова. Было еще светло, когда он попался. Кент, увидев его, сначала испугался, потом крикнул меня; мы пошли вместе. Он выступил из каменной щели против воды. Одежда его была совсем другая, чем сейчас. Я еще не видал таких лохмотьев. Шерсть на нем торчала из шкур, как трава на гнилой крыше.
Покойник обладал нежным, лирическим характером: во время своего пребывания у власти он нахапал у итальянского народа не один десяток миллионов лир, что и дало повод благодарным итальянцам сложить в честь дучо прелестную канцонетту, которая начиналась так:
– Это небольшой остров, – сказал Гнор. – Я давно живу здесь. Восемь лет. Мне говорить трудно. Я очень много и давно молчу. Отвык.
Мы стараньями Бенитки
Он тщательно разделял слова, редко давая им нужное выражение, а по временам делая паузы, в продолжение которых губы его не переставали двигаться.
Все ограблены до нитки.
Матрос испуганно посмотрел на Гнора и повернулся к Марду.
Для поправления пошатнувшихся делишек Беня поступил в услужение к Адольфу Гитлеру. Но служба у Адьки не дала Бене никакого удовлетворения. Работать приходилось на своих харчах, и зачастую бедный Бенчик принужден был подставлять свою морду под удары, предназначенные его хозяину. Так, например, на Волге Беня потерял все легионы своих древнеримских макаронщиков, после чего, обращаясь к Адьке и не будучи слишком силен в истории, воскликнул:
– Он выстрелил из револьвера, потом закрылся рукой, закричал и выстрелил еще раз. Меня стукнуло по голове, я повалился, думая, что он перестанет. Кент бежал на него, но, услыхав третий выстрел, отскочил в сторону. Больше он не стрелял. Я сшиб его с ног. Он, казалось, был рад этому, потому что не обижался. Мы потащили его к шлюпке, он смеялся. Тут у нас, у самой воды, началось легкое объяснение. Я ничего не мог понять, тогда Кент вразумил меня. «Он хочет, – сказал Кент, – чтобы мы ему дали переодеться». Я чуть не лопнул от смеха. Однако, не отпуская его ни на шаг, мы тронулись, куда он нас вел, – и что вы думаете?.. У него был, знаете ли, маленький гардероб в каменном ящике, вроде как у меня сундучок. Пока он натягивал свой наряд и перевязывал шишку на голове, – «слушай, – сказал мне Кент, – он из потерпевших крушение, – я слыхал такие истории». Тогда этот человек взял меня за руку и поцеловал, а потом Кента. У меня было, признаться, погано на душе, так как я ударил его два раза, когда настиг…
- Вар, Вар, отдай мне мои легионы!
– Зачем вы, – сказал Мард, – зачем вы стреляли в них? Объясните.
На что нервный Адя отвечал:
Гнор смотрел дальше строгого лица Марда – в тьму.
- Плевал я на твои легионы. У меня и своих лупят и в хвост и в гриву...
– Поймите, – произнес он особенным, заставившим многих вздрогнуть усилием голоса, – восемь лет. Я один. Солнце, песок, лес. Безмолвие. Раз вечером поднялся туман. Слушайте: я увидел лодку; она шла с моря; в ней было шесть человек. Шумит песок. Люди вышли на берег, зовут меня, смеются и машут руками. Я побежал, задыхаясь, не мог сказать слова, слов не было. Они стояли все на берегу… живые лица, как теперь вы. Они исчезли, когда я был от них ближе пяти шагов. Лодку унес туман. Туман рассеялся. Все по-старому. Солнце, песок, безмолвие. И море кругом.
Кончилось все это тем, что Беня вынужден был уйти в мир иной. Как говорится, собаке собачья смерть!
– Прошу прощения, если мое поведение показалось вам надменным, – произносит она спокойно, хотя лицо горит, как уличный фонарь. – Я не хотела.
1943
Моряки сдвинулись тесно, некоторые встали на цыпочки, дыша в затылки передним. Иные оборачивались, как бы ища разделить впечатление с существом выше человека. Тишина достигла крайнего напряжения. Хриплый голос сказал:
Потемневшее небо напоминает огромную черную пасть, готовую заглотить планету. Внезапно по стеклу бьет пулеметная очередь дождя, и я подскакиваю. Моего листка больше не видно. Земля уходит из-под ног. В конце все всегда портится, ничто хорошее не вечно. Мы рождены одинокими, умрем одинокими, и доверять никому нельзя. Понуриваюсь. Слышу какой-то рев. Надо что-то делать, остановить его. Сажусь, сжимаю кулак и изо всей силы бью себя в челюсть. Легчает. Пытаюсь ударить опять, но доктор Р. наклоняется и крепко хватает меня за запястья. Секунду боремся. Она зовет на помощь. Открывается дверь. Доктор Р. обнимает меня широкими сильными руками. Я вырываюсь. Держит крепко; у нее больше решимости, чем у меня. Сдаюсь.
