— Не торопись, схоласт, — говорил он, поднимаясь по лестнице и, от дуновенья, в его руках колебалось пламя свечи. Он поднялся и уже собирался проскользнуть в комнату бургомистра, как вдруг на повороте он встретился с Анной–Марией, молоденькой служанкой в доме. Она, увидев учителя в таком странном виде, со свечой и со щипцами в руках, очень удивилась, но сказала со скромностью:

— Добрый вечер, Herr Швериндох.

— Добрый вечер, — Анна–Мария, отвечал смущенный схоласт.

Так они стояли молча, покамест кто–то не затушил свечу. И схоласт, хоть и не вернулся до утра в свою комнату, однако же не дошел в эту ночь до комнаты бургомистра.

Но в следующую ночь он снова собрался итти и снова зажег свечу и взял с собою щипцы для сахару и другие щипцы поменьше и повторяя в уме молитвы, он добрался до комнаты бургомистра.

Маленькая лампочка горела над кроватью бургомистра и он спал, полуоткрыв рот и вытянув вперед губы.

— Sanctum et terribile nomen ejus, — прошептал схоласт, — initum sapientia timor domini.

Колпак плясал на его голове, потому что голова тряслась неудержимо. Но он плясал от радости.

— Памятуя гостеприимство, — прошептал он на ухо Швериндоху, — вы не должны бы были, разумеется, этого совершать. Но Гомункулюс оживет, а пути судьбы неведомы нам совершенно.

— Nisi dominus custodierat civitatem, — шептал схоласт, наклоняя свечу и пытаясь осветить бургомистра, — frusta vigilat, qui custoditeam.

— Щипцами для сахара, — говорил колпак, размахивая кисточкой, — стоит только поглубже засунуть щипцы, покрепче сжать их в своей руке, и вы, дорогой ученый, непременно вытащите душу. И эта душа соединившись с вашим детищем узами химических соединений, подарит миру нечто вполне необыкновенное. Решайтесь, решайтесь, любезнейший Швериндох.

И видя что Швериндох уже просунул щипцы сквозь полуоткрытые губы, он засмеялся и заплясал на его голове снова.

— Conquissabit capita — шептал схоласт, зажимая концы щипцов и переступая охладевшими ногами — conquissabit capita interra multorum.

И он потащил щипцы.

Душа бургомистра, со одной стороны как бы коренастая и неуклюжая, с другой являла вид вполне очаровательный. Она повисла на щипцах с необыкновенной легкостью и переливалась всеми цветами радуги и не–радуги, при свете свечи и лампы.

Схоласт стянул с головы колпак, подхватил бургомистрову душу другой парой щипцов и, не касаясь пальцами осторожно, уложил ее на дно колпака. Затем бросился вон из комнаты.

Бургомистр перевернулся на другой бок и крякнул. Немного погодя вздохнул с сожаленьем и опять крякнул. От сильного дыханья ночник погас.

6.

— Пока луна еще не побледнела и звезды на небе, — скорей! Ученый, баккалавр, magister scholarium, скорее, скорее!

Он открыл колбу и вытащил из нее своего Гомункулюса. И маленький человечек лежал перед ним с равнодушием и спокойствием, и во всех органах его тела видна была полная беззаботность.

Схоласт дрожащими руками открыл его рот, взял щипцами бургомистрову душу и, сотворив новую молитву, попытался вложить ее в Гомункулюса, подобно тому, как после урока с Ансельмом вкладывал в футляр очки. И вдруг остановился с изумлением:

— Схоласт, — говорил Гомункулюс, — четыре странника не прошли еще предназначенного им пути, а бургомистрова душа не подходит для меня по размеру. Ступай в ад, ступай в ад, схоласт, там много душ, и среди них ты найдешь для меня подходящую.

Тут он умолк, и Швериндох опомнился от своего изумления.

Но душа уже воспользовалась этой минутой и из открытого колпака улетела на небо.

— Anno domini, — сказал колпак, прыгал в руках схоласта от огорчения. — Anno domini, ante lucem, vobiscum.

7.

И тогда Освальд Швериндох вновь закупорил колбу, застегнул свою тогу и, даже не успев одеть на голову колпака, отправился прямо на дно, от крайней растерянности и огорчения, не получив от бургомистра платы, следуемой ему за уроки, которые он давал сыну бургомистра, Ансельму, школьнику.

И пятый странник захлопнул за ним крышку ящика и промолвил: «А вот».

Глава III. Путь сына стекольщика, именем Курт.

1.

