Если не считать, что время от времени он присылал мне длиннейшие письма, посвященные главным образом улучшению складского дела на железнодорожном транспорте, у нас, в сущности, не было никаких отношений. Но вот он сидел передо мной и плакал, и было совершенно ясно, что эти несуществующие отношения на самом деле связывали нас неразрывно.

– Мы, разумеется, интересовались этим вопросом, – сказал Джузеппе. – Он купил дом через частного маклера. Не через бюро недвижимости, не через банк. Продажа и покупка домов в малонаселенных районах. Этого маклера зовут Ханс Марклунд. У него собственная фирма.

– Успокойся, папа! Что же ты не написал, я могла оказаться в отъезде. Раздевайся же! Ты молодец, что приехал!

– И что он говорит?

Он уже оправился, снял пальто, аккуратно расчесал усы.

– Пока ничего. Он был в отпуске в Испании. Видимо, у него там дом. Я встречаюсь с ним завтра.

– Да вот надумал, понимаешь ты это, – сказал он. – У меня тут дела в Москве. Самоцветов звонил, лично просит свидания. У них тут с хранением швах. Пришлось поехать.

– Так он приехал?

Самоцветов был заместителем наркома путей сообщения, и едва ли он стал бы лично просить о «свидании» моего отца, занимавшего какую-то скромную должность в камере хранения на Амурской железной дороге. Я невольно засмеялась, и мне вдруг стало легко с отцом.

– Вчера.

– Ты прямо с вокзала?

Джузеппе задумался.

– Так точно. А что? Проведать дочь, а там – аллемарше! Ведь тут, в Москве, сейчас Петька Строгов. Говорят, персона. Так можно к нему. Что ж такого? Я понимаю.

– Вот еще! Никуда я тебя не отпущу. Я одна сейчас и очень скучаю. У нас ведь еще две комнаты, не только эта. Пойдем, я тебе покажу.

– Я могу сказать нашим, что беседу с ним беру на себя. Что, в свою очередь, означает, что вы вполне можете с ним потолковать. – Джузеппе засмеялся. – Рундстрём бывает иногда бестактен, – повторил он. – Но с кем, черт подери, не случается? А так-то он хороший парень.

Должно быть, отец понял слово «одна» в том смысле, что я разошлась с Андреем, потому что он поморгал, и в светлых глазах появилось тревожное выражение.

– А Ханс Марклунд?

– Одна? А супруг?

– У него контора дома, в Крукуме. Поезжайте на север. В Крукуме увидишь объявление – «Ваши маклеры». Позвони сюда в четверть восьмого, и я тебя встречу.

– Супруг в Сталинграде.

Мы пошли смотреть комнаты, и отец надолго замер перед портретом Павлика, висевшим над письменным столом в кабинете Андрея.

Джузеппе исчез. Выпад Рундстрёма разозлил Стефана, но в то же время и подстегнул его. К тому же Джузеппе обещал ему дать прочитать материалы следствия. Он догадывался, что Джузеппе мог из-за этого навлечь на себя неприятности, хотя нет ничего противозаконного в том, чтобы разрешить коллеге из другого города принять участие в следствии.

– Внучек?

Стефан без труда нашел гостиницу, о которой говорил Джузеппе. Ему достался номер под самой крышей. Он бросил сумку и пошел назад к машине. Перед этим он, правда, позвонил в гостиницу в Свеге.

– Да.

– Красавец, а? Весь в бабку! Ведь она в молодости какая была? Косища – во! Элеонора Дузе. Ужасно, безобразно красива.

– Комната останется за тобой, – заверила девушка-администратор.

Я сказала, что отправила Павлика в Лопахин, и старик вдруг радостно захохотал – так и залился, как ребенок.

– Я вернусь завтра.

– В Лопахин? Значит, пригодился еще наш Лопахин!

– Когда вернешься, тогда вернешься.

За чаем он вернулся к Самоцвету, высказав весьма вероятное предположение, что этот ответственный товарищ намерен поручить ему хранение «во всесоюзном масштабе» и что в этом нет ничего удивительного, поскольку у него, Петра Власенкова, в этом деле еще с гражданской войны солиднейший опыт.

Я сказала, чтобы он не торопился к Самоцветову, а сперва отдохнул бы дня три с дороги. Он подумал и согласился: в самом деле, подождет Самоцветов.

Стефан нашел выезд из города. До Крукума было всего двадцать километров, и он сразу нашел то, что искал. Маклерская контора находилась в желтом здании с большим садом. Какой-то человек возил по газону бензиновый агрегат вроде пылесоса – убирал опавшие листья. Увидев Стефана, он выключил мотор. Мужчина оказался примерно в том же возрасте, что и Стефан, хорошо тренированный, с татуировкой на запястье. Лицо его украшал темный южный загар.

– Ищешь дом? – спросил он.