– Молчите.
РАЗГРОММЕЛЬ
– Молчите, – подхватил другой. – Дайте ему сказать.
– Все идет замечательно, Конни! Просто замечательно!
Когда генерал Паулюс сидел в волжском мешке, фюрер прислал ему на самолете фельдмаршальский жезл и дубовые веточки к ордену.
– Так было много раз, – продолжал Гнор. – Я кончил тем, что стал делать выстрелы. Звук выстрела уничтожал видение. После этого я, обыкновенно, целый день не мог есть. Сегодня я не поверил; как всегда, не больше. Трудно быть одному.
Мард погладил больную руку.
Новопредставленный, то есть, простите, новоиспеченный, фельдмаршал только этого и ждал. Он тотчас привязал к маршальскому жезлу носовой платочек и заметил:
– Как вас зовут?
- Ну, братцы, все в порядке. Только что фюрер дал мне, так сказать, дуба. Теперь, я думаю, и мы все со спокойной совестью дадим дуба.
– Гнор.
– Сколько вам лет?
После чего бодро сдался сам и сдал своих вшивых фрицев доблестной Красной Армии.
Глава 9
– Двадцать восемь.
За сей подвиг история наградила фельдмаршала новой фамилией:
– Кто вы?
– Сын инженера.
Я думала-думала и поняла, что это было за потрясение, доктор Р. Когда зазвонил телефон, мы с Энни сидели на диване. Сгущались сумерки, но я не задернула занавески. В окно смотрел яркий и острый, как состриженный ноготь, полумесяц, приклеенный над пешеходным мостом к небу цвета электрик. Пассажиры группками плелись с железнодорожной станции мимо нашего дома, их лица, освещенные экранами телефонов, напоминали привидения. Временами кто-то поднимал глаза и смотрел в наше окно, и я понимала, каким уютным кажется наш мир, какая красивая у нас комната, какая фантастическая у меня жизнь. Джош ушел на тренировку, а Карл – на деловую встречу в Сохо, так что мы с Энни решили в пятисотый раз посмотреть «Историю игрушек – 3». Дочка моя увлеклась религией, чему я невольно способствовала. Они с Полли рылись в моей коробке на верхней полке. Полли напялила грязный халат медсестры (фи!), а Энни нарядилась в соблазнительный костюмчик монашки, о котором я совершенно забыла. С тех пор она его не снимала. Он шел ей гораздо больше, чем мне, но я такой наряд не поощряла и, естественно, не хотела, чтобы она отправилась в нем на улицу.
Пропаулюс.
– Как попали сюда?
Энни положила на меня ноги, пристроив миску с попкорном на своем нейлоновом пожароопасном одеянии.
Примерно такая же штучка произошла с другим немецким генералом Роммелем.
– Об этом, – неохотно сказал Гнор, – я расскажу одному вам.
Когда генерал Роммель сидел в африканском мешке, фюрер прислал ему на самолете фельдмаршальский жезл и дубовые веточки.
– Бог занимается сексом с женщинами? – осведомилась она.
Голоса их твердо и тяжело уходили в тьму моря: хмурый – одного, звонкий – другого; голоса разных людей.
\"Эге, - подумал сообразительный вояка, - жезл! Дубовые веточки!.. Знаем мы эти штучки! Ученые!..\"
– Вы чисто одеты, – продолжал Мард, – это для меня непонятно.
– А почему ты думаешь, что Бог – мужчина? – как полагается приличной родительнице-феминистке, ответила я.
Новопредставленный фельдмаршал подозвал генерала Арнима и сказал ему развязно:
– Я хранил себя, – сказал Гнор, – для лучших времен.
- Вот что, коллега. Такая картинка... Хайль Гитлер! Только что мне из Берлина прислали, как бы это выразиться, в некотором роде фельдмаршальский жезл и, знаете ли, дали немножко дуба. Так уж вы, будьте столь любезны, возьмите этого дуба и подержите на минуточку жезл, а я сию секунду приду. Мне надо смотаться на одну минуточку...
Энни села, перестала хрустеть и задумалась. В тот день у них в школе был урок полового воспитания.
– Вы также брились?
С этими словами хитрый фельдмаршал сунул в руки оторопевшего коллеги Арнима жезл из дуба, сел на транспортный самолет и рванул из мешка на Балканы, подальше от греха.
– Может, он и то и другое. Может, у него и огурчик, и дырочка, и он сам отращивает детей.