— Память мне говорит — будь тверд, а судьба говорит иное. Я устал. Сегодня к ночи мне не дойти до Геттингена, а ночь будет дождлива и пасмурна. О, сын стекольщика, будь тверд в испытаниях.

Так он говорил с горечью, и по дороге гулял ветер, а на небе зажигались звезды.

— Курт, если даже ты встретишь крестьянскую повозку, то никакой крестьянин не позволит невидимому человеку отдохнуть на своей повозке. Точнее: когда неловкий человек загораживает собою свет, нужный для работы, ему говорят: — отойди, ты не сын стекольщика.

Он шел неутомимо и к ночи пришел в Геттинген и, проходя через городские ворота, повторял со вздохом:

— Память мне говорит — будь тверд, а судьба говорит иное.

2.

В Геттингене философы не живут. Живут мастера, подмастерья или просто почтенные бюргеры, и к философии у них наклонности не имеется. День за днем проходит незаметно, и если бы не часы, то геттингенцами вовсе не примечено было бы время.

Фрау Шнеллеркопф содержательница гостиницы на Шмиденштрассе, не однажды говорила своему мужу, что жизнь в Геттингене за делами продолжается не более, как час или два, на что Herr Шнеллеркопф отвечал глубокомысленно «ho» и смотрел на часы. Часы тикали, время шло предлинными шагами, сын стекольщика также шел предлинными шагами, покамест не постучался у дверей гостиницы.

Была поздняя ночь. Herr Шнеллеркопф уже спал, и его жена пошла отворить двери.

— Кто стучит?

— Я, — отвечал сын стекольщика, — сын стекольщика, уважаемая фрейлен.

— Я не фрейлен, — отвечала хозяйка, — что вам нужно?

— Переночевать в вашей гостинице, любезная фрау.

— Да, — отвечала хозяйка с достоинством, — фрау. Подождите, я зажгу свечу и отворю двери.

Она вернулась с зажженой свечей и отворила двери.

— Благодарю вас, — сказал сын стекольщика и ступил шаг.

— Боже мой, — закричала хозяйка, — да где же вы? Я никого не вижу.

— Вы вероятно страдаете глазами, — отвечал странник, оборотясь к ней, — впрочем, действительно меня трудно заметить. Вы совершенно справедливо отметили это печальное обстоятельство.

— Что такое, — говорила фрау, поводя вокруг свечею, — вы меня не испугаете. Я не пугливая женщина.

— Боже меня сохрани пугать вас, — отвечал сын стекольщика, — я человек грустного характера и тверд в испытаниях. Надеюсь, вы не будете возражать мне, что твердость есть одно из лучших качеств моего характера.

— Помилуйте, — возразила хозяйка, — твердость, конечно, качество, но вы явились сюда в столь странном виде…

— Теченье судьбы скрыто от людей, — в свою очередь возразил сын стекольщика, — но я уверяю вас, что я совершенно невиновен в том, что мой отец слишком любил свое ремесло.

— В таком случае я не могу пустить вас в мой дом, — продолжала хозяйка, по–прежнему размахивая дрожащей свечей в воздухе.

— Любезная хозяйка, — сказал сын стекольщика, — вы не можете уверить меня в том, что имеете столь жестокое сердце. Я очень давно в пути, я устал, и вы не можете оставить меня за дверьми вашего почтенного дома.

Фрау Шнеллеркопф задумалась.

— Хорошо, — сказала она, наконец, я провожу вас в комнату, но только, пожалуйста, с утра примите ваш настоящий вид.

— Увы, — отвечал странник, — увы, любезная фрау, вы никогда не увидите меня в моем настоящем виде, потому что я имею только один — ненастоящий — вид, и в нем я совершенно не поддаюсь описанию.

Фрау Шнеллеркопф проводила своего постояльца в отведенную ему комнату, пожелала ему доброй ночи и озадаченная этим странным происшествием, вернулась к мужу.

Herr Шнеллеркопф крепко спал, но разбуженный женой выслушал ее внимательно, сел на постели и сказал с сожалением: «ho».

3.

На утро сын стекольщика бродил по городу Геттингену, с печалью глядел вдоль узких улиц и снова говорил сам с собой.

— Я ищу осязаемое ничто. Оно не покажется на этой узкой улице. А если бы оно и попалось мне навстречу, я все равно не узнал бы его, потому что я его никогда не видел.

Он тихо шел, внимательно разглядывая почтенных бюргеров и полных фрау, что попадались ему навстречу.