Как это ни странно, а в Наркомате путей сообщения действительно не торопились с назначением Петра Власенкова на пост всесоюзного руководителя камер хранения – иначе у него не оказалось бы так много свободного времени, которое он решил употребить на устройство моих дел, находившихся, по его мнению, в полном беспорядке. По лимиту, например, продукты получала соседка – та самая кокетливая пожилая дама, которая при виде Репнина обнаружила острый интерес к действиям наших танковых частей на Центральном фронте. За услугу она получала натурой, и отец торжественно доказал, что эта «натура» равняется едва ли что не трети лимита. На другой день он сам отправился в магазин и, вернувшись с топленым маслом, сказал, что давно так приятно не проводил время в избранном обществе действительных членов Академии наук, среди которых, к его удивлению, оказалось довольно много женщин. Это были, конечно, не академики, а их жены или домашние работницы, но они действительно называли себя академиками – это я не раз слышала и сама. Я объяснила отцу, в чем дело, но он отнесся к моим словам с недоверием и убедился, что я права, лишь через несколько дней, увидев старую женщину в рваном кожухе, которая протискивалась к прилавку, потрясая лимитной книжкой и крича на весь магазин: «Я – академик, я – академик!»

– Не совсем. Это ты – Ханс Марклунд?

Мои электрические дела отец устроил менее успешно, затеяв генеральную уборку квартиры с помощью пылесоса.

– Я.

Он вдруг посерьезнел.

Этот полузабытый с довоенных времен аппарат он взял у кого-то напрокат, заплатив за пользование манной крупой, пропахшей нафталином, – крупа стояла под кроватью еще с апреля сорок второго года. Мысль была прекрасная – я имею в виду пылесос, а не крупу, – и квартира была убрана с неслыханной быстротой. Жаль только, что едва было закончено это мероприятие, как явилась белокурая девушка, лет шестнадцати, которая, весело напевая что-то, перерезала провода, пояснив в двух словах, что мы использовали электрический лимит, полагающийся нам до конца года.

– Из налогового управления?

– Опять же не совсем. Мне дал твой адрес Джузеппе Ларссон.

Но все это были мелочи в сравнении с трактатами, посвященными Т. П. Власенковой, доктору медицинских наук. Дело в том, что, приглядевшись к моему, в общем, весьма беспокойному существованию, отец пришел к выводу, что образ жизни Т. П. Власенковой не соответствует ее научным заслугам и что он, как отец, обязан обратить на эту ненормальность внимание начальства. «Поскольку личность работает не для купидомства, а исключительно в отношении советской науки, – писал он в одном из трактатов, – советую обратить внимание, пока не села на якорь». Словом, в краткой, но выразительной форме отец доказывал, что раз уж Т. П. Власенкова посвятила себя заботам о здоровье народа, народ, в свою очередь, должен позаботиться о ее здоровье и, в частности, не позволять ей оставаться ночевать на работе. Тут же приводились очень толковые, хотя и не относящиеся к делу, соображения относительно нецелесообразности выдачи водки на промтоварные единички. Очевидно, хотя отец и бросил пить, его волновала судьба других граждан, еще не воспользовавшихся системой Демидова князя Сан-Донато. Мне с трудом удалось убедить его оставить эти трактаты в моем письменном столе.

Ханс Марклунд наморщил лоб. Потом вспомнил:

В общем, с приездом отца мне стало куда веселее и легче. Возвращаясь с работы, я знала, что он ждет меня – чистенький, аккуратный, в пижаме Андрея, с расчесанными седыми усами. Он читал мне газеты, высказывая весьма дельные соображения по поводу глубоких потрясений, которые испытало складское дело во время войны, и сетуя, что в прессе почти не отражена боевая деятельность наших интендантов, что, кстати сказать, было совершенно верно. Когда ко мне заходили друзья, он умело поддерживал разговор, рассказывая главным образом о грандиозных аферах прошлого века и пересыпая свои рассказы фамилиями крупных дельцов и авантюристов, с которыми, по его словам, он был «на короткой ноге». При этом он не забывал упомянуть, что бурная, полная приключений жизнь, однако, не помешала ему воспитать дочь, в которой он давно угадал будущее светило медицинского мира.

– Полицейский. Я только что вернулся из Испании. Там многих зовут Джузеппе. Или что-то в этом духе. Но здесь, в Эстерсунде, Джузеппе только один. Ты тоже полицейский?

ВЫСОКИЙ ГОСТЬ

Стефан замялся.

Я ездила в этот день на Клинский завод и очень устала, потому что наш заслуженный «газик» вдруг отказал и пришлось несколько часов провести на пыльной дороге. Мечтая лишь о том, как бы поскорее добраться до постели, я вернулась домой и еще в передней, открыв своим ключом входную дверь, догадалась, что этой надежде суждено осуществиться не скоро. Два голоса донеслись до меня: один – отцовский, а второй… О, услышав второй голос, я с изумлением поняла, что удостоилась чести, о которой не смела и думать! Высокий гость поджидал меня, почтенный глубокоуважаемый гость с пухлыми, улыбающимися губами, с облысевшей головой, вокруг которой лежал венчик седых волос.

– Да, – наконец сказал он. – Я тоже полицейский. Ты в свое время продал дом человеку по имени Герберт Молин. Как тебе известно, его уже нет в живых.