После чего генерал Арним рассудительно привязал к жезлу носовой платок и, не теряя драгоценного времечка, сдался в плен вместе со всеми своими вшивыми фрицами и макаронщиками.
– Да.
– Пенис. Да, вполне возможно, – отозвалась я, пытаясь представить себе эту картину.
За сей подвиг история наградила фельдмаршала Роммеля фамилией Разгроммель.
– Чем вы питались?
«История игрушек – 3» увлекала меня гораздо больше, чем ее.
– Чем случится.
Так теперь и будут именоваться: Пропаулюс-Волжский и Разгроммель-Африканский.
Энни взяла еще горсть попкорна и уютно сунула ногу в рукав моей кофты.
Одним словом, как сказано у Чехова: \"А должно быть, в этой самой Африке теперь жарища - страшное дело!\"
– На что надеялись?
– Наверное, когда вырасту, секс у меня будет хорошо получаться.
– На себя.
Мало сказать - жарища. Не жарища, а пожар в сумасшедшем доме. Положительно африканское солнце в тесном взаимодействии с воздушными, наземными и морскими силами наших доблестных союзников окончательно размягчило мозги Гитлера и Муссолини, и до сих пор, впрочем, не отличавшиеся особенной твердостью.
Уверенности моей дочурке было не занимать.
– И на нас также?
– Правда? Почему это?
В самом деле.
– Меньше, чем на себя. – Гнор тихо, но выразительно улыбнулся, и все лица отразили его улыбку. – Вы могли встретить труп, идиота и человека. Я не труп и не идиот.
– Мне нравится смотреть на попы и письки.
Роз, стоявший позади Гнора, крепко хватил его по плечу и, вытащив из кармана платок, пронзительно высморкался; он был в восторге.
Гитлера бьют по морде с двух сторон - с востока и юга. Гитлер трещит по всем швам, и все же накануне своей капитуляции в Африке - он, как сообщают зарубежные газеты, приказывает высечь статую победы для установки ее на Триумфальной арке при въезде в... Каир.
Иронический взгляд Аллигу остановился на Марде. Они смотрели друг другу в глаза, как авгуры, прекрасно понимающие, в чем дело. «Ты проиграл, кажись», – говорило лицо штурмана. «Оберну вокруг пальца», – ответил взгляд Марда.
С детьми порой не знаешь, какое лицо сделать. Я сосредоточилась на экране. Как раз показывали сцену, когда полосатый медведь становится откровенным ублюдком.
Муссолини потерял все свои колонии и почти все свои войска, он довел Италию до положения крошечной, третьестепенной странишки и при этом устраивает \"День империи\" и велит выбить медаль \"В честь завоевания Египта\".
– Идите сюда, – сказал капитан Гнору. – Идите за мной. Мы потолкуем внизу.
И что же получилось?
– Дэнни думает, что Бог – гей, – добавила Энни.
Они вышли из круга; множество глаз проводило высокий силуэт Гнора. Через минуту на палубе было три группы, беседующие вполголоса о тайнах моря, суевериях, душах умерших, пропавшей земле, огненном бриге из Калифорнии. Четырнадцать взрослых ребят, делая страшные глаза и таинственно кашляя, рассказывали друг другу о приметах пиратов, о странствиях проклятой бочки с водкой, рыбьем запахе сирен, подводном гроте, полном золотых слитков. Воображение их, получившее громовую встряску, неслось кувырком. Недавно еще ждавшие неумолимой и верной смерти, они забыли об этом; своя опасность лежала в кругу будней, о ней не стоило говорить.
Высекли не статую, а высекли Гитлера.
Я тоже наклонилась за попкорном. Половое воспитание, судя по всему, продолжалось и после уроков, на игровой площадке. Надо узнать у Несс, что рассказывала Полли.
Выбили не медаль, выбили Муссолини из Африки.
Свет забытого фонаря выдвигал из тьмы наглухо задраенный люк трюма, борта и нижнюю часть вант. Аллигу поднял фонарь; тени перескочили за борт.
– Ух ты! Смелое предположение. И как его приняли? Хорошо?
Причем высекли крепко и выбили тоже крепко - навсегда.
– Это вы, Мард? – сказал Аллигу, приближая фонарь к лицу идущего. – Да, это вы, теленок не ошибается. А он?
– Все в порядке, – вызывающе ответил Мард. – Не стоит беспокоиться, Аллигу.
Вот тебе и непобедимая ось!
– Конечно. Он говорит, что Бог, может быть, даже пансексуал.
– Хорошо, но вы проиграли.
Как говорят в таких случаях украинцы: ось тоби дуля!
– А может быть, вы?
– Господи Иисусе!
– Как, – возразил удивленный штурман, – вы оставите его доживать тут? А бунта вы не боитесь?
