Его к груди не приколоть.

И мглистых листьев лоск

Мясистую лелеют плоть

И нежат ярый воск.

Зовет на рейд сирены вой.

На темный зов в ответ

Прильнула детской головой

К плечу больная ветвь.

Она дрожит. Она цветет.

Она теряет пульс.

Как в бубен, в сердце дизель бьет

Струей гремучих пуль.

Маяк заводит красный глаз.

Гремит, гремит мотор.

Вдоль моря долго спит Кавказ,

Завернут в бурку гор.

Чужое море бьет волной.

В каюте смертный сон.

Как он душист, цветок больной,

И как печален он!

Тяжелый, смертный вкус во рту,

Каюта – душный гроб.

И смерть последнюю черту

Кладет на синий лоб.

1931

ДЕВУШКА

Степная девушка в берете

Стояла с дынею в руке,

В зеленом плюшевом жакете

И ярко-розовом платке.

Ее глаза блестели косо,

Арбузных семечек черней,

И фиолетовые косы

Свободно падали с плечей.

Пройдя нарочно очень близко,

Я увидал, замедлив шаг,

Лицо, скуластое, как миска,

И бирюзу в больших ушах.

С усмешкой жадной и неверной

Она смотрела на людей,

А тень бензиновой цистерны,

Как время, двигалась по ней.

1942

СОН

Полдневный зной мне сжег лицо.

Куда идти теперь?

Стена. Резная дверь. Кольцо.

Стучи в резную дверь!

За ней узбекский садик. Там

В теки ковер лежит.

Хозяин сам – Гафур Гулям

С цветком за ухом спит.

Есть у Гафур Гуляма дочь.

По очерку лица,

Халида смуглая точь-в-точь

Похожа на отца.

Но только меньше ровный нос,

Нежнее кожи цвет.

И говорят пятнадцать кос,

Что ей пятнадцать лет.

Она в саду цветет, как мак,

И пахнет, как чабрец.

Стучи в резную дверь… но так,

Чтоб не слыхал отец.

1942

АРАЛЬСКОЕ МОРЕ

Пустыня. В штабелях дощатые щиты.

Дымок над глиняной хибаркой.

И вдруг средь этой черствой нищеты

Проплыл залив, как синька, яркий.

Проплыл. Пропал. И снова степь вокруг.

Но сердце этой встрече радо.

Ты понимаешь, милый друг,

Как мало радости нам надо?

1942

СЫР-ДАРЬЯ

Еще над степью не иссяк

Закат. Все тише ветра взмахи.

Под казанком трещит кизяк.

Вокруг огня сидят казахи.

Угрюмо тлеет свет зари.

Века проходят за веками.

И блещут воды Сыр-Дарьи,

Как меч, засыпанный песками.

1942

ЧЕТВЕРОСТИШИЯ

СТАРЫЙ ГОРОД



Над глиняной стеной синеет небо дико.

Густой осенний зной печален, ярок, мглист,

И пыльная вода зеленого арыка,

Как память о тебе, уносит желтый лист,



ГЛИНА



Их будто сделали из глины дети:

Дворцы, дувалы, домики, мечети.

Трудней, чем в тайны помыслов твоих,

Проникнуть в закоулки эти.



ДЫНЯ



Ты не сердись, что не всегда я

С тобою нежен, дорогая:

У дыни сторона одна

Всегда нежнее, чем другая.



СЕРДЦЕ



Раз любишь, так скорей люби.

Раз губишь, так скорей губи.

Но не давай, Халида, сердцу

Бесплодно стариться в груди.



СОЛЬ



Горит солончаками поле,

И в сердце, высохшем от боли,

Как на измученной земле,

Налет сухой и жгучей; соли.



МОГИЛА ТАМЕРЛАНА



Картина Верещагина

Бессмертию вождя не верь:

Есть только бронзовая дверь,

Во тьму открытая немного,

И два гвардейца у порога.



ВЕРБЛЮД



Пустыни Азии зияют,

Стоит верблюд змеиномордый.

Его двугорбым называют,

Но я сказал бы: он двугордый.



ЛУНА



Я ночью в переулке узком

Стою, задумавшись над спуском,

И мусульманская луна

Блестит, как ночь на небе русском.

1942

Ташкент

* * *

До свиданья, воздух синий

И пустыни поздний зной.

Лег на шпалы нежный иней,

Лед дробится под ногой.