Я бесшумно закрыла входную дверь и немного постояла в передней – мне хотелось послушать, о чем они говорят. Потом вошла.

– Зайдем в дом, – предложил Ханс Марклунд. – Мне даже в Испанию позвонили, что он убит. Но я думал, что они придут завтра.

– Здравствуйте, Валентин Сергеевич.

Крамов встал, улыбаясь, и протянул мне свою маленькую, со слабыми пальцами, почти детскую руку.

– Они и придут, – сказал Стефан.

– Ну, Татьяна Петровна, я на вас в претензии, честное слово. Вы знаете меня столько лет и никогда не упоминали о вашем батюшке. Да вы его от нас просто скрывали!

Одна из комнат на первом этаже была оборудована под офис. На стенах висели карты и фотографии домов на продажу. Стефан прикинул – цены намного ниже, чем в Буросе.

Я посмотрела на отца. Он приосанился, выгнул грудь и с достоинством провел рукой по усам. Он был чрезвычайно доволен.

– Я пока один, – сказал Марклунд. – Жена с детьми остались в Испании еще на неделю. У нас там маленький домик в Марбелле. Наследство от родителей. У детей осенние каникулы, или как они там называются.

– Отец недавно приехал. Извините, Валентин Сергеич, я переоденусь, умоюсь. Прямо с работы.

Он принес кофе, и они уселись за стол, заваленный папками и проспектами.

– Ради бога! У нас тут такой интереснейший разговор, что я даже прошу вас не торопиться.

– У меня в прошлом году были проблемы с налоговиками, – сказал Марклунд извиняющимся тоном, – поэтому и спросил. У коммуны плохо с деньгами, вот они и выжимают все до последней кроны.

Я похолодела, услышав из соседней комнаты этот интереснейший разговор: отец рассказывал о том, как в 1903 году его приятель Петька Строгов «под видом прошенья» покушался на жизнь Николая Второго.

– Значит, оделся он, тройка приличная, крахмала, цепочка от часов серебряная в аршин, подходит честь честью, а тут черкесы, конвой его величества. Стой, осади назад! Ладно. Отступил – и через забор в сад. Идет, не подавая виду, смотрит: графиня Румянцева, он знал. Стоит и нюхает розу: «Ты что?» – «Да царя поглядеть». – «Вали в церковь». А царский кортеж уже показался, кучер вот с такой бородой, черкесы с саблями наголо, дворяне, которые почище, пажи. Ну, думает, ладно! Будь что будет. Я сжег корабли.

– Одиннадцать лет тому назад ты продал дом под Линселлем Герберту Молину, – сказал Стефан. – Я работал с ним в Буросе. Он ушел на пенсию и переехал сюда. А теперь он мертв.

Должно быть, у меня было каменное лицо, когда, поспешно умывшись, я вернулась в столовую, потому что, взглянув на меня, отец робко заморгал и осекся. Потом перевел взгляд на Крамова, который слушал его с неподдельным интересом, и приободрился, даже повеселев.

– А что, собственно, произошло?

– Слушайте дальше, чем кончится, – драмой, – значительно сказал он. – Вот, значит, заходит он в церковь. Народу полно. Запах от дам – задохнешься, сирень. Вдруг – суматоха, кортеж. Подождал он еще немного, да и шмыг к алтарю! То, се, копых-ворых – пробрался, руки назад и стоит. Тут он, а тут Александра Федоровна. – Отец усмехнулся – простота нравов.

– Его убили.

Я послушала еще немного и наконец не выдержала, когда Петька упал перед царем на колени, одной рукой придерживая на голове прошенье, а другую – засунув в карман, где находилась бомба.

– Мне сказали. А почему? И кто его убил?

– Извини, папа, я занята. Да и у Валентина Сергеевича, должно быть, не так уж много времени! Ты в другой раз доскажешь эту историю.

– Пока не знаем.

– Татьяна Петровна, – укоризненно сказал Крамов.

Отец пробормотал:

Ханс Марклунд покачал головой:

– Конечно, конечно… – испуганно закивал и вышел.

– Все это очень неприятно. Мы всегда думали, что живем в более или менее спокойном месте. Но таких уже, наверное, не осталось?

– Я вас слушаю, Валентин Сергеевич.

– Возможно. Что ты помнишь об этой сделке одиннадцать лет назад?

– А может быть, и я в другой раз? Тем более что я без звонка явился. Правда, пытался созвониться, но вы сегодня, по-видимому, путешествовали с утра. Много работы?

Тон был участливый, дружеский и – фальшивый.

Ханс Марклунд встал, вышел в соседнюю комнату и вернулся с папкой в руке. Открыл ее и очень быстро нашел, что искал.

– Не столько работы, сколько ненужных хлопот, которые мешают работать.

Крамов помолчал. Он пришел почему-то с палкой (еще у наркома я заметила, что он немного хромает) и теперь, поставив ее между колен, удобно устроил на набалдашнике руки.