Впрочем, это еще цветочки, ягодки впереди. После африканской лихорадки, надо надеяться, фашистская банда испробует все прелести сицилийской холеры.
– Не упоминай имя Господа всуе.
– И я не камень, – сказал Мард. – Он рассказал мне подлую штуку… Нет, я говорить об этом теперь не буду. Хотя…
1943
– Ну, – Аллигу переминался от нетерпения. – Деньги на бочку!
– А кто такие пансексуалы, черт возьми? Природу любят, что ли?
– Отстаньте!
НЕВРАСТЕНИК-БОДРЯК
– Тогда позвольте поздравить вас с пассажиром.
– Ага, – беззаботно отозвалась Энни. – Снежного человека.
Только теперь стало совершенно ясно, что Гитлер не просто неврастеник. Он - неврастеник-оптимист. Или, выражаясь научно, псих-бодряк.
– С пассажиром? – Мард подвинулся к фонарю, и Аллигу увидел злорадно торжествующее лицо. – Обольстительнейший и драгоценнейший Аллигу, вы ошиблись. Я нанял его на два месяца хранителем моих свадебных подсвечников, а жалованье уплатил вперед, в чем имею расписку; запомните это, свирепый Аллигу, и будьте здоровы.
- Мой фюрер!
В доме все теперь было иначе; наши с Карлом отношения кардинально изменились. Семейный очаг превратился в обитель терпимости и доброты. Новый уговор пошел всем на пользу. Я перестала дергаться и хорошо ладила с детьми. Карл на несколько недель уезжал в Эдинбург (я не задала ни одного вопроса) и вернулся счастливым, любящим и добрым. Как-то вечером мы спонтанно занялись любовью, и получилось гораздо острее, чем по обязанности. Даже папа заметил, что мне лучше. «Что-то случилось?» – спросил он, чмокнув меня в щеку.
– Ну, дока, – сказал, оторопев, штурман после неприятного долгого молчания. – Хорошо, вычтите из моего жалованья.
- В чем дело? Почему у вас такой смущенный вид?
V
- Я даже не знаю, как сказать...
Карл настаивал, чтобы мы никому не рассказывали о новой договоренности. Я согласилась. Несс я, естественно, сказала, но заставила поклясться, что она не проболтается. Была суббота, и мы готовились пить у нее чай. Несс собирала на столе икеевские часы с кукушкой. Как только дети вышли, я выспросила последние новости романтической саги – несколько ее свиданий с женщинами и мужчинами. Она разливала чай, придерживая рукой крышечку бело-голубого полосатого чайника.
На подоконнике сидел человек. Он смотрел вниз с высоты третьего этажа, на вечернюю суету улицы. Дом, мостовая и человек дрожали от грохота экипажей.
- Ну-ну!.. Смелее! Что у вас там стряслось? Докладывайте!
Человек сидел долго, – до тех пор, пока черные углы крыш не утонули в черноте ночи. Уличные огни внизу отбрасывали живые тени; тени прохожих догоняли друг друга, тень лошади перебирала ногами. Маленькие пятна экипажных фонарей беззвучно мчались по мостовой. Черная дыра переулка, полная фантастических силуэтов, желтая от огня окон, уличного свиста и шума, напоминала крысиную жизнь мусорной ямы, освещенной заржавленным фонарем тряпичника.
- Как бы это выразиться... Наши войска, так сказать, немножко отступили.
– Несс, – начала я, – мы с Карлом приняли решение…
- Вот как? Это любопытно. И сильно отступили?
Человек прыгнул с подоконника, но скоро нашел новое занятие. Он стал закрывать и открывать электричество, стараясь попасть взглядом в заранее намеченную точку обоев; комната сверкала и пропадала, повинуясь щелканью выключателя. Человек сильно скучал.
Кому, как не ей, было знать, что наш союз – прочный, но заледенелый!
Неизвестно, чем бы он занялся после этого, если бы до конца вечера остался один. С некоторых пор ему доставляло тихое удовольствие сидеть дома, проводя бесцельные дни, лишенные забот и развлечений, интересных мыслей и дел, смотреть в окно, перебирать старые письма, отделяя себя ими от настоящего; его никуда не тянуло, и ничего ему не хотелось; у него был хороший аппетит, крепкий сон; внутреннее состояние его напоминало в миниатюре зевок человека, утомленного китайской головоломкой и бросившего, наконец, это занятие.
- Н-не особенно сильно... Хотя, собственно говоря, порядочно.
– …Завести любовников.
Так утомляет жизнь и так сказывается у многих усталость; душа и тело довольствуются пустяками, отвечая всему гримасой тусклого равнодушия. Энниок обдумал этот вопрос и нашел, что стареет. Но и это было для него безразлично.
- А именно?
- От Волги к Днепру.