— Курт, Курт, — снова говорил он, — на что ты тратишь свою злосчастную жизнь? День проходит за днем, минута отлетает за минутой.

Тут он наткнулся на седого старика с длинной палкой в руках, который шел по левой стороне улицы, высоко задрав голову и что–то пристально разглядывая на совершенно безоблачном небе.

— Невежа, — спокойно сказал старик, не опуская головы, — мерзавец, не уважающий старости и ученых познаний во всех областях науки.

— Простите, Herr, — отвечал сын стекольщика, несколько озадаченный, — но вы немного ошиблись в вашем, поразительно полном определении моего ума и характера. Мой характер имеет твердость во всех испытаниях жизни, а что касается ума то он проникает в самую суть человеческого познания.

— Не вижу, — сказал старик, еще выше задирая голову, — не вижу, ибо слежу невооруженным глазом за звездой Сириус, совершающей сегодня свой обычный путь по ниспадающей параболе.

— Не вижу, — в свою очередь ответил странник, в свою очередь задирая голову, — небо совершенно безоблачно и ясно.

— Что ты можешь увидеть, — с презрением отвечал старик–звезду Сириус можно увидеть лишь по личному с нею уговору.

— Если память мне не изменяет, — сказал сын стекольщика, — то кроме Сириуса по личному уговору можно увидеть Большую Медведицу и Близнецов.

— Левая лапа Большой Медведицы не поддается уговору, — с важностью продолжал старик, — что же касается головы и остальных лап, то ты не ошибся.

— Я не ошибся и относительно Близнецов?

— Что касается Близнецов, то это вопрос чрезвычайно спорный. На собрании астрологов в Бренне, Близнецы были признаны достойными уговора. Вообще же говоря, прохожий, ты можешь за мною следовать до вечера. Вечером я опущу голову, увижу тебя, и мы подробнее поговорим об этих занимательных вопросах.

— Я очень боюсь, — отвечал сын стекольщика, — я очень боюсь, любезный астролог, что меня и по уговору нельзя увидеть. Я в этом отношении гораздо неподатливее левой лапы благородного созвездия.

— Пустое, — сказал старик, — в твоей речи я замечаю логическую ошибку. Большая посылка не соответствует выводу. Ты не есть звездное тело. Следовательно, тебя можно увидеть без всякого уговора.

— Дорогой астролог, — возразил сын стекольщика, — я советую вам убедиться в истине моих слов вооруженным глазом. Что же касается вашего предложения пробыть с вами до вечера, то я не вижу в этом прямой необходимости. Я буду сейчас смотреть на Сириус, а вы смотрите на меня. Посмотрим, кто из нас скорее что–либо увидит.

— Бездельник, — возразил астролог, — не отвлекай скромного ученого, от его высоких занятий. К тому, же если бы даже я и пожелал согласиться с тобой, то я все равно не мог бы опустить головы, потому что у меня затекла шея.

Сын стекольщика прислонил к его глазам руку и сказал, смеясь: «Вот вам ясное доказательство моих слов» — и другой рукой с силой дернул его за бороду.

— Парабола! — закричал старик, — ты заставил меня упустить нисхождение!

— Я прошу прощения за мой дерзкий поступок, — отвечал сын стекольщика, — но взгляните на меня. Видите вы что–нибудь!

— Я ничего не вижу, — возразил астролог с спокойствием, — но не сомневаюсь, что мог бы увидеть тебя по уговору.

Вокруг них собралась толпа.

— Астролог Лангшнейдериус, повидимому, сошел с ума, — сказал один бюргер другому и выпучил глаза на астролога, — он стоит посреди улицы и разговаривает сам с собою двумя голосами.

— Астролог Лангшнейдериус, повидимому, сошел с ума–сказал второй бюргер третьему и так же выпучил глаза на астролога, — в его руках шляпа и палка, одежда наброшена на плечо, и он говорит сам с собой двумя голосами.

Но в это время виновники странного приключения последовали далее по Геттингенским улицам.

4.

— Если память мне не изменяет, — начал старик, когда они добрались до его дома и уселись в кресла, — то ты ученик знаменитого ученого и философа Гебера.

— Старик принимает меня за кого–то другого, — подумал сын стекольщика и сказал: — Точно, Herr Astrolog я ученик Гебера.

— Давно — ли ты оставил своего благородного учителя? — продолжал старик.

— Недавно, — отвечал странник с некоторым сожаленьем в голосе, — недавно, всего лишь года два тому назад.

— Года два тому назад? — вскрикнул астролог, — это странно. Гебер уже 8 лет как умер.