– Вот, восемнадцатое марта восемьдесят восьмого года, – сказал он. – Сделка заключена в моей конторе. Продавец – старый егерь. Сумма сделки – сто девяносто восемь тысяч крон. Никаких займов. Оплачено почтовым переводом.

– Татьяна Петровна, я очень жалел, что наш разговор у Максимова окончился так печально. Хотите верьте, хотите нет, мне и в голову не приходило обойтись без вас в этом деле! – Крамов говорит негромко, точно бережет себя, свой голос. – Скажу более: это было бы невозможно. Но с другой стороны – вольно же было вам не опубликовать вашу работу! Я был уверен, что у вас ничего не вышло.

– Что ты помнишь о Герберте Молине?

Он лгал. Еще перед войной мы с Леной Быстровой выступали в Обществе микробиологов с докладом, в котором были приведены первые данные и рассказана история болезни Катеньки Стогиной.

Ответ удивил Стефана.

– Не будем вспоминать прошлое, Валентин Сергеевич, тем более что вы ничего не выиграете от этих воспоминаний. Мы не могли своевременно опубликовать работу. Но не вам упрекать нас за то, что мы опоздали.

– Ничего.

Крамов серьезно посмотрел на меня.

– Ничего?

– Я его никогда не видел.

– Это правда, – задумчиво сказал он. – Я виноват. Много у меня грехов – и неполнота знаний, которую я скрывал, и равнодушие, которым сам подчас тяготился. Но самый большой мой грех – отношение к вам, Татьяна Петровна. Как могло случиться, что я не понял вас, в то время как вы… Ну, да не о том речь, – поспешно добавил он, должно быть, заметив, что меня ничуть не трогают эти сомнительные признания. – Я не уверен, что вы представляете себе положение дела. Даже англичанам оказалось не под силу поднять пенициллин, несмотря на солидные технические средства. В Оксфорде не одна и не две лаборатории Полностью переключились на эту работу. Привлечены патологи, биохимики, инженеры. А все-таки Флори вынужден был поехать в Америку, и только там ему удалось получить достаточное – впрочем, не более килограмма – количество препарата.

Я слушала с интересом. Так, Флори ездил в Америку? Килограмм, ого! Хорошо бы узнать – в жидком или порошкообразном виде?

Стефан смотрел на него, недоумевая:

– Я знаю вашу энергию, – продолжал Крамов. – Но хорошо ли взвесили вы свои силы?

– Не понял?

– Все очень просто. Дела по покупке вел не он. Не он обратился ко мне, не он подыскивал дом, не он решал. Насколько я знаю, он, прежде чем въехать в дом, никогда здесь не появлялся.

– Думаю, что да. Ведь я училась этому у вас, Валентин Сергеич.

– А с кем ты вел дела?

Он улыбнулся.

– С женщиной по имени Эльза Берггрен. Живет в Свеге.

– Странная вещь, – сказал он очень свободно. – У меня в жизни было много врагов. Меня не любили, старались подорвать, отстранить, я платил тем же, и в конечном счете победа оставалась за мной. Вероятно, я мог бы поставить в безвыходное положение и вас, тем более что у вас есть слабая черта – вы неосторожны. Но всякий раз меня останавливает какое-то необъяснимое чувство. Мне начинает казаться, что я сражаюсь не против вас, а против себя. Право, можно подумать, что вы воплощаете все, чего мне не хватает!

Марклунд развернул папку и подвинул ее Стефану:

– Зачем такое сложное объяснение, Валентин Сергеич? Просто у вас еще сохранились в душе остатки совести, которые вас беспокоят.

– И вы даже не хотите узнать, зачем я пришел?

– Вот доверенность. Он дал ей право действовать от его имени – смотреть, выбирать, покупать.

– Нет, хочу. Впрочем, об этом легко догадаться. Вы прикинули: а что, если эти беспокойные люди доведут до конца свою затею? Вы поняли, что пенициллин – не случайная удача, а целое направление, которое еще бог весть что может натворить в науке. Причем убедили вас не мы – куда там! – а, разумеется, англичане. Вы пришли, чтобы помочь нам, не правда ли?

Стефан посмотрел на подпись. Он помнил ее еще по Буросу. Сомнений не было – подпись Молина. Стефан отложил папку:

– Да.

– Так ты никогда не встречался с Молином?

– Спасибо. Я подумаю. А теперь, когда мы объяснились, давайте пить чай. Признаться, я голодна и очень устала.

– Даже по телефону не говорил.

Он был очень мил за чаем – интересно рассказывал о своей поездке в Лондон, остроумно подшучивал над Андреем, напечатавшим в «Известиях» еще одну корреспонденцию из Сталинграда.

– Как ты познакомился с этой женщиной?

– И не боится, отчаянный человек, что врачи будут считать его хорошим писателем, а писатели – хорошим врачом!

– Как обычно. Она мне позвонила.

Я смеялась. Он тоже смеялся. Но неуловимое движение время от времени проходило по холеному маленькому лицу. Равнодушие? Ненависть? Усталость?

Ханс Марклунд перелистал папку и показал Стефану.