В дверь постучали: сначала тихо, потом громче.
Несс застыла и нахмурилась. Я ждала другой реакции – восхищения или шока, только не осуждения. Вечно я забывала, какая она по сути своей пуританка. А может, решила, что я с ней заигрываю, не знаю…
- Ну и что же?
– Войдите, – сказал Энниок.
- Ну и, так сказать, ничего ж. Неприятно.
– Интересная формулировка, – заметила Несс чопорно.
Человек, перешагнувший порог, остановился перед Энниоком, закрывая дверь рукой позади себя и слегка наклоняясь, в позе напряженного ожидания. Энниок пристально посмотрел на него и отступил в угол; забыть это лицо, мускулистое, с маленьким подбородком и ртом, было не в его силах.
- Что неприятно?
- Неприятно, что отступили.
Вошедший, стоя у двери, наполнял собой мир – и Энниок, пошатываясь от бьющего в голове набата, ясно увидел это лицо таким, каким было оно прежде, давно. Сердце его на один нестерпимый миг перестало биться; мертвея и теряясь, он молча тер руки. Гнор шумно вздохнул.
- Как!! Это вы называете неприятностью?
У меня мгновенно испортилось настроение. Я жалела, что вообще об этом заикнулась. Не стоило рассчитывать на понимание. Я-то хотела, чтобы она за меня порадовалась, разделила мой восторг. Несс знала, как тяжело мне тянуть воз. Знала, что я глотаю антидепрессанты. Честно говоря, я рассчитывала на поддержку. А она не поддержала, по крайней мере, не так, как в трудную минуту поддерживала ее я. Я больше не интересовала ее, как раньше. Было время, когда моя персона казалась ей страшно занимательной. Она прямо-таки упивалась мною – я видела по глазам. Наверное, в интенсивной женской дружбе есть стадия, когда поведаны все секреты, рассказаны все истории, известны все ответы, когда приняли то, что нравится, и отбросили остальное, и приходит сестринское раздражение, становится интереснее производить впечатление на посторонних, в спорах мы принимаем чью-то еще сторону и даже время от времени бросаем язвительное слово или саркастически посмеиваемся, а солидарность сменяется подчеркнутым равнодушием. Короче говоря, влюбленность прошла. Так?
- Приятного мало.
– Это вы, – глухо сказал он. – Вы, Энниок. Ну, вот мы и вместе. Я рад.
- Наоборот. Совершенно наоборот. Вы говорите - от Волги к Днепру? И прекрасно. Пре-крас-но! Я очень рад. Это именно то, о чем я мечтал всю жизнь. Помилуйте, да ведь это же колоссальный военный успех! Почти триумф!
Когда накормили детей и я собралась уходить, Несс крепко меня обняла.
Два человека, стоя друг против друга, тоскливо бледнели, улыбаясь улыбкой стиснутых ртов.
- Да, но...
– Вырвался! – крикнул Энниок. Это был болезненный вопль раненого. Он сильно ударил кулаком о стол, разбив руку; собрав всю силу воли, овладел, насколько это было возможно, заплясавшими нервами и выпрямился. Он был вне себя.
– Конни, ты удивительная! Смелая! Незаурядная!
- Никаких \"но\", дорогой мой! Прикиньте. От Волги до Днепра сколько километров?
– Это вы! – наслаждаясь повторил Гнор. – Вот вы. От головы до пяток, во весь рост. Молчите. Я восемь лет ждал встречи. – Нервное взбешенное лицо его дергала судорога. – Вы ждали меня?
- Да что ж... По самым скромным подсчетам, километров шестьсот.
Мое раненое эго до противного быстро раздувается от похвалы – слышать эти слова было ужасно приятно. Во мне живет глубокая безотчетная потребность быть особенной. Нами всеми что-то движет: Карлу нужно всем нравиться (ясное дело). Несс стремится к безопасности. А вы, доктор Р.? О, проще простого – вам хочется быть нужной. Я угадала?
– Нет. – Энниок подошел к Гнору. – Вы знаете – это катастрофа. – Обуздав страх, он вдруг резко переменился и стал, как всегда. – Я лгу. Я очень рад видеть вас, Гнор.
- А не больше?
Гнор засмеялся.
- Не думаю.
- Жалко.
– Энниок, едва ли вы рады мне. Много, слишком много поднимается в душе чувств и мыслей… Если бы я мог все сразу обрушить на вашу голову! Довольно крика. Я стих.