— Я не могу ответить на ваше ошибочное заключение — сказал странник, — потому что вы, несмотря на то, что я оказал вам уважение, которое я питаю ко всем лицам старческого или дряхлого возраста, повернулись спиной ко мне и к моему креслу.

— Странник, — отвечал астролог и на этот раз действительно повернулся к нему спиной, — тебе должно быть известно, что зрение у астрологов вообще не отличается остротою. Кроме того, тебе, как ученику Гебера, ведомы многие тайны нашей священной науки. Твое исчезновенье есть, конечно, прямое следствие занятий магией и астрологией.

— Не совсем, — отвечал сын стекольщика, делаясь вдруг необыкновенно мрачным, — не совсем. Мое исчезновенье есть прямое следствие слишком сильной любви моего отца к своему ремеслу.

— Непонятно, — сказал старик, — значит, твоему отцу были известны эти тайны?

— Мой отец, — начал сын стекольщика, — был стекольщик. А моя мать, дорогой астролог, была пугливая женщина. Он так любил свое ремесло, что каждую неделю выбивал все окна в нашем маленьком доме, исключительно для того, чтобы вставить новые стекла, а что касается будущего ребенка, то не хотел иметь никакого другого, кроме как в совершенстве похожего на свое ремесло. Не знаю, как это случилось, но родился я, родился сын стекольщика, и я родился, увы, совершенно прозрачным. Это обстоятельство однажды заставило моего отца вставить меня в раму. По счастливой случайности эта рама находилась в комнате доктора Иоганна Фауста, и вот так я познакомился с знаменитым ученым, который руководил мною во время всей моей дальнейшей жизни.

— Фауст? — сказал старик, — не помню.

— И он, любопытствуя, научил меня многим наукам. Я брожу по многим городам нашей страны, но через год я должен вернуться в Вюртемберг. До сих пор я не придумал еще каким путем итти мне к моему открытию.

— Что же ты ищешь?

— Осязаемое ничто.

— Осязаемое ничто? — повторил старик, — но что значит осязаемое ничто, и для чего ты его ищешь?

— Я ищу его, — отвечал странник, — для того, чтобы убедиться, что осязаемое ничто ничего не значит.

— Известно — ли тебе — с глубоким убежденьем начал старик, — что я теперь не только не знаю худ ты, или толст, высок или мал, но даже имеешь ли ты голову на плечах?

— Имею, — отвечал сын стекольщика, поднимая руку и ощупывая голову, — имею. Я ее осязаю.

— Осязаешь?

— Осязаю, — сказал сын стекольщика и задумался надолго.

Задумался и старик. Но они ничего не придумали, потому что пятый странник уже держал открытым ящик для кукол.

Вечером же старик сказал сыну стекольщика:

— В городе Аугсбурге живет некий Амедей Вендт. Явись к нему и скажи, что тебя послал астролог Лангшнейдериус, и он направит твои шаги по отысканию искомого.

5.

— В путь, в путь! По дороге ветер. С неба сумерки, и зажигаются звезды.

— Память мне говорит — будь тверд, — а судьба говорит иное.

Так он говорил, повторяя эти слова снова и снова, пока не добрался до города Аугсбурга.

Он долго искал Амедея Вендта в этом городе, но не нашел его, да и не мог найти, потому что Амедей Вендт родился ровно через 200 лет, после его путешествия.

Тогда он сел на камень и горько заплакал. А на утро он пустился в дальнейший путь.

6.

Из Аугсбурга в Ульм, из Ульма в Лейпциг, из Лейпцига в Кенигсберг, из Кенигсберга в Вюртемберг, из Вюртемберга в Шильду, из Шильды в Билефельд, из Билефельда в Штетин, из Штетина в Бауцен, из Бауцена в Штетин.

А когда он добрался до Свинемюнде, то оттуда прямо в ад, потому что хозяйка гостиницы в Свинемюнде сказала ему, что в аду есть осязаемое ничто. В аду такая мгла, что ее можно схватить руками.

Пятый странник захлопнул над ним крышку ящика и молвил.

— А вот.

Глава IV. Путь шарлатана Гансвурста.

1.

Дорога убегала под ногами осла, а он пофыркивал, поплевывал и бодро задирал морду в голубое небо. Шарлатан сидел, подпрыгивая, размахивал одной рукой, а другой придерживал у рта, свою огромную трубку.