Кровь с похмелья остывает.

Радость выпита до дна.

И мороз меня встречает,

Как сердитая жена.

1942

ГОРОД БЕЛЫЙ

Здесь русский город был. Среди развалин,

В провалах окон п в пролетах крыш,

Осенний день так ярок, так зеркален,

А над землей стоит такая тишь!

Здесь думал я: ведь это вся Европа

Сюда стащила свой железный лом,

Лишь для того чтоб в зарослях укропа

Он потонул, как в море золотом.

Кто приподнимет тайную завесу?

Кто прочитает правду на камнях?

…И две старушки маленьких из лесу

Несут малину в детских коробках.

1943

Калининский фронт

* * *

Весну печатью ледяной

Скрепили поздние морозы,

Но веет воздух молодой

Лимонным запахом мимозы.

И я по-зимнему бегу,

Дыша на руки без перчаток,

Туда – где блещет на снегу

Весны стеклянный отпечаток.

1943

* * *

Сначала сушь и дичь запущенного парка.

Потом дорога вниз и каменная арка.

Совсем Италия. Кривой маслины ствол,

Висящий в пустоте сияющей и яркой,

И море – ровное, как стол.

Я знал, я чувствовал, что поздно или рано

Вернусь на родину и сяду у платана,

На каменной скамье, – непризнанный поэт,

Вдыхая аромат цветущего бурьяна,

До слез знакомый с детских лет.

Ну, вот и жизнь прошла. Невесело, конечно.

Но в вечность я смотрю спокойно и беспечно.

Замкнулся синий круг. Все повторилось вновь.

Все это было встарь. Все это будет вечно,

Мое бессмертие – любовь,

1944

ДОН-ЖУАН

Пока еще в душе не высох

Родник, питающий любовь,

Он продолжает длинный список

И любит, любит, вновь и вновь.

Их очень много. Их избыток.

Их больше, чем душевных сил,

Прелестных и полузабытых,

Кого он думал, что любил.

Они его почти не помнят.

И он почти не помнит их.

Но – боже! – сколько темных комнат

И поцелуев неживых!

Какая мука дни и годы

Носить постылый жар в крови

И быть невольником свободы,

Не став невольником любви.

1944

ШТОРМ

Издали наше море казалось таким спокойным,

Нежным, серо-зеленым, ласковым и туманным.

Иней лежал на асфальте широкой приморской аллеи,

На куполе обсерватории и на длинных стручках

катальпы.

И опять знакомой дорогой мы отправились в гости

к морю.

Но оказалось море вовсе не так спокойно.

Шум далекого шторма встретил нас у знакомой арки.

Огромный и музыкальный, он стоял до самого неба.

А небо висело мрачно, почерневшее от норд-оста,

И в лицо нам несло крупою из Дофиновки еле видной.

И в лицо нам дышала буря незабываемым с детства

Йодистым запахом тины, серы и синих мидий.

И море, покрытое пеной, все в угловатых волнах,

Лежало, как взорванный город, покрытый обломками

зданий.

Чудовищные волны, как мины, взрывались на скалах,

И сотни кочующих чаек качались в зеленых провалах.

А издали наше море казалось таким спокойным,

Нежным, серо-зеленым, как твои глаза, дорогая.

Как твои глаза за оградой, за живою оградой парка,

За сухими ресницами черных, плакучих стручков

катальпы.

И впервые тогда я понял, заглянувши в глаза твои

близко,

Что они как взорванный город, покрытый обломками

зданий.

Как хочу я опять увидеть, как хочу я опять услышать

Этот взорванный город и этих кричащих чаек!

1944

КУПАЛЬЩИЦА

В теплом море по колени

Ты стояла в хрупкой пене,

Опасаясь глубины.

Вся – желанье. Вся – движенье.

Вся – в зеркальном отраженье

Набегающей волны.

Помню камень в скользкой тине,

Помню моря очерк синий,

Бег торпедных катеров.

И на коже загорелой

Нежный-нежный, белый-белый,

Узкий след ручных часов.

1944

РАЗЛУКА

Целый день широкий ветер с юга

Жарко дышит, соснами звеня.

Это ты, далекая подруга,

С юга зноем дышишь на меня.

Зто ты мой лес прохладный сушишь.

Что со мною, я не знаю сам.

Это ты меня томишь и душишь,

Лунным светом травишь по ночам.

Это ты мне жарко шепчешь в ухо