– Вот ее адрес и телефон, – сказал он. – Тебе, скорее всего, надо поговорить с ней. Не со мной. То же самое я скажу и Джузеппе Ларссону. Интересно, удержусь ли я, чтобы не спросить, откуда у него такое имя. Может быть, ты знаешь?

АНДРЕЙ – ИЗ СТАЛИНГРАДА

– Нет.

Ханс Марклунд захлопнул папку.

\"Родная моя, прости, что так редко пишу. Это происходит не только потому, что совершенно нет времени, а потому, что не знаю, что выбрать из множества поразительных впечатлений. Я – в городе мертвых, не в символическом, а в самом точном, грубо-реальном смысле этого слова. На каждом перекрестке, на каждой улице, за каждым углом – мертвые. Много молодых, рослых, красивых, с рыжими, примерзшими к земле волосами.

– A так часто бывает? – спросил Стефан. – Чтобы маклер ни разу не встречался с клиентом?

– Моим клиентом была Эльза Берггрен, и с ней я встречался. Но с Гербертом Молином – никогда. Ничего необычного в этом нет. Я продаю дачи в горах немцам и голландцам. Они сами не приезжают – за них ведут дела другие.

Стефан кивнул:

– Так что это вполне обычная сделка?

– Вполне обычная.

Ханс Марклунд проводил его до калитки.

– И все же, – вдруг сказал он, когда Стефан уже готов был закрыть калитку с другой стороны.

– Что – все же?

– Я помню, Эльза Берггрен как-то сказала, что ее доверитель не хочет иметь дела с большими маклерскими конторами. Мне показалось это странным.

– Почему?

– Когда люди покупают дом, они чаще всего не обращаются в маленькие фирмы.

– И как ты это можешь истолковать?

Марклунд улыбнулся:

– Никак не могу. Я только говорю, что помню – мне показалось это странным.



Стефан поехал назад в Эстерсунд. Примерно через десять километров он свернул на просеку и выключил мотор.

Эльза Берггрен, кем бы она ни была, получила от Молина инструкцию избегать крупных маклерских контор. Почему?

Он хотел купить дом незаметно. Другой ответ не приходил в голову. Первое впечатление оказалось верным. Дом, где Герберт Молин жил последние годы, не был домом. Это было убежище.

7

В этот вечер Стефан совершил путешествие в жизнь Герберта Молина. За строчками заметок, докладных, заключений и протоколов, успевших накопиться в папках у Джузеппе, несмотря на то, что следствие только недавно началось, вырисовывался портрет совершенно незнакомого человека. Кое-что из того, что он прочитал, заставило его задуматься, а кое-что просто поразило. Молин, которого, как ему представлялось, он неплохо знал, оказался совершенно другим человеком, совершенно ему незнакомым.

Уже за полночь он захлопнул последнюю папку. Время от времени Джузеппе заходил в кабинет, но они почти ни о чем не разговаривали – пили кофе и обменивались впечатлениями, как проходит оперативное дежурство в эстерсундской полиции. В первые часы все было спокойно, но в девять Джузеппе пришлось ехать на место преступления – взлом квартиры в Хеггеносе. Его не было несколько часов, а когда он вернулся, Стефан дочитал последнюю папку.



И что же он обнаружил?

Карта, подумал он. Карта с большими белыми пятнами. Человек, в жизни которого то и дело появляются странные провалы. Он то вдруг исчезает из поля зрения, то неожиданно появляется вновь. Ускользающая биография, которую местами совершенно невозможно отследить.

Он весь вечер делал заметки. Захлопнув последнюю папку, он просмотрел свой блокнот и попытался систематизировать прочитанное.



Больше всего Стефана удивило, что Герберта Молина когда-то звали совсем иначе. Судя по выписке из налогового управления, запрошенной полицией, Герберт Молин родился под другим именем. Он появился на свет 10 марта 1923 года в родильном доме в Кальмаре и получил при крещении имя Август Густав Герберт. Фамилия его была никак не Молин, поскольку родителями его были капитан кавалерии Аксель Маттсон-Герцен и его жена Марианна. Но полученное при рождении имя исчезло в июне 1951 года, когда регистрационная служба удовлетворила его просьбу переменить фамилию на Молин. Одновременно он поменял первое имя: стал из Августа Гербертом.

Стефан довольно долго сидел, вглядываясь в эти имена. У него сразу возникли два вопроса. Почему, собственно, Маттсон-Герцен поменял фамилию и почему выбрал третье имя в качестве первого? Что заставило его это сделать? И почему он взял фамилию такую же обычную, как и Маттсон? Большинство меняет фамилию, потому что она слишком банальна, людям надоедает, что их постоянно с кем-то путают.