В Эдинбурге Карл должен был остановиться в роскошном романтическом отеле, который забронировала компания (я видела фотографии в Интернете). На прощание мы поцеловались в дверях, понимающе улыбнулись и помахали друг другу рукой. Я не задавала вопросов. Таковы условия. Оставшись дома одна, с натянутыми как струна нервами, я отправила Джонни имейл под предлогом, что пишу статью о журналистике. К моему удивлению, меньше чем через час пришел ответ, и мы условились встретиться в пятницу в баре у Лондонской школы экономики недалеко от Друри-лейн. Его ответ я перечитала, наверное, раз пятьдесят. Все так просто. Я не ожидала столь стремительного развития событий и уже жалела об этом. Что, черт побери, мы делаем? Отправила сообщение Несс. Она заглянула после работы, мы выпили вина, потанцевали под «Фан Бой 3»
[7] на «Ютьюбе» и прочитали несколько ужасающих сочинений, которые ей сдали на проверку.
- Виноват, мой фюрер... Я не совсем расслышал. Вы, кажется, что-то изволили сказать?
Он помолчал; страшное спокойствие, похожее на неподвижность работающего парового котла, дало ему силы говорить дальше.
– Энниок, – сказал Гнор, – продолжим нашу игру.
Следующие двое суток я не могла думать ни о чем другом, воображение уносилась галопом в самые смелые оттенки серого. Последние десять лет я мечтала случайно столкнуться с Джонни, особенно когда ехала в Брайтон, где он теперь жил. В своих фантазиях я была невозмутимой, остроумной и неотразимой. На деле все вышло бы наоборот. От одной мысли о встрече я начинала пороть чушь. Потеряла аппетит, просыпалась с колотящимся сердцем. Это было просто смешно.
- Я изволил сказать: жалко. Жалко, что шестьсот, а не семьсот или даже не восемьсот. Ведь это что значит? Это значит, что наши коммуникации сократились на шестьсот километров. Вы подумайте только. Раньше нам приходилось возить снаряды, продовольствие, войска, танки, пушки бог знает куда. К черту на кулички. Куда-то на Волгу. Вы знаете, сколько мне стоили одни железнодорожные билеты? Ужас! А теперь - будьте любезны. Доехали до Днепра - тут тебе и фронт. И ни на какую Волгу таскаться не надо. Нет, вы меня положительно обрадовали. Счастливейший день в моей жизни! Ха-ха-ха! Ха-ха, ха-ха, ха-ха! Имею честь! Хо-хо-хо! Прямо именины! Хе-хе!
– Я живу в гостинице. – Энниок пожал плечами в знак сожаления. – Неудобно мешать соседям. Выстрелы – мало популярная музыка. Но мы, конечно, изобретем что-нибудь.
Разумеется, я его «погуглила» – и нашла недавнюю фотографию. Возраст не испортил его: прибавилось морщин, стала шире, чем можно ожидать, талия и лысее – голова, но в целом он более-менее сохранился. Надо думать, Джонни тоже «погуглил» меня – и увидел те же следы от оплеух времени. Я новыми глазами разглядывала себя в мужнином зеркале для бритья. Раньше мое лицо было несложной конструкцией: два глаза, нос и рот. Теперь тут чего только не творилось: мешки под глазами, морщины на лбу и «гусиные лапки», тонкие красные прожилки и альбиносные усики, которых, клянусь, вчера еще не было. Лицо жило чересчур бурной жизнью. Я приуныла. Однако сделала что могла: подпитала и увлажнила, восковой полоской выдрала усы, накрасила и загнула ресницы, побрила ноги – на всякий случай – и даже нашла время, чтобы обработать область бикини (надо сказать, косметолог переусердствовала, и мой лобок смахивал на поросячье копытце, что, естественно, не входило в мои планы). Поймите правильно – я не собиралась никому его показывать, но подготовиться к плаванию на борту славного корабля «Свобода» было необходимо.
Гнор не ответил; опустив голову, он думал о том, что может не выйти живым отсюда. «Зато я буду до конца прав – и Кармен узнает об этом. Кусочек свинца осмыслит все мои восемь лет, как точка».
- Мой фюрер! Беда!
В пятницу я не на шутку струсила и едва не написала Джонни, что заболела. Я в самом деле была больна – на нервной почве чуть не тронулась умом. После школы пришла Несс, чтобы приглядеть за детьми и оценить мой внешний вид. История с Джонни ее заинтриговала, особенно после того, как я сообщила про Джанин в горах Северной Шотландии.
Энниок долго смотрел на него. Любопытство неистребимо.
- Где беда? Что беда? Почему беда? Хе-хе-хе! Ой, только не пугайте меня! А то я сильно нервный. Хо-хо-хо! Ну-с, рассказывайте, какая такая приключилась беда?
– Как вы?.. – хотел спросить Энниок; Гнор перебил его.
- Кавказ...