— Куда я еду? — говорил он с печалью — никто не знает даже моего имени, а меня зовут Гансвурст, и я родился на два века позже моего Пикельринга. — Дымок вился за его головой, трубка хрипела и плакала, мимо уходили поля и кустарник, и леса, и бесплодные земли. Так он ехал много дней, осел его утомился и утомился он сам, когда однажды, поздней ночью, он добрался до города Данцига.

— Отворите, — закричал он, остановившись у дверей гостинницы на самой окраине города — отворите мне, я очень устал, и осел мой тоже устал. А ныне поздняя ночь, и уже пора отдохнуть в теплой постели от тяжелого путешествия.

Дверь отворилась, и он был в пущен в гостиницу. По дороге он поцеловал девушку, отворившую ему дверь, и сказал: — Девушка, я не должен бы был касаться тебя, но я знаю, что у тебя свежие губы, — и, добравшись до постели, тотчас свалился на нее и уснул.

Осла же отвели к другим ослам, и он там жевал жвачку и жаловался соседям на легкомыслие своего господина.

2.

Утром шарлатан откинул одеяло, сел на постели и принялся думать. Потом оделся и спустился вниз в общую залу, где топился камин и за столом сидели посетители.

Он тоже уселся и попросил себе кофе. Но у него не было, чем расплатиться, и он сказал девушке:

— Девушка, известно ли тебе, что у меня нет денег, чтобы заплатить за твое кофе?

— Кофе принадлежит моей хозяйке, сударь, — отвечала девушка, — а впрочем, сударь, вы, вероятно, шутите.

— А где же находится твоя хозяйка, девушка?

— Она еще спит, сударь, ее комната наверху.

— Но в это время хозяйка гостиницы, высокая и худая женщина, спустилась по лестнице вниз.

— Хозяйка, — приветливо сказал шарлатан, — известно ли вам, что у меня нет денег, чтобы заплатить вам за кофе, за ночлег и за корм моего осла?

— Ты не уедешь отсюда, пока не заплатишь денег, — отвечала, хмурясь, хозяйка, — или оставишь взамен денег своего осла.

— Лучше останусь, — сказал шарлатан. И остался.

Так он жил три дня и все думал, а на четвертый снова пришел к ней и сказал:

— Хозяйка, я уплачу вам все деньги, но прежде вы должны подарить мне помет всех ослов, что останавливались за это время в гостинице.

— Помет стоит денег, — отвечала хозяйка, — если я отдам тебе его, то к твоему счету придется прибавить несколько талеров.

— Хорошо! — вскричал шарлатан, — но вы должны провести меня в стойло.

И его провели в стойло.

— Ослы! — бодро закричал он, — ослы, помогите бедному страннику, помогите шарлатану Гансвурсту, у меня к вам нижайшая просьба.

Ослы подняли морды и очень дружно закричали в ответ.

— Ослы! — продолжал шарлатан. — Видит бог, я всегда любил вас, я всегда заботился о вас, и мой осел не замедлит подтвердить вам это. Я назвал его философом Кунцем — в честь философа Кунца, и вы видите, как он любит своего хозяина.

Философ Кунц фыркнул и в знак одобрения трижды поднял и опустил хвост.

— Помогите, — продолжал шарлатан, — мне нечем заплатить за ночлег и за корм — хозяйка повесит меня, если я не заплачу ей за ночлег и за корм, а я еще молод и хочу жить.

— Испражняйтесь! — вдруг закричал он с отчаянием в голосе, — я уже вижу, что ваш вчерашний помет не оправдал моих ожиданий.

Но ослы стояли неподвижно. И только один, самый молодой и глупый, поднял хвост, собираясь исполнить просьбу.

— Ну, ну, — говорил шарлатан, — ну, ну, понатужься, дорогой осел, помоги странствующему шарлатану.

И осел понатужился.

— Не то, не то, — закричал шарлатан, — не то. Золотом, золотом, не то. Золотом, усеянным драгоценными камнями. И когда он не увидел золота, то сел на землю и горько заплакал.

Горожане, девушки и посетители гостиницы стояли за его спиной и переговаривались о том, что шут должно быть сошел с ума и может натворить многие беды в гостинице.

— Сударь, — сказала давешняя девушка, сжалившись над ним, — сударь, пожалуйте в вашу комнату. Вы должно быть очень устали, сударь, от долгого путешествия.

Тогда он отправился в свою комнату и лег на постель.

И вновь прожил в этой гостинице три дня, и его перестали кормить, как других посетителей гостиницы.

Однажды вечером девушка пришла к нему и сказала:

— Сударь, вам нечем заплатить, но если вы честный человек, то я одолжу вам деньги.