Он вкратце переписал его биографию в блокнот. В 1951-м Августу Маттсону-Герцену было двадцать восемь лет. Он тогда служил в армии, был лейтенантом пехотного полка в Будене. И тогда-то, наверное, что-то случилось, думал Стефан, пытаясь проследить биографию Молина. Вообще, начало пятидесятых – очень важная эпоха в его жизни. Сначала он меняет имя. Через год, в марте 1952 года, уходит из армии в отставку с хорошими рекомендациями. Но нигде ничего не сказано, на что он жил после этого. Тем не менее в тот же год он женится, и у него рождаются двое детей, в 1953 и 1955 году – вначале сын Герман, потом дочь Вероника. Вместе с женой по имени Жанетт он покидает Буден и, если верить документам, переезжает в Сольну под Стокгольмом и живет по адресу Росундавеген, 132. Лишь через пять лет, 1 октября 1957 года, появляются первые сведения о его профессиональной деятельности. Он начинает работу в Алингсосе, в одной из контор существовавшего тогда управления по поддержанию общественного порядка. После этого его переводят в Бурос, и после того, как в начале шестидесятых полиция становится государственной, он начинает службу в полиции. В 1980 году разводится с женой. Через год вновь женится, на этот раз на Кристине Седергрен – брак, который через несколько лет, в 1986 году, тоже распался.



Стефан изучал свои записи. Итак, с 1952-го по 1957 год Герберт Молин зарабатывал на жизнь чем-то, чего нельзя установить по следственным материалам. Это не такой маленький срок, больше пяти лет. К тому же он перед этим сменил фамилию. Почему?

Когда Джузеппе вернулся с выезда в Хеггенос, Стефан стоял у окна, уставясь на пустую улицу. Джузеппе в двух словах рассказал о взломе – полная чепуха, взломали дверь гаража и унесли две бензопилы.

– Мы их возьмем, – пообещал он. – Это два брата в Йерпене, только они и промышляют таким образом. Мы их возьмем. А ты как? Нашел что-нибудь?

– Очень странно, – сказал Стефан. – Я думал, что знаю его. Оказывается, совершенно не знаю.

– Что ты имеешь в виду?

– Смену фамилии. Почему он сменил фамилию? И этот странный пробел в его жизни с 1952-го по 1957 год.

– Меня тоже удивила смена фамилии, – сказал Джузеппе. – Но мы еще до этого просто не дошли, если ты понимаешь, о чем я говорю.

Стефан прекрасно понимал. Расследование убийства ведется по определенному шаблону. В начале всегда есть надежда быстро обнаружить преступника. Если это не удается, начинается долгий и скучный сбор материалов, а потом их анализ.

Джузеппе зевнул.

– Долгий день, – сказал он. – Надо выспаться – завтрашний будет не короче. Когда ты собираешься назад, в Вестеръётланд?

– Не знаю.

Джузеппе снова зевнул:

– Вижу, у тебя есть что мне рассказать. Я заметил это, еще когда здесь был Рундстрём. Вопрос – это может подождать до завтра?

– Безусловно.

– То есть назвать преступника ты пока не можешь?

– Нет.

Джузеппе поднялся:

– Я зайду с утра в гостиницу. Может быть, позавтракаем вместе? Полвосьмого?

Стефан кивнул. Джузеппе поставил папки на место и погасил настольную лампу. Они вместе прошли через темную приемную. В одной из комнат сидел дежурный оперативник – он принимал вызовы.

– Всегда важно понять мотив, – сказал Джузеппе, когда они вышли на улицу. – Кто-то хотел убить Герберта Молина. Это мы знаем точно. Убить хотели именно его, и никого другого. Мотивом был он сам – для этого кого-то, кто хотел его убить.

И он опять широко зевнул.

– Поговорим завтра.

Джузеппе направился к своей машине. Стефан помахал ему вслед, а сам пошел пешком – немного в гору и налево. Город был совершенно пуст.

Ему стало зябко.

И вновь пришли мысли о болезни.

В половине восьмого Стефан спустился в ресторан. Джузеппе уже ждал его. Они выбрали угловой столик, где им никто бы не мешал. За едой Стефан рассказал о беседе с Авраамом Андерссоном и о своей прогулке вдоль озера, наведшей его на покинутый палаточный лагерь. Тут Джузеппе отодвинул наполовину съеденный омлет и начал слушать очень внимательно. Стефан вынул сверточек с окурком и кусочком головоломки.

– Думаю, что собак туда просто не водили – слишком далеко, – закончил он. – Надо подумать, может, есть смысл снова послать туда патруль.

– Не было никаких зацепок, – сказал Джузеппе, – на следующий же день после убийства нам доставили на вертолете трех собак. Но они так и не взяли след.

Он поднял с пола свой портфель и достал ксерокопию топографической карты местности вокруг дома Герберта Молина. Стефан взял зубочистку и начал искать точное место. Джузеппе опять нацепил свои маленькие очки для чтения и вгляделся в карту.

– Тут отмечены тропки для снегоходов, – сказал он, – но никакой дороги к этому месту нет. Наш турист должен был продираться как минимум два километра через непроходимый лес. Если он, конечно, не воспользовался тропинкой от дома Молина. Но это вряд ли.

– А как насчет озера?

Джузеппе кивнул:

– Такая возможность не исключается. На той стороне есть просеки, лесовозы разворачиваются на самом берегу. Так что на резиновой лодке или шлюпке озеро, разумеется, пересечь можно.