Я считала часы до свидания. Купила по такому поводу новые тряпки. Потратила миллион лет, комбинируя одно с другим, и в конце концов остановилась на проверенном сочетании – модные джинсы и простой черный топ, таким образом с помощью геркулесовых усилий добившись повседневного образа. Несс дала добро, прыснула струей «Джо Малон», залила в меня неразбавленную текилу и вытолкала за дверь. Я забрала волосы наверх, потом снова распустила, опять заколола и продолжала это упражнение всю дорогу в метро. К тому времени, как вышла на Лестер-сквер, меня уже в буквальном смысле трясло, и я думала развернуться. Шагала на север вниз по Олд-Комптон-стрит, а сердце мое норовило ускакать в обратном направлении. Тем не менее желание сбылось: я ожила, я вновь ощущала каждую секунду.
- Что Кавказ?
– Не все ли равно? Я здесь. А вы – как вы зажали рты?
- Нас выгнали с Кавказа.
– Деньги, – коротко сказал Энниок.
- Ой, боже мой, какие страсти-мордасти! Вбежал как сумасшедший. Лицо бледное. Губы трясутся. Я даже в первую минуту испугался. Думал, бог знает что случилось. Может быть, думаю, водопровод... хе-хе... испортился. А вы Кавказ потеряли! Ну и слава богу, что потеряли. Очень он мне нужен. Да ну его к черту! Куда ни ткнешься - горы.
– Вы страшны мне, – заговорил Гнор. – С виду я, может быть, теперь и спокоен, но мне душно и тесно с вами; воздух, которым вы дышите, мне противен. Вы мне больше, чем враг, – вы ужас мой. Можете смотреть на меня сколько угодно. Я не из тех, кто прощает.
- Да, но нефть...
– Зачем прощение? – сказал Энниок. – Я всегда готов заплатить. Слова теперь бессильны. Нас захватил ураган; кто не разобьет лоб, тот и прав.
Он закурил слегка дрожащими пальцами сигару и усиленно затянулся, жадно глотая дым.
– Бросим жребий.
Энниок кивнул головой, позвонил и сказал лакею:
– Дайте вино, сигары и карты.
Гнор сел у стола; тягостное оцепенение приковало его к стулу; он долго сидел, понурившись, сжав руки между колен, стараясь представить, как произойдет все; поднос звякнул у его локтя; Энниок отошел от окна.
- Что \"нефть\"?
– Мы сделаем все прилично, – не повышая голоса, сказал он. – Вино это старше вас, Гнор; вы томились в лесах, целовали Кармен, учились и родились, а оно уже лежало в погребе. – Он налил себе и Гнору, стараясь не расплескать. – Мы, Гнор, любим одну женщину. Она предпочла вас; а моя страсть поэтому выросла до чудовищных размеров. И это, может быть, мое оправдание. А вы бьете в точку.
- Мы потеряли нефть.
– Энниок, – заговорил Гнор, – мне только теперь пришло в голову, что при других обстоятельствах мы, может быть, не были бы врагами. Но это так, к слову. Я требую справедливости. Слезы и кровь бросаются мне в голову при мысли о том, что перенес я. Но я перенес – слава богу, и ставлю жизнь против жизни. Мне снова есть чем рисковать, – не по вашей вине. У меня много седых волос, а ведь мне нет еще тридцати. Я вас искал упорно и долго, работая, как лошадь, чтобы достать денег, переезжая из города в город. Вы снились мне. Вы и Кармен.
- И прекрасно сделали, что потеряли. Во-первых, ее на Кавказе много. Куда ее девать?
Энниок сел против него; держа стакан в левой руке, он правой распечатал колоду.
- Как куда? Вывозить!
– Черная ответит за все.
- За шесть тысяч километров? Нет уж, мерси. Пускай русские сами вывозят. Тут, батенька, на одних железнодорожных билетах можно в трубу вылететь. А во-вторых, коммуникации. Шутка ли сказать - каждый день переться воевать куда-то на Кавказ! Нет, положительно я очень, очень доволен, что мы наконец развязались с этим Кавказом. А что касается курортов, то уверяю вас, что в Крыму курорты гораздо лучше, а главное - ближе.
– Хорошо. – Гнор протянул руку. – Позвольте начать мне. А перед этим я выпью.
Взяв стакан и прихлебывая, он потянул карту. Энниок удержал его руку, сказав:
- Да, но дело в том, что, так сказать, и Крым... Гм...
– Колода не тасована.
- Потеряли?