— Девушка, — отвечал шарлатан, — когда–нибудь ты будешь жить в стеклянном дворце на берегу рая и ангелы будут прислуживать тебе золотыми пальцами.

Он крепко поцеловал ее в губы, а потом взял деньги и уплатил их хозяйке. На утро же вновь уселся на своего осла и отправился в дальнейший путь.

3.

Дорога убегала под ногами осла, а он пофыркивал, поплевывал и бодро задирал морду в голубое небо.

— Куда ты ведешь меня, пыльная дорога? — говорил шарлатан — на краях твоих уже нет кустарников и вдали не виднеется леса. Камни и пыль — куда я еду?

— В город Ульм, — отвечали камни, а пыль молчала и только кружилась вихрем под острыми копытами осла.

— Согласен, — вскричал шарлатан, и к вечеру ворота Ульма раскрылись перед ним.

4.

— Ну, — говорил он, проезжая по Ульмским улицам, — ну, умный странник, ну шарлатан Гансвурст, что ты придумаешь в этом городе, чтобы найти золотой помет. Доколе будут продолжаться твои странствия?

И он склонялся на шею своего осла в великой печали. Так он доехал до площади, слез с осла, привязал его к фонарю и уселся на крыльцо дома в глубокой задумчивости.

— Траузенбах — золотых дел мастер, — сказал над ним чей–то голос. Он поднял голову. — Никого не было вокруг.

— Траузенбах, Траузенбах, золотых дел мастер, — настойчиво повторил голос, и тогда он догадался, что это он сам в задумчивости произносил эти слова.

— И точно, — сказал он раздумчиво, — в городе Ульме проживает Траузенбах.

— Осел поднял морду.

— Золотых дел мастер! — вскричал шарлатан и снова задумался. Потом весело вскочил, сел на осла и поехал дальше по Ульмским улицам.

— Шут, — сказал ему пожилой бюргер, когда он остановился у небольшого домика, с твердым намерением найти в нем Траузенбаха, — шут, ты знаешь, что по закону вольного Ульма в городе может быть только один шут, и что всех прочих повесят на его воротах.

— Я кнехт, — с гордостью сказал Гансвурст, — я не шут. Я кнехт золотых дел мастера Траузенбаха.

— Ты — кнехт Траузенбаха, — с изумлением переспросил бюргер, — я очень хорошо знаю каждого из кнехтов Траузенбаха и могу поклясться, что не встречал тебя среди них.

— Пустое, — отвечал шарлатан, — пустое. И он поворотил осла.

— Подожди, — крикнул бюргер, — там ты не найдешь дома Траузенбаха, а что ты чужестранец, я вижу по твоему ослу. Зайди–ка в этот дом, не найдешь ли ты там того, кого ищешь?

Когда же шарлатан в\'ехал в ворота и слез с осла, бюргер позвал дочку и спросил у нее:

— Дочка, видела ли ты когда–нибудь этого человека среди моих кнехтов?

Девушка близко подошла к шарлатану.

— Мейстер, — сказал он, оборотясь к бюргеру, — простите мне, что я, только надеясь стать вашим кнехтом, уже назвал себя этим почетным именем.

— Хорошо, хорошо, — отвечал мейстер, — заходи, заходи в дом.

Шарлатан вошел в дом.

5.

На утро мейстер обратился к нему с такими словами: — ты хочешь быть моим кнехтом, а у кого ты работал до сих пор.

— У Агриппы, — отвечал шарлатан, — у философа Кунца и у Никласгаузенского проповедника.

— Как? — удивился мейстер, — я не знаю этих имен!

— Это были славные мастера, — промолвил Гансвурст, — они научили меня многому в нашем благородном мастерстве.

— Наше ремесло воистину благородно, — отвечал мейстер, а наш цех — это самый богатый цех в городе Ульме. Ты же славный парень, чужестранец, и ты будешь у меня первым кнехтом.

Так Гансвурст стал кнехтом у золотых дел мастера.

Он работал три или четыре дня, а потом явился к мейстеру и сказал:

— Мейстер я сыт и мой осел тоже сыт.

— Очень рад за вас обоих, — отвечал мейстер.

— Однако, — продолжал шарлатан, — чтобы стать мастером, нужно работать 9 лет кнехтом.

— Так, — отвечал Траузенбах, — 8 лет или 9 лет по соглашению.

— По соглашению, — сказал шарлатан, — или 5 лет или 4 года.

— Точно, — отвечал мейстер, — если одарить своего мейстера, то и меньше 8 лет.