Он еще несколько минут изучал карту.

– Ты, похоже, прав, – сказал он наконец и отодвинул карту.

– Я ничего не разнюхивал, – сказал Стефан. – Просто случайно набрел на это место.

– С полицейскими никогда и ничего не происходит случайно. Ты, может быть, и бессознательно, но что-то искал, – сказал Джузеппе и принялся изучать остатки табака и кусочек головоломки.

– Я отдам это техникам, – продолжил он. – И место лагеря тоже надо хорошенько обследовать.

– А что скажет Рундстрём?

Джузеппе улыбнулся:

– Ничто не мешает сказать, что это я обнаружил лагерь.

Они встали, чтобы взять добавки. Стефан обратил внимание, что Джузеппе все еще хромает.

– А что говорит маклер?

Стефан рассказал. И снова Джузеппе был весь внимание.

– Эльза Берггрен?

– Он дал мне ее адрес и номер телефона.

Джузеппе прищурился:

– Ты уже с ней говорил?

– Нет.

– Будет лучше, если ты предоставишь это мне.

– Естественно.

– Все это очень важные наблюдения, – сказал Джузеппе. – Но Рундстрём, конечно, прав – мы должны заниматься следствием сами. Мне хотелось дать тебе возможность познакомиться с тем, что мы уже сделали. Но дальше – извини.

– Я на большее и не рассчитывал.

Джузеппе медленно допил кофе.

– А почему ты вообще приехал в Свег? – спросил он, поставив чашку.

– Я на больничном, и мне было совершенно нечего делать. И потом, я неплохо знал Герберта Молина.

– Думал, что знаешь, – поправил Джузеппе.

Стефан подумал, что человека, сидящего перед ним, он совсем не знает. Но почему-то ему захотелось рассказать Джузеппе о своей болезни. Наверное, он был уже не в силах справляться со своим несчастьем в одиночку.

– Я уехал из Буроса, потому что я болен. У меня рак, и я жду начала лечения. Я выбирал между Майоркой и Свегом. И выбрал Свег – мне было интересно, что случилось с Гербертом Молином. Теперь думаю, правильно ли поступил.

Джузеппе кивнул. Несколько минут они сидели молча.

– Меня всегда спрашивают, откуда у меня такое имя, – сказал Джузеппе, – а ты не спросил. Скорее всего, потому, что думал о чем-то другом. И я пытался догадаться, о чем. Хочешь выговориться?

– Не знаю. Наверное, нет. Просто я хочу, чтобы ты знал.

– Тогда я больше ничего не буду спрашивать.

Джузеппе, нагнувшись, снова полез в портфель и достал блокнот. Нашел нужную страницу и протянул Стефану. На открытой странице был эскиз следов, образующих определенный рисунок. Стефан сразу понял, что это кровавые следы в доме Молина. Он уже видел их фотографии в одной из папок. И тут же сообразил, что не рассказал Джузеппе, что заходил в дом. Скрывать это было бы глупо – ведь его видел Авраам Андерссон, которого конечно же будут допрашивать опять.

Он сказал Джузеппе, как все было. Джузеппе нисколько не удивился и тут же вернулся к блокноту.

– Этот рисунок представляет собой основные па в волнующем танце по имени танго.

Стефан посмотрел на него с удивлением:

– Танго?

– В этом нет никаких сомнений. И это значит, что кто-то таскал за собой тело Молина и намеренно оставлял следы. Ты же читал предварительную экспертизу. Спина рассечена ременным кнутом, сделанным из кожи пока еще не установленного животного, подошвы изуродованы тем же кнутом.

Стефан читал результаты экспертизы, по спине то и дело пробегал холодок. Фотографии были страшными.

– Много вопросов, – продолжил Джузеппе. – Кто таскал его? Зачем? И кто должен был потом увидеть эти кровавые следы?

– Возможно, это какой-то намек для полиции.

– Правильно. Но опять остается вопрос – зачем?

– Ты, конечно, допускал возможность, что их могли фотографировать. Или снять на видео.

Джузеппе сунул блокнот в портфель.

– Из чего следует вывод, что это не рядовое убийство. Здесь что-то иное.

– Сумасшедший?

– Садист. Как назвать то, что он проделал с Молином?

– Пытка?

Джузеппе кивнул:

– По-другому не назовешь. И это меня беспокоит.

Джузеппе закрыл портфель.

– А Герберт Молин танцевал танго в Буросе?

– Насколько я знаю, нет.

– Рано или поздно все узнаем.

В другом конце зала закричал младенец. Стефан оглянулся.

– Здесь было театральное фойе, – сообщил Джузеппе. – А там, за стойкой, – зал.

– Когда-то в Буросе был красивый деревянный театр, – сказал Стефан. – Но его не стали перестраивать в гостиницу. Просто снесли. Многие тогда возмущались.

Ребенок продолжал кричать. Стефан вышел с Джузеппе в вестибюль.