Джонни сидел в баре с очками для чтения на носу и смотрел в телефон. Поднял глаза, улыбнулся. По моему телу пробежала горячая волна. Я подошла. Он медленно встал, и мы неловко обнялись через столик. Он пил сухой мартини, я попросила то же самое. Джонни казался и знакомым, и чужим, как если вернуться в старый дом – знаешь в нем каждый уголок, но обстановка изменилась, а может, добавили одну-две пристройки. Да, я его знала: голос, смех, как он соединял кончики пальцев, как говорил, медленно, самокритично, знала его ироничные замечания. Однако он стал ниже, плечи опустились, спина ссутулилась, вокруг рта залегли морщины разочарования и горя, исчезла живость. Выпили еще по одной и, как принято, расспросили друг друга о жизни; он рассказал о своей работе, я – о своей. Поговорили о его двух дочках, которым исполнилось девятнадцать и двадцать один и которые жили с его бывшей женой. Не повернулся язык спросить, есть ли у него кто-нибудь, а сам он не сказал. Осведомился про Карла. Я дала понять, что у нас у каждого своя жизнь, но мы вместе воспитываем детей. Поговорили о родителях. Его мать умерла, а отец был в доме престарелых – долго обсуждали, в нашем возрасте это предмет постоянной озабоченности. Часы летели незаметно, и близость между нами казалась совершенно естественной. В какой-то момент Джонни взял мою руку и внимательно ее рассмотрел.
Он стал тасовать карты, долго мешал их, потом веером развернул на столе, крапом вверх.
- Вот именно.
– Если хотите, вы первый.
- Слава тебе господи! Слава тебе господи! Вы меня окрыляете. Прямо-таки гора с плеч. Ух! Нет, в этой войне нам положительно везет. Без ложной скромности могу сказать, что я таки здорово поработал в деле сокращения коммуникаций. Так, значит, вы говорите, что и Крым ухнул? Ну, спасибо вам за приятные известия. Просто праздник на душе. Хочется петь и смеяться. Ха-ха-ха!
– Забыл твои руки… Такие красивые!
Гнор взял карту, не раздумывая, – первую попавшуюся под руку.
- Мой фюрер! О! О!!
– Берите вы.
- Что, Прибалтика?
Поговорили о том, как разошлись. Забавно: оба считали, что точку поставил другой. Где же правда, доктор Р.? Вы вообще кому-нибудь верите?.. Спросил, какие у меня вопросы про журналистику. Я наплела что-то про тренинг в области СМИ и пообещала прислать по электронке.
- Между прочим, и Прибалтика. Но главным образом катастрофа на юге.
Энниок выбрал из середины, хотел взглянуть, но раздумал и посмотрел на партнера. Их глаза встретились. Рука каждого лежала на карте. Поднять ее было не так просто. Пальцы не повиновались Энниоку. Он сделал усилие, заставив их слушаться, и выбросил туза червей. Красное очко блеснуло, как молния, радостно – одному, мраком – другому.
- А что такое? Вы меня пугаете. Мы наступаем на юге?
Пошли в другой бар: тянуло выйти на улицу, как будто телам необходимо снова приспособиться друг к другу. Джонни был намного выше Карла, рядом с ним я выглядела дюймовочкой. Нашли столик в глубине. Время летело слишком быстро. Когда официанты стали убирать тарелки, нам обоим не хотелось расставаться. Он медленно проводил меня до станции. Вечер стоял чудесный, теплый, летний. Лондон был великолепен, и на мосту Хангерфорд я остановилась, чтобы пофотографировать. Ночь, панорама города, река, Джонни – все казалось волшебным.
– Шестерка бубей, – сказал Гнор, открывая свою. – Начнем снова.
- Наоборот. Отступаем.
– Это – как бы двойной выстрел. – Энниок взмахнул пальцами над колодой и, помедлив, взял крайнюю. – Вот та лежала с ней рядом, – заметил Гнор, – та и будет моя.
- Да? Вот как? Вы меня радуете. Хе-хе! И много уже надрапали?
– Эй! – сказал он, поворачиваясь ко мне, и мое счастливое сердце запело песенку.
- Всю Румынию продрапали.
– Черви и бубны светятся в ваших глазах, – сказал Энниок, – пики – в моих. – Он успокоился, первая карта была страшнее, но чувствовал где-то внутри, что кончится это для него плохо. – Откройте сначала вы, мне хочется продлить удовольствие.
- Насквозь?
Гнор поднял руку, показал валета червей и бросил его на стол. Конвульсия сжала ему горло; но он сдержался, только глаза его блеснули странным и жутким весельем.
– Эй, – отозвалась я, прислоняясь к перилам.
- Насквозь!
– Так и есть, – сказал Энниок, – карта моя тяжела; предчувствие, кажется, не обманет. Двойка пик.
Он разорвал ее на множество клочков, подбросил вверх – и белые струйки, исчертив воздух, осели на стол белыми неровным пятнами.
- Гениально!
– Мне пора… – сказал он, не двигаясь с места. – Чудесный вечер!
– Смерть двойке, – проговорил Энниок, – смерть и мне.