— По соглашению — или два года, или даже один год, по соглашению, мейстер.

— Точно, — повторил Траузенбах, — все зависит от того, как одарить своего мейстера.

Потом они помолчали немного.

Кнехту не дают золота для работы, — думал шарлатан, — а если он сделает меня подмастерьем, то я утащу золото и накормлю им своего осла».

Он теребил свой клок в раздумьи и тяжком молчании.

— Имеешь ты чем одарить? — спросил Траузенбах.

— Имею, — отвечал Гансвурст, — мы можем заверить обязательство в магистрате.

И они заверили обязательство в магистрате на 50 талеров. Он сделался подмастерьем, а чтобы стать мастером, должен был выполнить образцовую работу.

6.

На другой день мейстер передал ему золото в своей мастерской.

— Ты сделаешь кольцо, — сказал он, — кольцо, а на нем герб свободного города Ульма: два орла, а между ними знамя, а на знамени — Stadt ohne FreihIit, Leib ohne Leben.

— Хорошо — отвечал шарлатан — я сделаю это, нибудь я странник Гансвурст.

На другой день с утра он отправился к своему ослу.

— Философ Кунц, — сказал он, — я придумал знатный способ вернуть себе власть синей, белой, красной, голубой и зеленой магии. Я размельчил золото в тончайший порошок — и ты с\'ешь его с хлебом, а в помете твоем я найду это золото.

Осел глядел на него жалобными глазами. А он смешал мякиш хлеба с золотым порошком и заставил своего философа с\'есть эту смесь. И осел с\'ел.

— Мейстер, — сказал Гансвурст, возвращаясь к Траузенбаху — к вечеру я отдам вам ваши 50 талеров и потом я подарю вам еще 50 талеров и ваших кнехтов я одарю, как граф, или как купец, который может купит целый Ульм.

— В добрый час, отвечал мейстер и поглядел на него очень внимательно.

А Гансвурст затанцовал на месте и снова отправился к своему ослу.

— Ну философ, ну дорогой осел, как ты поживаешь, ты перевариваешь его, а? Ты его перевариваешь, любезный друг?

Он прикладывал ухо к животу осла и слушал, как тот переваривал. Но когда он пришел к вечеру, то нашел простой ослиный помет и в нем не было золота и драгоценных камней. И тогда, горько плача, он оседлал осла и ночью бежал из города Ульма, оставив там мейстера Траузенбаха и своих кукол и все свои разбитые надежды.

Мейстер Траузенбах ругался день и ночь и снова день, куклы лежали спокойно в углу мастерской, а разбитые надежды побежали вслед за своим хозяином.

7.

Дорога уходила под ногами осла, а он пофыркивал, поплевывал и задирал морду в голубое небо.

— Теперь я одинок, — говорил шарлатан, — я потерял даже моего Пикельгеринга:

Мимо него проходили поля и леса и снова поля и бесплодные земли.

— Куда я еду? — говорил он с печалью, — куда лежит путь мой, в какие земли?

Дымок вился за его головою, прохожие чаще попадались по дороге и оставались позади его.

— В город Кельн, — отвечали придорожные камни, — в город Кельн.

И после трех дней пути он прибыл в город Кельн.

8.

Фонари погасли, потому что уже наступило утро, солнце встало над шпилем ратуши, а луна, бледная и печальная, спряталась за башнями церкви св. Цецилии.

Потом она побледнела еще больше, но Гансвурст в туманном свете был еще бледнее и печальнее.

— День встает, — сказал он, — день встает и ночь окончилась. А я — шарлатан и странник Гансвурст не имею чем прокормить себя и своего осла.

Осел услышал своего хозяина и закачал ушами.

Так они пробирались по Кельнским улицам, но на площади Гансвурст слез с осла и, припав к нему на грудь, стал рыдать столь громким голосом, что почтенная старушка фрау Гегебенфлакс даже подумала, что шведский король снова собирается на Пруссию с неисчислимым войском, а бородатый император потонувший в реке по несчастной случайности, встал уже из гроба, чтобы предотвратить грозные беды, что надвигаются на его милое отечество.

И фрау Гегебенфлакс послала служанку на площадь.

— Увы! — кричал шарлатан совершенно невероятным голосом, — увы, я гибну, или уже погиб; о, граждане города Кельна! Я не могу найти золотой помет, я не могу прокормить моего осла и ни один осел в целой Германии не желает помочь мне в моих несчастьях. Вот уже год, как я покинул Вюртемберг и вот уже скоро минет еще полгода, когда я должен буду вернутся туда с пустыми руками. — Увы! — возопил он снова — увы, с пустыми руками! А все другие верно нашли уже то, что они ищут. И схоласт Швериндох уже нашел дух для своего Гомункулюса, и сын стекольщика отыскал свое ничто, и доктор Фауст свой философский камень.