– Может быть, тебе стоит и в самом деле поехать на Майорку, – сказал тот. – Я могу тебе сообщать, как идут дела.

Стефан не ответил. Джузеппе конечно же прав. У него нет никаких причин оставаться в Херьедалене.

Они расстались на улице. Стефан пошел в номер, взял сумку, заплатил за ночь и уехал из Эстерсунда. На прямом участке дороги до Стенставика он ехал очень быстро, но потом сбросил скорость. Надо на что-то решиться. Если он сейчас же вернется в Бурос, у него останется достаточно времени, чтобы съездить на юг. Например, на Майорку. Или куда угодно. У него в запасе как минимум две недели. Здесь, в Свеге, он будет только нервничать. К тому же он обещал Джузеппе больше не вмешиваться в следствие. Джузеппе познакомил его со всеми материалами. Теперь ему больше не нужно тайком пробираться за заграждения. Следствием занимается полиция Эстерсунда. Вот пусть и выслеживает убийцу.

Решение пришло само собой. Завтра он возвращается в Бурос. Экскурсия в Свег закончена.



Он по-прежнему ехал очень медленно, чуть быстрее шестидесяти километров. Его то и дело обгоняли —. водители с удивлением пытались разглядеть его через боковое стекло. Мысли Стефана крутились вокруг фактов, вычитанных накануне в папках Джузеппе. Следствие велось тщательно и эффективно. Когда пришло сообщение, оперативники реагировали строго по правилам. Первая группа немедленно выехала на место происшествия, тут же поставили заграждение, на вертолете привезли трех кинологов с собаками из Эстерсунда. Криминалисты поработали очень грамотно. Это была чистая случайность, что именно Стефан нашел место лагеря. Раньше или позже они бы его тоже нашли. Допрос Ханны Тунберг подтвердил, что Герберт Молин был одиночкой и нелюдимом. Опрос соседей показал, что никто ничего подозрительного не заметил – никаких незнакомых людей или машин. Турбьорн Лунделль из магазина ИКА тоже утверждал, что признаков тревоги Герберт Молин не выказывал и вел себя как обычно.

Все было как обычно, подумал Стефан. Застывшие картинки провинциальной жизни.

Но внезапно в этот натюрморт кто-то вплывает на лодке, разбивает палатку и нападает на полицейского на пенсии. Убивает собаку. Применяет слезоточивый газ. Потом таскает за собой умирающего или уже мертвого Молина, оттискивая на полу кровавые следы. Следы, образующие рисунок танго. После этого он снимает палатку, переправляется назад, и в лесу снова становится тихо.

Стефан внезапно понял, что отсюда следует два вывода. То, что он предполагал раньше, подтвердилось. Скрыться в лесу Герберта Молина заставил страх.

А второй вывод логически вытекал из первого – кому-то удалось найти его убежище.

Но зачем?

Что-то произошло в начале пятидесятых, думал он. Герберт Молин уходит в отставку и прячется под другим именем. Он женится, появляются двое детей. Но где и кем он работал, чем зарабатывал на жизнь до 1957 года, когда он вдруг объявился в Алингсосе – непонятно.

Неужели события пятидесятилетней давности настигли его сейчас?



Здесь его рассуждения зашли в тупик. Он остановился в Иттерхугдале, заправился и поехал дальше. В Свеге поставил машину у гостиницы. За стойкой администратора сидел незнакомый мужчина. Он дружески улыбнулся Стефану и протянул ключ от номера. Стефан поднялся к себе, снял обувь и вытянулся на кровати. В соседнем номере работал пылесос. Он снова сел. Почему бы ему не уехать прямо сейчас? В Бурос он, конечно, не успеет, но можно заночевать по дороге. Подумав так, он снова лег. Он не сможет организовать поездку на Майорку, нужно что-то предпринимать, куда-то ходить, а он совершенно парализован. Мысль о том, что придется вернуться в квартиру на Аллегатан, показалась ему невыносимой. Там он будет сидеть сутки напролет и думать о том, что его ждет.

Так он и лежал на постели, не в силах прийти ни к какому решению. Пылесос замолчал. В час он решил поесть, хотя голода не чувствовал. Где-то должна быть библиотека. Надо пойти туда и прочитать все, что удастся найти, о лучевом лечении. Врач в Буросе все ему растолковала, но у него было такое чувство, что он начисто забыл все ее объяснения. Или может быть, просто не слушал. Или слушал и не понимал?

Он надел ботинки и решил сменить сорочку. Открыл замок на чемодане, стоявшем на маленьком шатком столике у двери в ванную.

Он потянулся к лежащей на самом верху сорочке – и замер. Сначала он не понял, что его остановило, но что-то было не так. В свое время мать учила его упаковывать чемоданы. Он умел складывать рубашки так, что они не мялись. За много лет это стало педантично соблюдаемой привычкой – тщательно упаковывать чемодан.



Сначала он решил, что ему показалось.

Потом понял, что кто-то рылся в его чемодане. Очень аккуратно, но тем не менее он это обнаружил.

Стефан, не торопясь, проверил содержимое. Все было на месте.