Так он рыдал горько, а осел качал ушами, переступал с ноги на ногу, или, оборотясь задом, помахивал хвостом над головой своего хозяина.

Тогда многие граждане Кельна покинули свои дома и собрались вокруг него, слушая печальную повесть о его бедствиях.

— Чужестранец, — сказала ему одна девушка, — что случилось с тобой? Ты проиграл деньги в тридцать один, или тебя покинула твоя возлюбленная? Если второе, то позабудь о ней и пойдем со мной. Я тебя утешу, чужестранец, хотя волосы твои рыжего цвета, а ноги напоминают палки.

— Нет, девушка, нет, — отвечал шарлатан, — нет, меня не покинула моя возлюбленная, но я не могу найти золотой помет осла, и приближается срок, когда я должен буду вернуться в Вюртемберг с пустыми руками.

— Гансвурст, — сказал ему один гражданин (он тотчас узнал в нем своего Пикельгеринга). — Пойдем со мной, я укажу тебе верный путь, чтобы отыскать то, что ты так долго ищешь.

Они покинули площадь и втроем направились дальше по улицам Кельна.

— Направо за углом этой улицы, — сказал Пикельгеринг, — живет аптекарь Трауенбир. Он даст тебе такое снадобье, от которого философ Кунц начнет испражняться золотым пометом.

— Я не верю тебе, — вскричал шарлатан, — но он слушал внимательно.

— Ты пойдешь к нему, — продолжал Пикельгеринг, — и скажешь ему, что я прислал тебя за корнем готтейи. И когда он даст тебе этот корень, то ты заставишь своего осла с\'есть этот корень.

— Как, — вскричал шарлатан, — корень готтейи? Но, обернувшись, он не увидел Пикельгеринга, и только ветер кружился вокруг него и насвистывал в уши непонятные песни.

На утро он отправился к аптекарю Трауенбиру и, придя, увидал маленького человечка в длинном сюртуке, с большой головой.

— Сударь, — начал он, — вы — аптекарь Трауенбир?

— И не только аптекарь — ответил маленький человечек с необыкновенной быстротой набивая нос табаком, — а также доктор естественных наук, философии и алхимии, магистр университета в Лейпциге, цирюльник в Аугсбурге.

— Сударь, — перебил его шарлатан, с вежливостью поддавая воздух рыжим клоком, — ваши многочисленные достоинства поддерживают во мне счастливую уверенность в том, что вы поможете мне найти выход из всех моих злоключений.

Аптекарь, магистр, доктор и т.д. поднялся на ноги и с любезностью во всех движениях тела сунул табакерку к самому носу шарлатана.

Странник с вежливостью отказался и, закурив трубку, рассказал аптекарю о всех своих бедствиях. И аптекарь слушал его, покачивая головой с сочувствием, а когда Гансвурст кончил, он вынес ему из задней комнаты корень готтейи…

И осел с\'ел его. А когда с\'ел, то взбесился и так ударил шарлатана копытом, что тому показалось, что он отправился прямо в ад за золотым пометом.

И пятый странник захлопнул над ним крышку ящика.

Глава V. Путь доктора философии и магистра многих наук Иоганна Фауста.

1.

Путь доктора Фауста был короче пути Швериндоха и короче пути шарлатана Гансвурста и короче пути сына стекольщика.

Вернувшись из магистрата, он уселся у камина в молчании. Но потом сказал:

— Вот слова моей молодости: — я бы море превратил в золото, если бы оно было из ртути. Я стар и дряхл. Минуло время, и я не нашел философский камень.

Звенели реторты. Он поднялся, зажег свечу и стал обходить свои приборы.

И это были первые века его путешествия.

2.

— Свинец — легкоплавкий, он — отец благородных металлов. Краску, которая окрасит жидкое серебро — неверную ртуть, назови философским камнем.

Он качал головой и шел дальше. Под ударами ног звенели реторты и колбы.

— Я стар и дряхл, глаза мои слабнут, голова седа — я не нашел философский камень.

— Металлы растут в земле, — сказала реторта, что стояла на краю стола, между горелкой и тонкой колбой. Она засмеялась и повторила: — Металлы растут в земле.

Но Фауст остановился молча и смешал вино с ядом.

И это были вторые века его путешествия.

3.